Одной цепью

Одни слова для кухонь, другие — для улиц,

И я держу равнение, даже целуясь.

Наутилос Пампилус — Скованные одной цепью

Антон откидывается еще дальше на спинку кресла, скрещивает на груди руки и сжимает в полоску губы, глядя куда-то в угол — невербалика считывается на раз-два, Арсений прав был, говоря про открытую книгу, но прятать эмоции сейчас особого повода нет. Антон злится и не видит причин это скрывать. — Поэтому да, обжимания на сцене сокращаем максимально, шутки с намеками тоже, взгляды… — Стас чешет затылок. — В целом, хер с ними, со взглядами, но вы хотя бы попытайтесь. Арсений фыркает и разочарованно качает головой. В офисе будто бы разом становится темнее и нечем дышать. — Пацаны, это серьезно. В таком мире живем, не мне вам объяснять. Антон взрослый и все понимает. Правда понимает. Но сейчас Антон очень хочет послать Стаса нахуй. Страна никогда не была особо радушной к геям, и общенациональная гомофобия прогрессировала из года в год, но недавний закон стал буквально последней каплей. В день, когда его приняли, Антон вернулся после съемок домой и стоял на балконе часа два, просто выкуривая одну за другой и залипая в никуда. Было морозно, но в моменте это не казалось чем-то важным. Будь Арс дома, наверняка встал бы рядом и накинул на плечи одеяло, не слишком доверяя тонкому пледу, но тот умотал в Питер на репетицию пьесы, и спасать от пневмонии было некому. Ну и ладно, ну и пускай. Антон не мог сказать, что ему грустно. Обидно — да, тем детским и жгучим чувством, когда другим можно, а вот тебе — нельзя, но точно не грустно. Он не нуждался в утешении и словах поддержки, обещаниях, что все наладится или хотя бы не станет хуже. Принятие закона было очевидным и не вызвало особых эмоций, кроме, разве что, усталого раздражения, но на этом все. Антону было просто никак, словно пространство балкона отгородило его от той реальности, где однажды тебя посадят за любовь, и оставило лишь эмоциональный вакуум. А вскоре начались чистки. Сначала о них говорили лишь на уровне слухов, мол, на федеральные каналы обратят особое внимание, а потом к некоторым ребятам появились вопросы, стали рассылаться письма сверху, а с места ведущей одного из шоу убрали девчонку, когда-то выложившую фотку с радужным флагом в Инстаграм. И теперь это коснулось их: пришел Стас, с которым какой-то знакомый знакомого по секрету поделился, что на очереди СТС. Так они и оказались здесь. — Ты действительно думаешь, что кто-то будет проверять даже концерты только из-за того, что наше шоу крутят по телеку? — Арс выгибает бровь, иронизирует, но Антон знает, что за этим стоит. Их реальность настолько абсурдна, что если не отшутиться, то точно поедет крыша. Юмор всегда делал происходящее чуть более выносимым. Юридически это называлось «разноплановой проверкой», но суть от этого не менялась. Тем, к кому появлялись вопросы, присылали угрожающе-официальные предупреждения, некоторых даже вызывали на беседу, и все это не казалось чем-то особенно страшным, если бы не заканчивалось одинаково: ребят, положивших жизни на то, чтобы построить карьеру и стать кем-то значимым, заносили в условный список нежелательный персон, которых убирали с проектов и с которыми резко переставали работать рекламодатели. Почему-то. — Я не думаю, Арсений, я знаю, — Стас устало хмурится. Новость стала неприятной для всех. — На ближайшем концерте осторожнее, окей? — Да поняли уже, — Антон встает с дивана, за годы работы в офисе ставшего уже привычным, и грозовой тучей идет к дверям. Курить. Поразительно, но Антон реально думал, что если работать на какой-то крутой работе, то все вокруг тебя будет дорого-богато, но реальность и тут опрокинула его вверх дном. Вернее, не так: в офисе были и покерный стол, и новенькая плазма для плойки, и даже вполне сносный кофейный автомат, но задний двор выглядел в точности так же, как и в любом другом уголке необъятной родины. Антон как раз выдохнул облако дыма, позволяя контейнерам, до которых никак не доберется мусоровоз, раствориться за серым маревом