Эй, Уизли!

Утро после третьей ночи оказалось таким обидно обычным, будто Хогвартс нарочно решил притвориться, что ночью в его коридорах не появлялась серебряная дверь, древняя магия не отпускала прошлое, а Гарри Поттер не стоял перед Джинни с Мэгиэлом на пальцах и с выражением человека, которому опасность почему-то идёт больше, чем здравый смысл. Джинни поняла это почти сразу, как только проснулась и, ещё не успев окончательно открыть глаза, повернула голову к тумбочке, где в стакане с водой стоял белый цветок, который больше не светился, не грелся, не поворачивался в сторону чьей-то спальни, не пытался выдать направление древней магической нитью и вообще вёл себя настолько безупречно нормально, что Джинни захотелось обвинить его в предательстве с таким же раздражением, с каким она обычно смотрела на Гарри, когда тот говорил что-нибудь слишком самодовольное. Она села на кровати, подтянула колени к груди и некоторое время просто смотрела на тонкие лепестки, которые вчера ещё хранили в себе серебряный след, дрожали лунным светом и указывали на Гарри так честно, что это было почти неприлично, а теперь выглядели почти слишком невинно для вещи, созданной Гарри Поттером без палочки, без разрешения и с совершенно недопустимым уровнем уверенности в себе. — Ну? — пробормотала Джинни, щурясь на цветок и наклоняя голову набок так, будто он мог хотя бы из вежливости оправдаться. — Больше никаких драматичных подсказок, древних нитей и загадочных направлений? Цветок, к счастью или к сожалению, не ответил, и Джинни медленно выдохнула, уткнулась подбородком в колени и попыталась убедить себя, что именно этого она и хотела. Потому что теперь никто не вёл её к Гарри: ни серебряный свет, ни лабиринт, ни древняя магия, ни маленький белый цветок, который вчера вёл себя как слишком честная стрелка, а значит, если Джинни снова будет искать Гарри взглядом в Большом зале, ей не на кого будет свалить вину, кроме самой себя. Эта мысль ей совершенно не понравилась, потому что с древней магией было удобно спорить, на лабиринт можно было злиться, серебряный след можно было обвинить во вмешательстве, но собственное желание посмотреть, где стоит Гарри Поттер, было куда менее удобным противником. Она потянулась к стакану, осторожно коснулась лепестка кончиком пальца и почти разозлилась от того, что цветок оказался просто прохладным, живым и ничем не виноватым, хотя, по мнению Джинни, вещи, созданные Гарри Поттером, вообще не имели права выглядеть такими невинными. — Бесполезный, — сказала она тихо, хотя голос почему-то вышел мягче, чем должен был, и от этого Джинни разозлилась уже не столько на цветок, сколько на себя. Цветок снова ничего не ответил, и это тоже было раздражающе правильно, потому что теперь, когда он перестал быть магическим указателем, он стал просто напоминанием, а напоминания, как выяснилось, иногда были хуже любой древней нити. Поэтому на завтрак Джинни спустилась с таким лицом, будто собиралась победить весь мир одним раздражением, причём начать планировала с первого человека, который слишком самодовольно улыбнётся ей из-за гриффиндорского стола. Большой зал шумел как обычно: совы носились над столами, первокурсники спорили из-за последних булочек, кто-то у пуффендуйского стола громко смеялся, а над всем этим висел привычный запах каши, тостов, тыквенного сока и зимнего утра, которое слишком нагло продолжалось после ночи, когда в замке открывалась серебряная дверь. Гермиона уже сидела с книгой рядом с тарелкой и пыталась делать вид, что выспалась хотя бы на человеческом уровне, но по бледному лицу, чуть покрасневшим глазам и слишком быстрым движениям пера было понятно, что за последние двое суток она спала примерно столько, сколько считала допустимым для