Эй, Уизли!

На третью ночь Гарри не спал, потому что сама мысль о сне казалась почти оскорбительной, когда где-то в замке должна была появиться дверь, обещанная серебряными буквами, а древняя магия, которую они так и не поняли до конца, снова собиралась потребовать от них выбора. Он сидел в гостиной у почти погасшего камина и крутил палочку между пальцами, хотя сам прекрасно понимал, что дело было вовсе не в палочке, потому что дерево в руке теперь казалось скорее привычкой, чем необходимостью, а настоящая тревога жила не в ней, а в той едва заметной серебряной дрожи, которая время от времени проступала на коже у самых костяшек. Угли в камине тлели красным, едва живым светом, иногда тихо трескались и бросали на его лицо короткие вспышки, от которых очки на секунду становились похожи на две тёмные стеклянные щели, а сама гостиная Гриффиндора, обычно шумная, тёплая и до невозможности живая, сейчас казалась слишком большой для одного человека, который сидел в кресле и пытался убедить себя, что умеет ждать. Тишина здесь всё равно никогда не была полной: где-то наверху поскрипывали лестницы, за окном ветер цеплялся за башню, старые кресла у камина будто сохраняли тепло разговоров, которые давно закончились, но сейчас всё это звучало слишком далёким и чужим, словно замок осторожно отступил в сторону и оставил Гарри наедине с тем, что он не мог ни отменить, ни ускорить. Он сидел, чуть наклонившись вперёд, с палочкой в одной руке и другой ладонью, лежащей на колене, и смотрел на тонкий серебряный отблеск, который едва заметно дрожал на коже, слишком послушный и слишком привычный для магии, которую он ещё недавно не должен был даже понимать. Гарри медленно сжал ладонь, и свет исчез, но вместе с ним не исчезло чувство, что любое движение теперь стало важнее, чем раньше, потому что он обещал, и, что было гораздо хуже, обещал честно. Он не просто сказал Джинни то, что она хотела услышать, не бросил красивую фразу, чтобы выиграть спор и снова сделать по-своему, а действительно пообещал стараться, а значит, теперь любой серебряный отблеск на пальцах, любой импульс проверить, попробовать или понять самому превращался в выбор между тем, чтобы остаться одному, и тем, чтобы позвать, между тем, чтобы шагнуть первым, и тем, чтобы дождаться остальных. Гарри ненавидел, насколько сложными стали самые простые вещи. — Если ты сейчас скажешь, что просто проверял, я тебя ударю, — сказал Рон от лестницы таким голосом, будто сам был не рад, что не спит, но всё равно собирался стоять там до тех пор, пока Гарри не перестанет выглядеть подозрительно. Гарри поднял глаза и увидел Рона в пижаме под мантией, с растрёпанными волосами и выражением лица, в котором сонность, злость и упрямое беспокойство смешались так честно, что от этого стало одновременно легче и хуже. — Я не проверял, — сказал Гарри, убирая палочку на колено и стараясь, чтобы голос прозвучал спокойнее, чем он себя чувствовал. — Хорошо, — ответил Рон, подходя ближе и тяжело опускаясь рядом на диван. — Потому что Джинни ударит сильнее, а я хочу успеть первым, пока она не превратила тебя в учебный пример того, почему нельзя трогать древнюю магию без присмотра. Гарри тихо усмехнулся, но улыбка быстро исчезла, потому что между ними всё ещё оставалось слишком много того, что не решалось одной шуткой. — Ты всё ещё злишься? — спросил он, повернув голову к другу и заранее зная ответ, но всё равно нуждаясь в том, чтобы услышать его вслух. Рон откинулся на спинку дивана, посмотрел в камин и несколько секунд молчал, пока красный свет углей ложился на его лицо, делая выражение менее резким, но не мягким до конца. — Да, — сказал Рон, скрестив руки на груди и не пытаясь сделать вид, что всё уже прошло. — Но я всё ещё здесь, так что постарайся сегодня не заставить меня пожалеть об этом слишком быстро. — Постараюсь, — сказал Гарри, кивнув почти сразу. Рон повернул к нему голову и прищурился так, будто услышал в этом