хоть на секунду, когда подошел Арсений. Тот дал ему фору минут в пятнадцать: Антон не ошибся бы, если бы сверился с часами. Это была какая-то совершенно особенная черта Арсения. Он производил впечатление батарейки дюрассел, причем неприлично шиложопой батарейки, но умудрялся оставаться внимательным и понимающим. Поначалу это пугало, потому что Арс замечал за ним вещи, которые Антон сам о себе не знал, а потом настигло осознание, какой же это джекпот. Потому что ни в одной из вселенных Антон не смог бы объяснить, что в момент раздражения ему нужно дать время побыть в одиночестве и просто потупить в пространство. Эмоционально отстраниться от происходящего хотя бы ненадолго. И Арс это знал. Одна из миллиона причин, почему Антон ему благодарен. Достать бы язык из задницы и назвать хоть одну вслух. — Девочки сказали, там по рекламе что-то утвердить надо, есть минут сорок свободных, — Арсений говорит это откуда-то из-за плеча, но Антон пока не готов поворачиваться к нему лицом. Такая тупость. Они видели друг друга во всех состояниях и с самых мозговыносящих ракурсов, а за Антоном до сих пор тянется шлейф воронежского воспитания и выжженных в подсознании стереотипов. Ему абсолютно нормально позволить снять с себя все, но посмотреть в глаза в момент слабости — увольте. — Главное, заказчики сами протянули, а потом недовольные будут, что сроки горят. Наши злые все, правят там что-то экстренно. Антон снова затягивается, концентрируясь на чужом голосе и не реагируя ни на что больше. Арсений звучит негромко и спокойно, дает чужой нервной системе передышку, сам о том не подозревая. В такие моменты это именно то, что нужно: позволить отвлечь себя какой-то неважной болтовней, сместить фокус внимания. Психоаналитик говорит, что наша жизнь — это то, на что мы реагируем. Антон вдавливает бычок в стену и выбрасывает в урну, сужая сознание до одного источника позади. — Антон? — Арс прижимается со спины и обнимает, укладывая руки где-то на животе поверх наполовину застегнутой ветровки. Август радует теплом, но ближе к вечеру становится прохладно, поэтому лучше надевать. Организм в последнее время редко прощает переохлаждения и слишком быстро превращает их в простуду. Но сейчас хорошо. Даже с задувающим в душу ветром. — Лучше? — Антон шумно выдыхает, чувствуя, как чужой нос скользит ему по загривку, и переплетает их пальцы. Они никогда не смогут сделать так, выйдя на улицу полностью, а не стоя под козырьком курилки, не просматриваемом из офисных окон или камер. Не возьмутся за руки посреди Москвы, а не где-то загородом, где нет сети, а из освещения — максимум костер. Не поцелуются прилюдно, позволяя себе что-то откровеннее сцепленных мизинцев или коротких объятий в компании самых близких друзей. И Антон взрослый, он правда все понимает. Уродливая реальность не возникла вокруг них по щелчку, она строилась по кирпичику год за годом, а потому они с Арсом знали, на что шли. Знают и теперь, и Антон старается не думать о чем-то свободном и несбыточном, навеянном кинематографичным западным побережьем, но иногда не успевает совладать с собой и получается то, что получается. — Пошли бы они все нахуй, Арс, — он разворачивается в объятьях и утыкается носом в шею, родную и теплую, пахнущую каким-то приятным одеколоном. Чувствует ладони, гладящие по лопаткам, и прижимается ближе. — И Стас, и канал, и эти, сверху. Долбоебы, блять. Туда же хочется послать собственную привычку закрываться или отшучиваться в моменты уязвимости, избегать откровенных разговоров и сниматься до непроходящей мигрени, лишь бы не думать и не анализировать. За годы отношений стало проще, но какой-то неуловимый внутренний барьер остается до сих пор и не дает полностью расслабиться, шепчет, что тридцатилетнему мужику не положено распускать сопли в объятиях другого взрослого мужика. Он — скала, он — кремень, он — сердечный приступ в сорок, если не перестанет подавлять эмоции и не научится говорить прямо. Но обычно Антон держится. Скуривает существенно больше, чем стоило бы, но держится, а вот