Клятвы и прочие обещания | Vows and Other Promises

Музыка к главе: Flying - James Quinn

      — Просто открой глаза, Грейнджер.       — Не хочу.       Она, честно говоря, не помнила, как ему удалось убедить ее, что полетать на его метле — какой бы дорогой она ни была — было хорошей идеей. Все, чего она хотела — это немного пространства, отвоеванного у всего этого хаоса, который творился вокруг них: пятидесятого черновика заурядного плана Рона и Гарри заманить Волдеморта в ловушку, нервных поцелуев украдкой в темных коридорах с Драко, попыток скрыть их отношения от ее друзей, от его друзей, от нее самой. Ей просто нужно было ненадолго сбежать от всего этого, и было бы достаточно прогуляться до ближайшего утеса, но Драко настаивал.        Почему она согласилась? Почему он был так убедителен?       Глаза Гермионы были крепко зажмурены, лодыжки скрещены в замок. Ручка метлы из тончайшего ясеня была отполирована до такой степени, что почти выскальзывала из хватки потных ладоней. Все это, несомненно, угрожало ее безопасности. Она почувствовала, как Драко изогнулся, отворачиваясь от нее. Метла слегка покачнулась под ней, но этого было достаточно, чтобы ее желудок сделал кульбит.       — Драко! — пискнула она.        Он усмехнулся и просунул колено между ее ног, чтобы удержаться на педали. Она клещами вцепилась в его ногу.       Он хмыкнул.        — Мерлин, Грейнджер, почему у тебя такие острые коленки?       — Не искушай меня ударить ими по мишени у тебя между ног, — огрызнулась она.        Гермиона услышала, как он поморщился и весело рассмеялся.       — Хотел бы посмотреть, как ты попытаешься это сделать, милая.       — Спусти нас обратно, и я с радостью покажу тебе.       — Хитрая, — она услышала улыбку в его голосе. Ну хоть кто-то получал удовольствие от ее страданий.        Теплая, ободряющая рука мягко легла на ее предплечье.        — Давай же. Взгляни хотя бы разочек.       — Нет.         — Грейнджер.       — Малфой.       — Гермиона, — он понизил голос на октаву. Тембр стал густым, как мед. Она почувствовала, как ее имя пронеслось по запястью, проникая в самое сердце, в самую ее суть. Гермиона. — Посмотри на меня, — протяжный шепот со вкусом дубовой дымки.        Он наслал на меня империо, подумала она, когда ее веки чуть приоткрылись.        Его безупречно голубые глаза мягко приветствовали ее, пряди светлых волос развевались на ветру, а на губах играла очаровательная мальчишеская улыбка. Он вдохнул, слегка приподняв брови, жестом приглашая ее сделать то же самое. Она вдохнула прохладный, бодрящий воздух. Он выдохнул, и она последовала его примеру. Ее тело расслабилось, когда она почувствовала, как тревожный стук ее сердца замедлился до размеренного вальса. Он склонил голову с едва заметной гордой ухмылкой.       Она медленно всмотрелась в его лицо, затем перевела взгляд на замок — гобелены насыщенных розовых и оранжевых тонов танцевали на каменных стенах, витражи отбрасывали радужные фракталы, которые лениво мерцали сквозь туман. Красивые шпили башен тянулись к небесам, прячась в их сонной мякоти.        Было тихо. Так, что закладывало уши.       Тишина просачивалась в сознание и отгоняла непрекращающееся журчание мыслей. Тишина стояла такая, что заставляла время остановиться, заставляла забыть, заставляла вспомнить, заставляла понять.       — Лучше?       Ее глаза вернулись к улыбающимся губам. Его голос был густым гулом, сгущающим воздух, приправленным мускатным орехом и карамелью, липкой и сладкой. Это было притяжение сильнее гравитации, разрушительнее погибающей звезды, коллапсирующей саму себя, глубже космической пропасти, поглощающей время, пространство и кислород, которым она дышала.        Она чувствовала себя заземленной. Привязанной к якорю, который парил в сотне футов над озером под ними. Якорь, что крепко обхватывал ее запястье. Как будто она никогда раньше не знала, что такое твердая земля под ногами. Как будто земная твердь могла рассыпаться и разверзнуться, а она все равно чувствовала бы, как трава щекочет пальцы. Он лишил ее возможности дышать, и все же она почувствовала, как ее легкие вновь наполняются кислородом.       — Я люблю тебя, — сказала она, затаив дыхание.       Затаил его и он.

***

        Ее слова гулко отдавались в его барабанных перепонках. Мысли о ней внезапно оборвались, повисли в воздухе, шепот пронесся по ветру, мягко вибрируя на его коже. Слова, которые он слышал только от одного человека, от той, за кого он отдал бы жизнь — за которую уже отдал. Слова, которые, как ему казалось, он больше никогда не услышит. Слова, которые терпеливо щекотали его язык, но так и не смогли вырваться из легких.       Он согнул колени, скользя вдоль метлы, ближе к ней, к ее теплу. Она ослабила хватку на «Молнии», ее руки потянулись к краю его рубашки. Драко скользнул рукой вверх по ее руке, под рукав, по мягкой коже под его шершавыми пальцами. Он поймал ее губы своими, целуя ее медленно, под стать тихому размеренному биению сердца. Их шепчущие движения были легкими, как перышко, словно его грудь безмятежно парила в облачном небе. Гермиона гладила его грудь, воротник, шею, волосы. Худые колени разжались и расслабились, зажатые между его собственными. Ее дыхание стало глубоким, наполненным ароматом жасмина и цитруса.       Это был покой. Это было блаженство.       Затишье перед бурей.       Сладкий трепет в его животе перед тем, как все рухнет потоком, который он не сможет контролировать.       Он забрал кислород, которым она дышала, забрал огонь из ее вен, забрал ее бьющееся сердце и заполнил пустоту в своей груди ее существованием.       Он забирал и забирал, потому что ему больше нечего было отдавать.       Она знала это, и все же любила его.       Он прижался своим лбом к ее. Хватка Гермионы на нем ослабла, ее тело совсем расслабилась, когда она встретилась с его взглядом — тоскующим. Любящим.       Теплые карие глаза на фоне холодных серебряных.       Она была такой нежной и чистой. Он же — весь в острых углах и подтеках.       И все же она любила его.       Как она могла любить его.        За что она могла любить его.       — Почему? — прошептал он.       Она тихо улыбнулась, и между ее бровями пролегла небольшая удивленная морщинка.        — Думаю, совершенно очевидно, почему.