слове слишком много привычной поттеровской свободы для манёвра. — Не “постараюсь” так, как ты обычно стараешься, когда сначала обещаешь, а потом находишь героическую дыру в формулировке, — сказал он, ткнув пальцем в сторону Гарри. — А нормально, то есть без тайных планов, одиночных подвигов и выражения лица “я сейчас всё испорчу ради вашего же блага”. — Нормально, — повторил Гарри чуть тише, и на этот раз постарался вложить в слово не обещание победить, а обещание хотя бы не убежать вперёд. — Вот, — Рон чуть кивнул, будто поставил галочку в невидимом списке. — Уже лучше, хотя, если честно, планка у тебя была где-то под ковром. Несколько секунд они сидели молча, и это молчание уже не было таким злым, как раньше, но всё равно оставалось новым, потому что в нём была обида, которая ещё не ушла, привычка сидеть рядом, которая всё ещё держалась, и странное осторожное чувство, что дружбу не сломали, но теперь её придётся чинить не шутками и шахматами, а чем-то более честным. Из спальни девочек спустилась Гермиона, держа блокнот и палочку так, будто оба предмета были не школьными принадлежностями, а частью снаряжения для битвы с неизвестностью; волосы у неё были собраны кое-как, на щеке остался след от подушки, но глаза уже смотрели так, словно за последние пять минут она успела составить три плана, отвергнуть два и начать сомневаться в третьем. — Вы оба здесь, — сказала Гермиона, останавливаясь у последней ступени и быстро оглядывая Гарри с Роном так, будто проверяла, все ли потенциальные источники катастрофы находятся под наблюдением. — Хорошо. — Мы тоже рады тебя видеть, — пробормотал Рон, но всё-таки сел ровнее, потому что выражение лица Гермионы явно не располагало к долгим шуткам. — Рон, сейчас не время, — ответила Гермиона, открывая блокнот и проверяя первую страницу с таким видом, будто ночь обязана была развиваться строго по её записям. — Я уже понял, — сказал он, покосившись на её записи и чуть подавшись ближе. — У тебя лицо “сейчас будет древняя катастрофа по расписанию”, и это, между прочим, одно из самых страшных твоих лиц. — Очень точное описание, — сказала Гермиона, не споря, что напугало Рона, кажется, сильнее любого возражения. За ней появилась Джинни, и в руках у неё был цветок, уже не светящийся, не тянущийся серебряной нитью к кому-то из них, но всё равно заставивший Гарри сразу посмотреть сначала на белые лепестки, а потом на её лицо. Джинни заметила этот взгляд, конечно, заметила, потому что теперь между ними вообще слишком многое стало заметным, и чуть крепче сжала пергамент вокруг стебля; она была в тёплом свитере под мантией, волосы были собраны небрежно, но несколько рыжих прядей выбились у лица, и сонной она не выглядела — скорее так, будто тоже не спала, просто из упрямства не собиралась признавать это первой. — Не начинай выглядеть виновато заранее, — сказала Джинни тихо, остановившись у кресла и сразу встретившись с Гарри взглядом. — У нас ещё ничего не случилось, а ты уже выглядишь так, будто собираешься извиняться за то, что ещё не успел сделать. — Очень утешительно, — пробормотал Рон, поднимаясь с дивана и поправляя мантию так, будто это могло придать происходящему хоть немного порядка. Гермиона закрыла блокнот. — Пора, — сказала она, и от этого короткого слова гостиная сразу стала холоднее, потому что оно прозвучало не как приглашение, а как начало того, что уже нельзя отложить. Гарри поднялся, Рон рядом с ним поправил мантию, Джинни прижала цветок к груди, и в этот момент Гарри понял, что третья ночь началась на самом деле не у двери, не в коридоре и не тогда, когда серебряный свет снова покажет путь, а именно сейчас, когда никто из них уже не мог сделать вид, что не выбрал идти. --- Коридор на третьем этаже ждал их слишком спокойно, и в этом спокойствии было что-то почти обидное, будто замок, который две ночи подряд шептал, светился и менял собственные стены, теперь решил притвориться обычным, тёмным, каменным