сегодня внешний мир его догоняет, и Антон больше не может. Ему нужно. Очень нужно. Необходимо для дальнейшего существования. Он подается ближе, сцепляя руки за чужой талией и притягивая к себе вплотную, и оставляет сухой поцелуй на шее Арсения, будто убеждаясь, что тот и правда тут. Не умчался на фотосессию, не готовится к спектаклю и не ведет мероприятие, а правда стоит здесь, гладя по спине и становясь незыблемым оплотом чего-то стабильного в ежедневно меняющемся мире. Антон не знает, какой будет реальность, когда он проснется завтра утром, но если в ней останется Арсений, сонный, со спутанными волосами и розоватым следом на щеке от подушки, то она окажется не так уж плоха. И Антон будет готов в ней жить, хлюпая сладким чаем и наблюдая за чужими сборами на пробежку. — Не верю, что говорю это, но в этот раз проблема не в Стасе, — Арсений касается его волос, когда Антон отрывается от шеи и потирается носом о щеку. — Не он эти законы придумывает. В таких мелочах интимного больше, чем в самом страстном сексе, самых грязных шутках и самых голодных взглядах. И иногда Антон думает, что хочет именно этого: короткого поцелуя в щеку в дверях их съемной квартиры, где они обязательно встретятся ближе к вечеру, стикера на холодильнике с напоминанием заказать что-то к ужину, общего гардероба и гневного «Шаст, козел, блять, опять умотал в моих трусах» в телеге, за которым обычно следует игривое «Ну ниче, помогу потом снять))». Воронежская натура протестует, вопит, что так нельзя, слишком приторно, не по-мужски, по-гейски, а потом Арс прижимается во сне, или приносит чай, когда Антон решает доспать еще хотя бы минут пятнадцать, или просто сидит на соседнем стуле, со сложным лицом утыкаясь в телефон, и Антон забивает на все, чему его учили, потому что чувствует, что да, вот оно. Внутри горит, чешется, скребется на свет эта правда, такая сентиментальная и постыдная, но он глушит ее каждый раз, позволяя себе отключить мозг только в постели, когда излишнюю лирику прощают нагота и пульсирующий оргазм. — Ты хочешь поговорить о Стасе сейчас? — его постепенно отпускает, и Антон чуть склоняет голову, глядя на Арса игриво, с легкой улыбкой. У того уложенные для кадра волосы, мелкие морщинки, ничуть его не портящие, и очевидное облегчение во взгляде. Антону неловко за эту заботу, хочется закатить глаза: да нормально все, забей, просто накатило в моменте что-то, но он решает в кои-то веки заткнуть и свое консервативное провинциальное нутро, и тревожную голову, чтобы просто сделать то, что хочется. Он целует Арсения в губы, сначала коротко и осторожно, будто решая что-то для себя, а затем смелее, с языком, так, чтобы рука, до этого ласково гладившая по голове, начала чуть тянуть короткие волосы. Они никогда не целуются даже при близких друзьях: те понимают и принимают, конечно, за что им благодарны невероятно, но с чужим пониманием перебарщивать не хочется. Поэтому позволяют себе такое только дома, где хорошие стены и всегда закрытая изнутри дверь, или в пустых коридорах, где приближение посторонних слышно заранее. Арсений гладит его по щекам, и Антон углубляет поцелуй, чуть потираясь, на что тот смеется и чуть отстраняется. — Тих-тих, ну ты чего? — у самого в глазах черти пляшут, от Антона такое не скроешь. Он смахивает чужую темную прядку, упавшую на лоб, и коротко чмокает в нос, отчего Арсений розовеет скулами. У Антона сложные отношения с нежностями: он вроде и не против, может выдать что-то такое под настроение, но редко инициирует сам, если они не в постели. Это кажется неуместным, слишком очевидным, таким, из-за чего хочется сжаться и сильно-сильно надеяться, что вторая сторона ничего не заметила. Арсений понимает, не нагнетает, не акцентирует внимание и, кажется, искренне радуется тому, что Антон может ему дать, но явно удивляется такому порыву сейчас — ранним вечером, в повседневной обстановке, в незапланированном перерыве между съемками. Антон наблюдает за чужим румянцем, за чуть завившейся на конце прядкой и яркими голубыми глазами, такими