человека, решающего древнюю магическую задачу под угрозой очередного путешествия в прошлое. Рон ел так, будто третья ночь, серебряная дверь, древняя магия и эмоциональные разговоры были не поводом потерять аппетит, а веской причиной взять удвоенную порцию завтрака, потому что, по-видимому, его организм решил, что стресс нужно переживать с тостами. Гарри сидел рядом с ним, чуть откинувшись на скамье, с чашкой тыквенного сока в руке и с выражением лица, которое Джинни сразу не понравилось, потому что он выглядел хорошо — слишком хорошо для человека, который ночью закрывал путь в прошлое, спорил с древней магией и обещал не делать глупостей в одиночку. Он выглядел не уставшим героем, не измученным свидетелем невозможного и даже не человеком, который должен был бы хотя бы немного задуматься о последствиях, а Гарри Поттером, который снова вспомнил, что он Гарри Поттер, и был этим совершенно доволен. Джинни села напротив, стараясь не смотреть на него слишком быстро, но, разумеется, он уже смотрел на неё так, будто ждал именно этого момента с того самого утра. — Доброе утро, Уизли, — сказал Гарри, чуть приподняв чашку и лениво улыбнувшись, будто лично договорился с солнцем, чтобы оно встало вовремя и красиво подсветило его самодовольство. — Поттер, — ответила Джинни, беря тост и не позволяя себе улыбнуться, хотя уголки губ предательски попытались вспомнить, как это делается. — Цветок не взорвался? — спросил он, опуская чашку на стол и слишком внимательно следя за её лицом, словно ответ интересовал его гораздо меньше, чем то, как именно она будет пытаться не реагировать. Гермиона медленно подняла глаза от книги. — Гарри, — сказала она тем голосом, которым обычно начинались лекции, заканчивалось чужое хорошее настроение и открывались новые страницы в списке “почему Гарри Поттеру нельзя доверять древнюю магию без присмотра”. — Я просто интересуюсь безопасностью, — ответил Гарри невинно, хотя глаза у него оставались слишком весёлыми, чтобы эта невинность могла кого-нибудь убедить. — Ты интересуешься собственной самодовольной победой, — сказала Джинни, намазывая тост маслом с таким сосредоточенным видом, будто нож в её руке мог стать не только столовым прибором, но и аргументом. — Иногда эти вещи совпадают, — заметил Гарри, откинувшись чуть назад и выглядя при этом так, будто это совпадение его совершенно устраивало. Рон фыркнул в кубок, а Гермиона закрыла книгу с выражением человека, который уже понял, что спокойного завтрака сегодня не будет. — Я надеялась, что после закрытия серебряного следа вы хотя бы одно утро проведёте спокойно, — сказала Гермиона, переводя взгляд с Гарри на Джинни и обратно так, будто пыталась силой разума удержать их обоих от очередной перепалки. — Мы спокойны, — сказал Гарри, пожав плечом с таким видом, будто спокойствие было его естественным состоянием, а не редким чудом. — Ты выглядишь так, будто сейчас сделаешь что-то, что заставит меня пожалеть о доверии к твоим обещаниям, — сказала Гермиона, прищурившись и откладывая книгу чуть в сторону, будто освобождала место для будущей лекции. Гарри положил локоть на стол и слегка повернул ладонь вверх. — Гермиона, ты ранишь мои чувства, — сказал он с таким видом, будто эта фраза должна была вызвать хотя бы каплю сочувствия у человека, который знал его достаточно давно, чтобы не поддаваться. — Гарри, если бы твои чувства отвечали за безопасность, мы бы все погибли ещё на третьем курсе, — ответила Гермиона сухо, даже не моргнув. Драко, проходивший мимо гриффиндорского стола с чашкой кофе в руке, остановился ровно настолько, чтобы услышать последнее, и даже не попытался скрыть усмешку, потому что редкие моменты, когда кто-то формулировал проблему Гарри Поттера с достаточной точностью, он явно считал