и совершенно ни при чём. Римус был уже там, стоял у стены чуть в стороне от того места, где две ночи назад проступили серебряные буквы, и держал палочку опущенной вдоль бедра; лицо у него было спокойным, но Гарри слишком хорошо знал это спокойствие, потому что оно не было отсутствием страха, а скорее привычкой держать страх аккуратно, чтобы он не мешал думать и не пугал тех, кто смотрит на тебя в ожидании ответов. Драко стоял рядом с ним, скрестив руки на груди, в идеально застёгнутой мантии и с таким выражением, будто был лично оскорблён тем, что древняя магия выбрала для события именно ночь, а Астория находилась чуть поодаль, у окна, и смотрела не на стену, а на людей, словно уже понимала, что самое опасное сегодня может быть вовсе не в камне. Когда они подошли, Драко окинул Гарри взглядом и тут же прищурился, задержавшись на его руках чуть дольше, чем было нужно для обычного презрения. — Ты выглядишь так, будто собираешься сделать что-нибудь героическое и плохо продуманное, — сказал Драко, скользнув взглядом от лица Гарри к его пальцам. — Впрочем, возможно, я просто наконец научился распознавать твоё обычное выражение лица. — Я просто пришёл, — ответил Гарри, останавливаясь рядом с Роном и стараясь не звучать так, будто уже защищается. — Для тебя это часто первый этап, — заметил Драко сухо. Астория тихо посмотрела на Драко. — Ты мог не приходить, — сказала она, чуть повернув к нему голову и говоря так спокойно, будто проверяла не факт, а причину. — И оставить Поттера без критически важного наблюдения? — ответил Драко, даже не повернув головы, но голос у него стал чуть жёстче. — Безответственно, неэстетично и, главное, совершенно небезопасно для всех, кто имеет несчастье находиться в радиусе его вдохновения. — Конечно, — сказала Астория мягко. — Именно поэтому. Драко сжал губы, но не ответил, потому что иногда молчание было единственным способом не признать, что кто-то попал слишком точно. В этот момент цветок в руках Джинни потеплел, и она почувствовала это первой: тонкое тепло в ладони, будто кто-то дохнул на лепестки изнутри, после чего серебряные прожилки вспыхнули не резко и не ослепительно, а тонко, почти осторожно, словно свет тоже не хотел пугать их раньше времени. Нить света потянулась к пустой стене, где две ночи назад появились слова, камень дрогнул, по нему прошла рябь, как по воде, и из серого холода медленно проступила дверь. Она была узкой, высокой и странно тихой, без ручки, без замка, без каких-либо привычных признаков того, что её можно открыть обычным способом; только гладкая поверхность, в которой серебряный свет двигался под камнем, как живая кровь под кожей, заставляла помнить, что перед ними не просто проход, а что-то, что ждало своего момента. На мгновение никто не сказал ни слова, даже Драко, и это молчание сделало дверь ещё страшнее, потому что она не выглядела как угроза, не скрипела, не шептала, не требовала, а просто появилась, будто всё это время терпеливо ждала, пока они придут. Гарри невольно сделал шаг вперёд, но Джинни схватила его за рукав раньше, чем он успел поднять руку. — Нет, — сказала она, резко удерживая его на месте и сжимая ткань так, будто рукав был последней разумной преградой между Гарри и очередным неправильным решением. Гарри повернулся к ней. — Я только хотел проверить, — сказал он, но даже сам услышал, как плохо это прозвучало в коридоре, где все присутствующие уже слишком хорошо знали цену его проверкам. — Ты всегда только хочешь проверить, — ответила Джинни, держа его крепко и глядя снизу вверх так, что спорить было почти невозможно. — А потом вокруг тебя летают осколки, стены светятся, древняя магия остаётся у тебя на пальцах, и Драко выглядит так, будто жалеет о знакомстве. — Я жалею, — вставил Драко, не отрывая взгляда от двери. — Видишь? — сказала Джинни, даже не обернувшись. — Не трогай дверь, пока мы не поймём, что она делает. Гарри посмотрел на её руку на своём