Петушиное

TW: упоминание серьезных увечий. Олег не сразу понял, что с Вадимом что-то не так. Они взяли здание в ходе очередного ожесточенного боя без серьезных потерь со своей стороны и уставшими были все: Джесс, закинув руку на плечо Шуре что-то негромко выдыхала возле его уха, от чего тот морщился, но послушно придерживал её, чувствуя, что девушка движется явно медленнее обычного, язык временами не слушается её, а значит и сил в ней осталось куда меньше, чем в нем. Вадим с Олегом шли чуть позади них и оба сжимали в руках автоматы. Вадик, однако, шел как-то неуклюже и постоянно сбивался с их общего ритма, пусть на лице его и играла триумфальная ухмылка, уже знакомая Олегу: он всегда так улыбался, когда всё проходило хорошо. Олег же, в свою очередь, никак не мог заставить себя так же относится к победам, ибо в голове постоянно всплывали жуткие сцены, оставшиеся за спиной. Олегу всегда тяжело давался сам момент убийства, особенно когда приходилось встречаться с противником глазами, ожидая увидеть ненависть или гнев, а читался в них в итоге только страх перед смертью. Такой же, как теплится в его душе. Такой же он иногда замечал у других наемников отряда, однако никогда не видел его ни у Джессики с Шурой, ни, особенно, у Вадима. Последний её будто бы не боялся вовсе и оттого ему частенько прилетело. Незначительно, так, для профилактики, чтобы не забывал о том, что он не всесилен не смотря на возможность отнимать жизнь у других. Это, кажется, мало на него действительно оказывало влияния, однако все равно продолжало неизменно быть. Переламывало ему пальцы, ноги с руками, зубы выбивало время от времени, но никогда не доводило до предсмертного состояния, грубо удерживало на грани. Наверняка Смерть была Вадиму чем-то обязана, иначе объяснить его выживаемость было тяжело: даже попадая почти в эпицентр взрыва он отделывался разве что вывихом, ну максимум трещиной в кости. – чего бровки нахмурил, Поварёшкин? Голос у Вадима был какой-то хрипловатый и надломленный, заставляющий Олега на него удивлённо повернуться и начать внимательно в лицо вглядываться, в попытке найти хоть один признак болезненности, дискомфорта, что отразился бы в мимике. Но нет. Ничего такого он не видит. Зато, как оказалось, только сильнее хмурится, вынуждая Вадима насмешливо ткнуть его автоматом в бок. Это чуть отрезвляет. Олег вымученно улыбается в ответ и вдруг отвечает Вадиму таким же лёгким тычком. Вадим в ответ на секунду морщится, но тут же на лице его расцветает выражение скорее коварное. Будто за ним скрыть чего пытается. Хватается рукой за чужое запястье и крепко сжимает. Олег чувствует, что сжимать Вадим старается и в правду крепко, однако...получается у него чуть хуже обычного, даже не появляется желание зашипеть на него болезненно-недовольно и руку вырвать. Олег настораживается в этот раз сильнее прежнего и недоверчиво оглядев Вадима с ног до головы задерживает взгляд на свободной его ладони, что будто бы прикрывала от постороннего внимания часть камуфляжной формы под грудью. Странно. Жутко подозрительно. Зачем прикрывать ребра, если на нем и так бронежилет надет поверх формы? Вариант казался очевидным: так создавалось смутное ощущение того, что ты можешь контролировать болевые ощущения. Как схватится рефлекторно за ушибленное место или сунуть в рот обожжённый палец. Вадим замечает то, что Волков слишком уж долго смотрит на его ладонь и тут же убирает, рвано вдыхая. Улыбка с лица слетает. – чего нахмурился, Дракон? Почти цитирует Олег и Вадим сдается, слушается будто: задаётся сдержанным кашлем, прикрывая рот локтем, а затем сплёвывает на песок вязкую, красноватую слюну. Олег напрягает плечи и подхватывает Вадима, не давая ему согнуться пополам, укладывая его руку себе на плечи, через голову. Молча ведёт вперёд, махнув рукой обернувшемуся на звук кашля Шуре, мол, нормально всё. Дракону в лицо смотрит лишь раз, в самом начале уже совместного пути, одним взглядом обещая: без лишнего внимания провести постараюсь, никому не раскрою слабость твою. И Дракон понимает, ухмыляясь устало и чуть сильнее на Олега опираясь. И позже, держа его за запястье уже в лазарете, с перемотанной через руку грудью и всё ещё затрудненным дыханием после, как оказалось, перелома ребер и пробития правого лёгкого, смотрит на него глазами своими наглыми, в серости которых плещется благодарность.