общественным достоянием. — Наконец-то конструктивная оценка Поттера, — сказал Драко, скользнув взглядом по столу и остановившись рядом так, будто его сюда официально пригласили. — Грейнджер, если когда-нибудь решишь написать учебник, я готов предоставить предисловие, желательно с примерами катастрофического мышления на материале одного очень известного гриффиндорца. — Малфой, — сказал Гарри, даже не поворачивая головы, — если ты снова пришёл страдать от моего присутствия, делай это тише, потому что некоторым людям нужно завтракать. — Я страдаю эстетически, Поттер, — ответил Драко, садясь напротив так, будто это было абсолютно естественно, и ставя чашку на стол с видом человека, который приносит в хаос немного аристократического порядка. — Это требует свидетелей. Джинни хотела спросить, почему он вообще сел за их стол, но в этот момент Рон потянулся за последним тостом, лежавшим слишком далеко, и Гарри, даже не глядя, лениво пошевелил пальцами. Тонкая серебряная нить мелькнула над столом, тост плавно поднялся в воздух, медленно перелетел через тарелки и аккуратно опустился перед Роном, после чего весь ближайший конец гриффиндорского стола замолчал так резко, будто кто-то выключил шум одним заклинанием. Гермиона уставилась на Гарри. Драко очень медленно закрыл глаза. Рон посмотрел на тост, потом на Гарри, потом снова на тост, и на лице у него отразилась внутренняя борьба между моральным осуждением и очень практичной благодарностью. — Я против безответственного использования древней магии, — сказал Рон после паузы, беря тост и тут же откусывая, — но за удобство, особенно если удобство уже лежит передо мной и пахнет маслом. — Рон, — сказала Гермиона, повернувшись к нему так резко, что её волосы сдвинулись с плеча. — Что? — спросил Рон, уже жуя и поднимая свободную руку в защитном жесте. — Я осуждаю, Гермиона, просто делаю это с завтраком, потому что осуждение на голодный желудок менее устойчиво. Джинни смотрела на пальцы Гарри, где серебро уже исчезло, и пыталась решить, что ей хочется сильнее: отчитать его за то, что он использовал древнюю магию ради тоста, или признать, что это выглядело до отвратительного легко. Гарри заметил её взгляд, конечно, заметил, потому что в последнее время он замечал всё, что Джинни предпочла бы оставить незамеченным. Он чуть наклонил голову, и улыбка стала медленнее. — Что? — спросил Гарри, поднимая бровь и выглядя слишком довольным для человека, который только что нарушил минимум три негласных правила осторожности. — Это был очень контролируемый тост. — Ты невозможен, — сказала Джинни, сжав пальцы на краю тарелки, чтобы не потянуться за чем-нибудь, что можно было бы в него бросить. — Зато полезен, — ответил Гарри, не отводя взгляда. — Полезность не отменяет невозможность, — сказала она, стараясь удержать голос ровным. — Но делает её привлекательнее, — сказал он спокойно, будто фраза была совершенно невинной и не должна была заставить Джинни резко поднять глаза. Она всё-таки подняла. Гарри смотрел на неё слишком ровно, будто прекрасно понимал, что сказал, и совсем не собирался отступать, а Гермиона рядом устало провела рукой по лицу, явно осознавая, что древняя магия — не единственная проблема, требующая контроля. — Я всё ещё не понимаю, — сказала Джинни, не отводя взгляда от Гарри и цепляясь за более безопасную тему, хотя безопасной она была только относительно, — зачем тебе тогда вообще палочка и другие заклинания, если ты теперь можешь просто использовать Мэгиэл? Гарри посмотрел на неё, потом на палочку, лежавшую рядом с тарелкой, и взял её двумя пальцами так лениво, будто речь шла не о древней магии намерения, а о выборе между чаем и соком. — Ну знаешь, — сказал он, чуть покрутив палочку в пальцах и делая вид, что вопрос