рукаве, потом на дверь, потом снова на неё, и, к удивлению всех, включая, возможно, самого себя, опустил руку. — Хорошо, — сказал он тихо. Рон за их спиной выдохнул так, будто только сейчас вспомнил, что всё это время задерживал дыхание. — Вот это уже исторический момент, — пробормотал он, явно пытаясь не звучать слишком облегчённо. — Гарри Поттер увидел загадочную магическую дверь и не ткнул в неё первым же движением. Гермиона подошла ближе, но тоже не коснулась двери; она подняла палочку, провела ею в воздухе рядом с камнем, но не произнесла заклинание, внимательно следя за тем, как серебряный свет движется под гладкой поверхностью. — Она не реагирует на палочки, — сказала Гермиона, не отводя взгляда от двери. — И на Мэгиэл, судя по всему, тоже не должна, если всё, что мы нашли, верно хотя бы наполовину. — Подождите, — сказал Рон, нахмурившись и посмотрев на Римуса так, будто мысль пришла к нему внезапно и теперь срочно требовала проверки. — А если Римус не ключ? Римус повернул к нему голову. — Что ты имеешь в виду? — спросил он осторожно, и в голосе не было раздражения, только внимание человека, который уже понял, что Рон иногда замечает не то, что лежит на поверхности, а то, что остальные пропускают. — Ну… он услышал, он привёл, — сказал Рон, нахмурившись сильнее, будто мысль упрямо не хотела складываться в нормальные слова. — Но дверь всё время ведёт их, — он кивнул на Гарри и Джинни. — Значит, он не должен её открывать, потому что он не путь и не выбор, он свидетель. Римус замер, а потом медленно, почти с облегчением, выдохнул. — Свидетель, — повторил он тихо, словно это слово наконец поставило его на место, которое было не виной, а задачей. — Да, возможно, именно это я и должен был сделать. Дверь дрогнула, и серебряный свет на её поверхности сложился в тонкую линию, разделяя камень пополам, будто она услышала не заклинание, а правильное понимание. Гермиона подняла глаза. — Гарри, Джинни, — сказала она тихо, но так твёрдо, что никто не стал спрашивать, что именно она имеет в виду. Джинни не стала уточнять, потому что уже поняла, и Гарри, стоявший рядом, понял тоже. Они подошли к двери вместе: Джинни держала цветок в одной руке, второй коснулась холодного камня, а Гарри положил ладонь рядом — не поверх её руки, не впереди неё, не так, будто он открывает путь первым, а именно рядом. В этот раз действительно рядом. Свет вспыхнул, и коридор исчез. На мгновение они снова оказались там, в старом лабиринте, где воздух был тяжёлым, стены дышали чужой памятью, а где-то впереди слышался голос юного Римуса; Джинни увидела обрывок того коридора, где они бежали, увидела осколок зеркала, увидела собственные пальцы, вцепившиеся в руку Гарри так крепко, будто иначе мир снова разойдётся под ногами. Гарри тоже увидел, и она поняла это по тому, как он резко вдохнул, словно прошлое ударило его не картинкой, а ощущением. — Я могу закрыть это, — сказал Гарри, делая шаг вперёд, но Джинни тут же поймала его за руку, уже не за рукав, не за ткань, не за удобную границу, а именно за руку. Её пальцы вцепились в его ладонь так же крепко, как тогда, в прошлом, и от этого мир вокруг на секунду стал не менее страшным, но более настоящим, потому что теперь она держала его не потому, что падала, а потому, что не собиралась позволить ему снова решить всё одному. — Нет, — сказала Джинни, сжимая его пальцы. — Джинни… — начал Гарри, поворачиваясь к ней, и в его голосе уже было то упрямство, которое она слишком хорошо знала. — Не “Джинни”, — перебила она, сжимая его руку сильнее. — Ты опять хочешь сделать это один, потому что так проще, потому что, если что-то пойдёт не так, виноват будешь только ты, и тебе не придётся смотреть, как остальные стоят рядом. Гарри замолчал, а за их спиной, где-то очень далеко, Рон тихо выругался, но не вмешался, будто тоже понял, что это не тот момент, который можно исправить шуткой. — Мы вернулись вместе, — сказала Джинни уже