красивыми и необычными, что не веришь сперва, и чувствует, как внутри собирается паззл. Потому что ну а не похер ли? Не сегодня так завтра кто-то увидит что-то лишнее и им придется валить: с канала ли, из страны — разберутся в процессе, и решать они это будут вместе, потому что порознь — никак, пробовали, не получилось. Счастья в этом нет. И если за годы стало очевидно, что дальше — только вместе, они связаны, скованы одной цепью, то имеет ли смысл бесконечно останавливать себя, ограничивать, тормозить, когда изнутри рвется, бить по рукам, когда этими руками хочется касаться, сжимать, обнимать. Дарить всю ту необъяснимую нежность, которая так долго сидела под ребрами и не находила выхода. В конце концов, любить им уже запретил закон. Может, хотя бы не запрещать это себе самому? — Арс… — Антон выдыхает шумно, глядя в лицо напротив. Фиксирует родинки, зацелованные губы, нос кнопкой, блестящие глаза — как он мог молчать так долго, имея возможность засыпать и просыпаться с этим удивительным человеком под боком? — Арс, ты знаешь, я пиздец как тебя люблю. Арсений моргает, опешив, смотрит встревоженно. Антон хочет ударить себя чем-то тяжелым по лбу. Насколько редко надо признаваться в чувствах прямо, — трезвым, не на эмоциях, без очевидного подтекста, — чтобы любимый человек реагировал вот так? Антон гладит чужие щеки и повторяет в след за психоаналитиком в своей голове: жизнь — это то, на что мы реагируем. Он кивает сам себе. Бороться с комплексами и застаревшими травмами сложно, но Антон будет стараться. Сделает все, даже позволит себе уязвимость, но не превратит свою и чужую жизни в один бесконечный процесс торможения, когда стопоришь любую свою яркую реакцию или рвущуюся наружу мысль, боишься самого себя, жизни, потому что вдруг перебор, предел на шкале эмоций, вдруг почувствуешь что-то такое, чего не вынесешь, чего будет слишком много для тебя одного. Что-то, чему уже не сможешь сопротивляться, от чего не закроешься. — Я тоже тебя люблю, — Арсений шепчет куда-то в губы, так тихо, почти не слышно, но Антон различает каждый звук. Он чувствует, как его гладят по волосам, — а ведь возмущался, козел, что кудри отстриг! — обнимают крепче, покрывают поцелуями лоб и щеки, отчего хочется смеяться, и Антону хорошо. — До дома-то дотерпишь, ковбой? — Арсений кивает вниз, туда, где ветровка почти не прикрывает ставшие тесными джинсы, и улыбка прорывается в его голос. Антон дотерпит. Он прижимается теснее, мягко целует в губы и прячет лицо в изгибе чужой шеи. До съемок рекламы остается минут десять. Он прикрывает глаза.

***

Дома верхний свет решают не включать: лампы будет вполне достаточно. Желтоватый полумрак торшера освещает гостиную, «Алиса» ставит что-то ненавязчивое на фон, и Антон каждой клеточкой чувствует, как медленно расслабляется. — Минут пятнадцать еще, — шумит Арс из кухни, где слышны негромкий хлопок дверцы шкафа и звон тарелок. — Кайф, — отзывается тут же, смывая пену с рук и поворачиваясь к сушилке с полотенцем. Они заказали ужин, когда были еще в такси, — очередная гениальная идея Арсения в копилку многих — и теперь не рискуют сидеть голодными целый час. Антон гасит свет в ванной и шлепает в спальню, чтобы переодеться. У него тяжело с нежностями и словами любви, — бэкграунд, черт бы его побрал, не исчезает мгновенно даже в минуту катарсиса, — но вот забота кажется чем-то более понятным и выполнимым. Он достает домашние футболку и шорты не только себе, но и Арсу, а следом открывает форточку: тому часто сложно уснуть в непроветренном помещении, из-за чего на утро болит голова. Ты удивительный, — говорит Арсений как-то, — и любить умеешь так, что мне даже в голову не придет сомневаться. Антон так красиво формулировать не может, зато ему вполне по силам забрать с вокзала после спектакля, оставить Арсу последний кусок пиццы и даже в состоянии жесточайшего похмелья пойти курить на балкон, чтобы не раздражать дымом чужие чувствительные глаза. Он не видит в этом чего-то особенного и не считает себя таким внимательным партнером, какого