требует долгого философского размышления, — я люблю разнообразие в цветах. Джинни моргнула. — Что? — спросила она, потому что к этому ответу не была готова даже после всего, что Гарри успел сделать за последние дни. — Мэгиэл в основном серебряно-белый, — объяснил Гарри с совершенно серьёзным лицом, хотя глаза у него предательски смеялись. — А белый не мой любимый цвет, и, согласись, строить всю магическую практику вокруг одного оттенка было бы ужасно однообразно. Рон перестал жевать. Гермиона медленно положила книгу на стол. Драко открыл глаза и посмотрел на Гарри с таким выражением, будто тот наконец нашёл новый способ оскорбить не только магическую науку, но и саму идею разума. — Поттер, — сказал Драко тихо, с тем опасным спокойствием, которое обычно предшествовало особенно ядовитым замечаниям, — ты сейчас объясняешь сохранение палочки эстетическими предпочтениями? — Не только, — ответил Гарри, чуть подняв бровь. — Ещё практическими, потому что, как ни странно, разные заклинания иногда удобнее использовать для разных задач, а не всё в мире нужно решать серебряным светом. — Мне страшно, но продолжай, — сказал Рон, придвигая к себе тарелку, будто собирался слушать опасную лекцию с максимальным запасом еды. Гарри слегка взмахнул палочкой, не направляя её ни на кого, и над его ладонью вспыхнула короткая красная искра. — Экспеллиармус — красный, классика, — сказал он, будто действительно проводил лекцию для крайне сомнительной аудитории. — Ступефай тоже красный, но резче, Протего красиво уходит в голубоватый, если щит нормальный, Риктусемпра иногда почти золотой, хотя в бою это, конечно, спорный выбор, Импедимента бывает синеватой, если не переборщить, а Патронус вообще отдельная история, потому что там уже не просто цвет, а настроение. Гермиона смотрела на него так, будто Гарри только что превратил защитную магию в палитру для оформления спальни. — Ты оцениваешь заклинания по цвету? — спросила она медленно, словно надеялась, что он одумается между вопросом и ответом. — Не только по цвету, — сказал Гарри с невинным видом. — Ещё по полезности, скорости применения и уровню того, насколько эффектно это выглядит, если рядом Малфой и ему хочется испортить настроение. — Как успокаивающе, — пробормотал Драко, поднимая чашку. — Поттер всё-таки выбирает магию не исключительно как интерьерное решение, а ещё как способ досаждать окружающим. — Ты завидуешь моему вкусу, Малфой, — сказал Гарри, не глядя на него. — Я скорблю по твоему разуму, Поттер, — ответил Драко, делая глоток кофе с видом человека, которому нужно что-то крепче, чтобы пережить этот завтрак. Джинни смотрела на Гарри и ненавидела, что ей хочется улыбнуться, потому что он был невыносим — самодовольный, красивый в своей наглости, слишком уверенный в себе и в том, как на него смотрят, такой Гарри был похож на того, каким он был до всех дверей, коридоров, прошлого и серебряных нитей, только теперь к его самоуверенности добавилось что-то новое, опасное и серебряное. И это было проблемой. Очень большой проблемой, которую, к несчастью, нельзя было списать ни на цветок, ни на древнюю магию, ни на лабиринт. --- На чарах Гарри вёл себя почти прилично, если не считать того, что слово “почти” в отношении Гарри Поттера давно стало необходимой мерой предосторожности. Профессор Флитвик поставил перед пятым курсом задачу на точность контроля: нужно было поднять шесть маленьких металлических колец, провести через них зачарованное перо, не задев края, а потом удержать все предметы в воздухе ровно десять секунд, что сначала выглядело не слишком опасным, но после первых пяти минут стало ясно, что оно было придумано человеком, который мог улыбаться очень доброжелательно и одновременно ломать ученикам самооценку с