тише, но каждое слово звучало твёрже предыдущего. — Значит, закрывать будем вместе, без твоего героического “я справлюсь” и без моего притворного “мне всё равно”. Гарри посмотрел на их сцепленные руки. — Я держалась тогда не потому, что магия заставила, — продолжила она, и голос у неё сначала дрогнул, но потом стал твёрже. — Я держалась, потому что хотела вернуться, потому что выбирала вернуться и потому что, как бы меня это ни бесило сейчас признавать, я не хотела отпускать тебя. Серебряный свет вокруг них стал мягче, будто древняя магия наконец услышала не страх, не сопротивление, не попытку удержать путь силой, а сам выбор, произнесённый вслух. Гарри поднял на неё глаза. — И я, — сказал он тихо. Джинни повернула голову. — Что “и я”? — спросила она почти шёпотом, хотя часть её уже знала ответ и всё равно боялась услышать его. Он сглотнул, словно эти два слова оказались сложнее любого заклинания. — Я держался не только за путь, — сказал Гарри, глядя на неё так прямо, что у Джинни перехватило дыхание. — Я держался за тебя, потому что если всё вокруг рушилось, ты была единственным, что я не хотел потерять. Джинни не ответила сразу не потому, что не знала, что сказать, а потому, что в груди стало слишком тесно, и если бы она сейчас сказала первое, что пришло в голову, дверь, магия и весь этот проклятый лабиринт могли бы стать свидетелями чего-то слишком настоящего. Свет вокруг них дрогнул, и где-то рядом прозвучал голос Римуса — молодой, далёкий, почти стёртый, но всё ещё узнаваемый. — Не удерживай путь, — произнёс этот голос, словно эхо из прошлого наконец нашло дорогу к ним. — Удержи выбор. Джинни вдохнула и крепче сжала руку Гарри. — Мы выбираем вернуться, — сказала она, не отпуская его пальцев и чувствуя, как серебряный свет перестаёт тянуть назад. Гарри кивнул и повернулся к свету, но теперь уже не впереди неё, а рядом. — И выбираем больше не держаться за прошлое, — добавил он, произнося это так, будто отпускал не только лабиринт, но и ту часть себя, которая всё ещё хотела закрыть любую опасность собственными руками. Серебряные нити вспыхнули ярко, но не больно; дверь за их спинами раскрылась светом, лабиринт начал рассыпаться, и Джинни на секунду почувствовала, как что-то отпускает её плечи, будто невидимая рука наконец перестала тянуть назад. Потом коридор Хогвартса вернулся, и Гарри всё ещё держал её за руку. Цветок в ладони Джинни стал тёплым в последний раз, серебряные прожилки на лепестках медленно побледнели, словно кто-то убирал из них лунный свет, и Джинни почти ждала, что он рассыплется, потому что всё магическое, связанное с прошлым, должно было исчезнуть вместе со следом. Но цветок остался — просто белый, просто живой, просто её. — След закрылся, — сказала Гермиона очень тихо, и в её голосе было столько облегчения, что даже блокнот в её руках на секунду опустился. Римус закрыл глаза, и на лице у него впервые за долгое время появилось облегчение, слишком усталое, чтобы быть радостью, но настоящее; он стоял перед исчезнувшей дверью так, будто часть ожидания, которое длилось для него больше двадцати лет, наконец отпустила его. Драко уже собирался что-то сказать, скорее всего, что-то резкое, ядовитое и очень нужное ему самому, чтобы не признать, что за последние несколько минут он тоже испугался, когда Гарри вдруг медленно поднял свободную руку. Он сделал это не резко, не самодовольно, почти осторожно, и Джинни заметила движение первой, потому что всё ещё смотрела на него, хотя собиралась смотреть на цветок; она увидела, как его пальцы чуть дрогнули, как на коже у самых костяшек проступил тонкий серебряный отблеск, сначала едва заметный, будто свет задержался на нём после двери и не хотел уходить. Но это был не тот свет. Это была не холодная нить, которая вела их по коридорам, не след прошлого и не путь, который пытался снова втянуть их туда, откуда они едва выбрались, а что-то глубже, тише и ближе к нему самому. Мэгиэл. Свет