Арсений стопроцентно заслуживает, но тот улыбается смущенно, получая очередной анонимный букет алых роз или слыша «я захватил тебе тапочки», и кажется счастливым. Антон обещает себе стараться. Арс раскладывает по тарелкам их нехитрый ужин, привезенный из рестика неподалеку, и садится за стол, вдыхая аромат и блаженно прикрывая глаза. Тишина не давит совершенно, только расслабляет, и Антон отдается этому чувству тоже: где-то за окном шумят машины, не по-летнему прохладный ветер качает деревья, а здесь, в этих квадратных метрах, ни единого лишнего шороха, чужого голоса или привычной рабочей суеты. Ти-ши-на. Они не особо запаривались с наведением уюта в квартире: просто сняли ту, которая была в хорошем ЖК, не сильно далеко от работы, охранялась и выглядела симпатично. Антону, насмотревшемуся на свечки и статуэтки в прошлых отношениях, этого оказалось достаточно. Идея съехаться была спонтанной, не обдуманной совершенно, и пришла в один из тех дней, когда мыслей о далеком и несбыточном стало слишком много, а жизнь на два города показалась совсем невыносимой. Антон выпалил слова, словно держать их внутри было физически больно, под метрономом чужого дыхания вглядываясь в очертания зашторенных занавесок в питерской квартире, и не знал, какой реакции ожидать: происходящее между ними всегда казалось чем-то слишком хрупким, чтобы расслабиться окончательно. И вот теперь они оба здесь: Арсений аккуратно разрезает стейк, придерживая его вилкой, пока Антон просто уплетает бефстроганов, запивая его колой и наблюдая за человеком напротив украдкой. — Знаешь, — говорит, едва прожевывая, потому что уже не может молчать. Из него хлещет, выплескивается эта правда, и Антон впервые думает о том, что озвучить ее не так уж и страшно, — я никогда не задумывался раньше, как-то повода особо не было, но вот сейчас отчетливо понял, что хотел бы и дальше жить только с тобой. Они не клянутся друг другу в вечной любви и ничего не обещают, стоя под звездами, — не заведено, такое кажется чем-то вычурным, слишком неестественным для двух взрослых двухметровых мужиков, — но сегодня Антону хочется сказать именно это. Что любит. Ценит и благодарен просто безмерно. Что Арсений для него не просто партнер или коллега, а нечто вроде космической пыли, спрессованной в одного человека, красивого и удивительно смешливого как для сорокалетнего дядьки родом из Сибири. И что эту космическую пыль не получится принять как данность ни сегодня и ни через десять лет — так и продолжишь восхищенно смотреть, разинув рот, и пораженно хлопать ресницами. И что жизнь, может, и была бы куда понятнее и проще, но без нее, этой удивительной пыли, сублимированной в мягкую усмешку или кошачий прищур на любимом лице, уже не хочется. И не захочется, похоже, никогда. — Типа, знаешь, как у Нойза было: если бы мы не сошлись и не съехались в этой вселенной, то точно сделали бы это в другой, и так много раз, — продолжает, уже даже не пытаясь фильтровать, что говорит, — чтобы большая светлая квартира, пол с подогревом и эти твои кремы для лица на полках. — И патчи под глаза еще, — невозмутимо кивает Арсений, но Антон замечает тень от дрожащих ресниц на его щеках. — И патчи под глаза, — соглашается мягко, рассматривая привычную завитушку на челке и внутренне улыбаясь чужой привычке вытирать губы салфеткой после каждого укуса. Наверное, это просто какой-то странный день. Или странный год, вылившийся в Стаса, приносящего дурные вести. Или все сразу, за годы накопленное и разросшееся, что теперь никак не получается удержать в себе. Антон и не хочет. Он наблюдает за тем, как Арс закидывает тарелки в посудомойку, встает следом и тянет того к себе, целуя медленно и долго, так, чтобы плавилось и горело под ребрами. Лижет чужую нижнюю губу, зубами чуть прихватывает, углубляет поцелуй и толкается в рот, ловя стон Арсения всеми органами чувств сразу. Постель в спальне — огромная, что и ожидаемо для людей их роста, и они не устают проходиться по ее размерам каждый раз, но не сейчас. Сейчас Антон занят другим. Выцеловывает