хирургической точностью. Рон уронил два кольца сразу, третьим едва не попал себе в лоб и после этого заявил, что кольца явно настроены против него. — Они двигаются неправильно, — сказал Рон, хмуро глядя на металлические кольца у себя на парте и тыча в них палочкой так, будто пытался вывести на чистую воду. — Я почти уверен, что это личное, потому что нормальные кольца так себя не ведут. — Рон, они вообще не двигаются, пока ты их не двинешь, — сказала Гермиона, не отрывая взгляда от своих колец и удерживая перо в воздухе с раздражающе аккуратной точностью. — Вот именно, — пробормотал он, подозрительно прищурившись. — Ждут момента, чтобы выставить меня идиотом, и, надо признать, пока действуют успешно. Гермиона справилась лучше, но всё равно хмурилась, потому что последнее перо дрогнуло у самого края, а для Гермионы дрогнувшее у края перо, по-видимому, было почти личной трагедией. Драко удерживал кольца идеально, но выглядел так, будто это было личное оскорбление, что ему вообще приходится доказывать очевидное, особенно в одном классе с людьми, которые, по его мнению, угрожали магическому образованию одним своим существованием. А Гарри поднял все шесть колец одним движением палочки, провёл перо сквозь них так легко, будто просто показывал траекторию снитча на тренировке, и удержал всю конструкцию в воздухе с ленивой точностью, которая заставила даже Флитвика радостно подпрыгнуть на стопке книг. — Превосходно, мистер Поттер! — воскликнул профессор Флитвик, хлопнув в ладоши и едва не покачнувшись на книгах от восторга. — Прекрасный контроль, особенно на последнем повороте, где большинство учеников обычно теряет устойчивость всей конструкции. Гарри чуть склонил голову. — Спасибо, профессор, — сказал он, но уголок его губ дрогнул так, что Рон, сидевший рядом, сразу ткнул Гермиону локтем. — Всё равно Гарри сильнее Флитвика, — прошептал Рон, глядя, как кольца вокруг пера выстраиваются в воздухе идеальной линией, и явно забыв, что шёпот у него иногда звучит как плохая попытка говорить нормально. Гермиона медленно повернула к нему голову. — У Флитвика есть мозги, Рон, — сказала она тихо, но достаточно отчётливо, чтобы Гарри услышал. — Это делает его априори сильнее в долгосрочной перспективе. Гарри закатил глаза, не оборачиваясь, но перо в воздухе всё равно осталось идеально ровным. — Я сижу прямо перед вами, — сказал Гарри, опуская кольца чуть ниже и даже не пытаясь скрыть, что всё слышал. — Мы знаем, — ответила Гермиона, поправляя перо в своих пальцах. — Это часть проблемы, потому что обсуждать тебя в твоём присутствии всё равно приходится слишком часто. Рон зажал рот рукой, чтобы не рассмеяться слишком громко, а Драко, сидевший с другой стороны, лениво поднял взгляд от своих колец. — Не волнуйся, Поттер, — протянул он, удерживая свою конструкцию так ровно, будто даже гравитация боялась спорить с Малфоями. — Если Грейнджер когда-нибудь признает тебя умным, мы все поймём, что случилось что-то необратимое, и начнём эвакуацию. — Малфой, — сказал Гарри, медленно опуская кольца на парту, — ты ревнуешь к моим академическим перспективам или просто не можешь пережить, что Флитвик похвалил меня громче? — Я скорблю по ним, — ответил Драко, даже не моргнув. — По перспективам, разумеется, потому что твоя похвала меня не интересует настолько же, насколько твоя способность думать до действий. Флитвик повернулся к ним с сияющей улыбкой, явно видя в их взаимной неприязни не опасность, а прекрасный учебный потенциал. — Мистер Поттер, мистер Малфой, раз уж вы оба так уверенно справляетесь, попробуйте провести перья одновременно навстречу друг другу, не нарушая траекторию, — сказал он, явно радуясь возможности устроить усложнение и посмотреть, смогут ли два слишком уверенных ученика