скользнул между пальцами Гарри мягко, почти послушно, словно не звал, не требовал, не указывал направление, а просто ждал, что он решит дальше, и Джинни почувствовала, как у неё внутри снова неприятно сжалось от страха, но теперь этот страх был другим. Он был не таким, как тогда, в пустой комнате с осколками, не злым, не острым, не готовым сорваться на крик, а скорее испуганно-живым, потому что серебряная дверь исчезла, прошлое отпустило, а Гарри всё равно стоял перед ней с древней магией на пальцах, будто часть невозможного осталась в нём и теперь просто принадлежала ему. Драко очень медленно повернул к нему голову, и на лице у него было то самое выражение, с которым человек заранее ненавидит ответ, но всё равно не может не спросить. — Поттер, — сказал Драко, и голос его прозвучал тише обычного, хотя раздражения в нём хватило бы на целую дуэль, — почему это всё ещё здесь? Гарри посмотрел на свою ладонь, где серебро отражалось в его очках тонкой линией, а лицо у него на секунду стало странно серьёзным, не победным, не наглым, а просто внимательным, будто он сам до конца не понимал, где теперь заканчивается он и начинается то, чему он научился. Потом он поднял глаза сначала на Гермиону, которая уже застыла с блокнотом в руках, потом на Рона, который выглядел так, будто жизнь опять добавила новый пункт в список “почему мой лучший друг ненормальный”, потом на Драко, мрачного, бледного и раздражённо живого, и только после этого посмотрел на Джинни. Когда он посмотрел на неё, серебро на его пальцах дрогнуло чуть ярче, не сильно, но достаточно, чтобы Джинни заметила. Конечно, заметила. Гарри тоже заметил, и уголок его губ едва поднялся, но улыбка вышла не такой самодовольной, как обычно, потому что в ней было что-то мягче, осторожнее и куда опаснее для её спокойствия. — Потому что это не было дверью, — сказал Гарри. Гермиона резко подняла глаза, и по её лицу сразу стало понятно, что в голове у неё уже складывается новая, очень тревожная теория. — Мэгиэл остался, — произнесла она, будто проверяла слова на прочность и уже понимала, что они выдержат. Римус медленно выдохнул, глядя на свет у Гарри на пальцах с той усталой тревогой взрослого, который слишком хорошо знает цену необычной силы и слишком хорошо понимает, что избавиться от неё простым запретом невозможно. Драко прикрыл глаза пальцами. — Потрясающе, — сказал он глухо, явно собирая последние остатки терпения. — Путь в прошлое мы закрыли, зато Поттер сохранил древнюю магию, чтобы стать ещё невыносимее, и я должен признать, что это замечательный итог, очень в духе этой компании и совершенно в духе твоей биографии. — Я слышу зависть, — сказал Гарри, но голос у него всё ещё был тише обычного. Драко опустил руку и посмотрел на него так, будто хотел лично запретить ему существовать с таким уровнем уверенности. — Ты слышишь ужас, Поттер, — произнёс он. — Просто он говорит изысканно, потому что кто-то в этой комнате всё ещё должен сохранять стиль перед лицом катастрофы. Рон громко выдохнул, проводя ладонью по лицу. — Я не знаю, что хуже, — сказал он, глядя на серебро у Гарри на пальцах. — То, что древняя магия осталась, или то, что у тебя уже лицо человека, который думает, как использовать её для квиддича. Гарри чуть повернул голову к нему. — Я не думал, — сказал он. Джинни прищурилась, и Гарри выдержал её взгляд ровно две секунды, после чего благоразумно пересмотрел собственную честность. — Почти не думал, — поправился он. — Гарри, — сказала Гермиона с таким выражением, будто собиралась прочитать ему лекцию прямо здесь, в коридоре, у двери, которая только что исчезла, и если понадобится, продолжить до завтрака. — Я знаю, — сказал он, и на этот раз не стал спорить, а медленно сжал ладонь, не погасив свет до конца, будто хотел ещё секунду убедиться, что это действительно осталось. — Я не буду использовать его бездумно. Драко тихо фыркнул. — Начнём с малого, — сказал он, скривившись. — Попробуй