линию челюсти, гладит шею и плечи, потирается носом и затихает где-то в районе солнечного сплетения, ощущая ласковые поглаживания по голове и целый вагон сдерживаемых чувств, от которых хочется кричать, чтобы позорно не расплакаться. И этот вагон, очевидно, сбивает его на полной скорости, превращая мозги в кисель, а сердце — в фарш. — Арс, — целует смазано куда-то в грудь, оставляет ожогом, клеймом отпечатывает, — я очень сильно тебя люблю. И смотрит, наконец, в глаза. Не на теряющуюся в полумраке штору и не на дрожащие в предоргазменной неге бедра, говорит не в шутку, не играясь, а так, как есть. Со всей серьезностью и полным пониманием каждого произносимого слова. Как клятву, которую никогда не услышит из его уст ни один алтарь. — Шаст, — Арсений зовет тихо, нарочито настороженный взгляд не отводит, а у самого щеки горят, — мне стоит волноваться? — Дурак, — Антон фыркает ему куда-то в живот, готовясь стечь губами ниже, но его тянут наверх. И они, наверное, никогда не станут той клишированной парой, которая дает друг другу милые клички и спорит, кто кого больше любит, а еще совершенно точно не прогуляются за руки по ночной Москве, но сейчас, чувствуя, как Арсений тянется, ластится, каждым поцелуем мирит демонов в чужой голове, Антон выдыхает. И сколькими бы цепями их ни сковывал этот мир, ощущает себя безгранично свободным. Одной рукой касается начинающего колоться подбородка, другой скользит по груди с чувствительными сосками, дрогнувшему животу и напряженному члену. Арсений стонет ему в рот, подставляясь под ласку, но Антон отстраняется лишь на секунду, чтобы промычать в чужую шею что-то о том, как же он его сильно, а затем неаккуратно стягивает домашние шорты с чужих бедер. На Арсении ожидаемо нет белья. Когда только успел? Антон пиздец как его любит. Арс вцепляется ему в бока, гладит, скользит ладонями по напряженным мышцам спины, а Антон жарко дышит ему шею, оставляя влажные поцелуи и касаясь кадыка языком. Когда-то эти касания казались чем-то, до чего оба дорвались, к чему сбежали, оставив всех и все позади, но теперь все ощущается иначе. Медленнее, мягче, плавнее. Горячее настолько, что капельку пота, скользящую по чужому виску, хочется слизать. И настолько же нужно, потому что когда Арс нетерпеливо подается бедрами выше, а рука Антона ложится на чужой член, это вышибает у обоих мозги начисто. Рука касается головки медленно, осторожно, и доносящийся снизу скулеж возбуждает сильнее, чем можно было бы ожидать после нескольких лет отношений и почти года совместного быта. Арс тянется рукой в ящик за смазкой, — вот уж и впрямь самые быстрые пальчики на диком Западе, — щелчок, и Антон скользкой рукой сжимает их обоих, выпутываясь из домашних шортов и спущенного до колен белья. Сомкнутые пальцы ласкают головки, двигаются чуть по спирали, заставляя рвано выдохнуть, и Арс тянется ближе: не целует, но смазанно тычется носом куда-то в щеку, цепляясь пальцами за плечи и прижимаясь теснее. Бедра крупно дрожат, и в комнате будто бы разом становится жарче и горячее. Воздух искрит. — Я еще никогда и никого так, Арс, — шепчет, касаясь уха языком, и на чужой всхлип начинает двигать кистью резче и беспорядочнее. — Очень сильно, Арс. Веришь? И Арс верит, целуя влажную от испарины шею и скользя ладонями от лопаток к пояснице. Верит, сжимая задницу и подаваясь бедрами вверх. Верит, ловя темный от возбуждения взгляд и кончая в чужую ладонь. Антон двигается пару раз и догоняет следом, роняя голову куда-то на чужое теплое плечо. Шумно дышит запахом кожи пару минут и слепо тянется за пледом, укрывая обоих. Позже они дотянутся до салфеток, еще позже — может, даже до того самого западного побережья, в реальности не такого идеального, как в фильмах, но достаточно свободного, чтобы было проще дышать, переплетая пальцы с чужими. Или не дотянутся, оставляя этот ход себе из каких-то других вариантов. Но это потом. Антон закрывает глаза и оставляет на ключице Арсения сухой поцелуй. Доносящийся в форточку свежий ветер обещает со дня на день сентябрь.