сначала думать, а потом уже использовать что-либо, включая ноги, палочку и редкие проблески здравого смысла. Гарри бросил на него взгляд, но ответить не успел, потому что Джинни шагнула ближе. Она подошла не резко, как раньше, когда хотела остановить его, и не так, будто собиралась вырвать из его рук опасность силой, а просто встала перед ним, держа цветок у груди — уже белый, уже обычный, уже не указывающий на него, но всё равно почему-то выглядевший так, будто помнил слишком много. Её взгляд скользнул к серебру на его пальцах, потом поднялся к его лицу. — Только попробуй снова делать что-то опасное один, — сказала Джинни тихо, но так, что Гарри услышал не только угрозу, а всё, что пряталось под ней. Он не улыбнулся, и это было важно, потому что Гарри посмотрел на неё так, будто услышал страх, злость и заботу, которую она всё ещё не собиралась называть заботой, чтобы не сделать его ещё более невыносимым. Серебро на его пальцах дрогнуло и стало мягче. — Я же обещал, — сказал Гарри. — Ты обещал постараться, — сказала Джинни, подняв подбородок, но пальцы на цветке сжались чуть сильнее. Гарри опустил взгляд на её руку, потом снова посмотрел ей в глаза. — Тогда буду стараться убедительнее, — сказал он тише. В этой фразе не было прежней лёгкой бравады, по крайней мере не полностью; он всё ещё был Гарри Поттером, конечно, и самоуверенность никуда не делась, просто сейчас под ней появилось что-то другое — готовность услышать, а не только победить в споре. Джинни хотела ответить резко, правда хотела, но слова почему-то не пришли сразу, и эта пауза получилась слишком длинной. Рон за их спинами громко кашлянул, уже совершенно не пытаясь делать вид, что не смотрит. — Отлично, — сказал Рон, указывая то на исчезнувшую дверь, то на Гарри, то на цветок в руках Джинни. — Серебряная дверь закрыта, древняя магия осталась, Гарри всё ещё идиот, но уже под присмотром, и я считаю, что для нашей компании это почти невероятно приличная победа. Гермиона устало улыбнулась и, кажется, впервые за всю ночь позволила себе немного расслабить плечи. — Очень грубая формулировка, — сказала она, но не стала спорить. — Зато точная, — ответил Рон. Драко посмотрел на них всех с выражением человека, который оказался в окружении гриффиндорцев слишком долго и теперь чувствовал, как его терпение умирает мучительной смертью. — Если это победа, — сказал Драко, поправляя рукав, — я не хочу знать, как у вас выглядит катастрофа. — Обычно громче, — сказал Гарри, наконец позволяя себе чуть заметную улыбку. — И с большим количеством крови, — добавил Рон, пожав плечом. — Рон, — устало сказала Гермиона. — Что? — спросил он, разведя руками. — Я же не сказал, чьей, а это уже тактичность. Джинни наконец отвела взгляд от Гарри и посмотрела на цветок, в котором больше не было серебра: лепестки оставались белыми, тонкими, немного помятыми от её пальцев, но живыми, просто цветком, не указателем, не следом и не приказом древней магии. И почему-то от этого ей стало страшнее и легче одновременно. — Он больше не указывает на тебя, — сказала Джинни Гарри, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя сама не была уверена, что хочет, чтобы это прозвучало как облегчение. — Разочарована? — спросил он тихо, глядя на неё уже без серебряных подсказок. Джинни посмотрела на него и чуть подняла бровь. — Нет, — ответила она. — Теперь, если захочешь, чтобы я смотрела в твою сторону, тебе придётся справляться без подсказок древней магии. Гарри медленно улыбнулся — не так самодовольно, как обычно, но всё равно достаточно, чтобы Джинни сразу пожалела, что дала ему такую удобную возможность. — Сложная задача, — сказал он. — Очень, — сказала она, отворачиваясь первой. — Почти неподъёмная. — Я люблю сложные задачи, — ответил Гарри. — Ты любишь невозможные задачи, — поправила Джинни, стараясь не улыбнуться слишком заметно. — Ещё лучше, — сказал он. Она отвернулась, но улыбку спрятать не успела.