не превратить упражнение в дуэль. Драко посмотрел на Гарри. Гарри посмотрел на Драко. Рон, почувствовав приближение катастрофы, чуть отодвинулся. — Только не устраивайте дуэль перьями, — сказала Гермиона, не поднимая глаз от своих записей, но явно прекрасно понимая, что именно им обоим сейчас пришло в голову. — Грейнджер, — сказал Драко, подняв бровь и принимая вид оскорблённого достоинства, — у нас есть достоинство. — У вас есть аудитория, — ответила она. — Это хуже, потому что достоинство при аудитории у вас обоих обычно отключается. Гарри усмехнулся, поднял палочку, и два пера одновременно взлетели над партами, двигаясь по сложной дуге, одно — его, другое — Драко, и они прошли сквозь кольца почти одновременно, разминулись у самого центра на расстоянии волоска и остановились так резко и точно, что несколько учеников за соседними партами невольно ахнули. Гарри не посмотрел на них, потому что ему и не нужно было. Он знал. Это было видно по его лицу — по спокойной линии губ, по ленивому наклону головы, по тому, как он опустил палочку на стол, будто не сделал ничего особенного, хотя прекрасно понимал, что сделал. Рон наклонился к Гермионе. — Ладно, может, у Флитвика и есть мозги, — прошептал он, — но Гарри всё равно выглядит эффектнее, особенно когда делает вид, что ему всё равно, хотя ему не всё равно вообще никогда. Гермиона закрыла глаза. — Рон, — сказала она устало, хотя уголок губ у неё дрогнул. — Что? — прошептал он. — Я сказал “выглядит”, не “умнее”, и это, между прочим, огромный прогресс с моей стороны. Гарри всё-таки улыбнулся, и это настроение — лёгкое, наглое, почти забытое — осталось с ним до самого вечера, будто закрытие серебряного следа вернуло ему не только прошлое, но и какую-то часть самого себя, которую последние недели прятали под тревогой, тайнами и невозможными решениями. --- После ужина Джинни шла по коридору одна, хотя слово “одна” теперь почему-то казалось не таким простым, как раньше. Цветок лежал у неё в кармане мантии — уже обычный, тихий и больше не полезный как оправдание, поэтому Джинни думала о тренировке, о домашнем задании, о том, что завтра нужно будет попросить у Гермионы конспект по защите, и совершенно не думала о Гарри Поттере, если не считать того, что эта мысль повторялась в голове слишком часто, чтобы быть убедительной. Коридор был полупустой, за окнами темнело, снег ложился на стекло тонкими мокрыми точками, а факелы на стенах горели мягко и ровно, поэтому после ужина замок казался немного ленивым: ученики расходились по гостиным, портреты переговаривались тише, лестницы скрипели спокойнее, и всё вокруг будто говорило Джинни, что день можно закончить нормально. Разумеется, именно в этот момент за её спиной раздался голос: — Эй, Уизли! — позвал Гарри, и в его голосе было столько довольства, что Джинни захотелось не оборачиваться исключительно из принципа. Она остановилась не сразу, сначала будто просто замедлила шаг, а потом, прежде чем успела приказать себе не делать этого, улыбнулась маленько, быстро и почти невольно. Она не повернулась, поэтому Гарри видел только её профиль и эту предательскую мягкость у губ, которую она наверняка предпочла бы спрятать, если бы знала, что он успел заметить. Но он заметил. Конечно, заметил. А потом Джинни развернулась уже без улыбки, с тем самым выражением лица, будто Гарри был не человеком, а особенно раздражающей привычкой, от которой она пока не решила окончательно избавиться. — Поттер, — сказала Джинни ровно, скрещивая руки на груди и глядя на него так, будто заранее отказывалась признавать любую его победу. — Ты кричишь в коридоре, потому что забыл, как ходить, или потому что решил, что весь замок обязан знать, где ты находишься? Гарри стоял в нескольких шагах от неё, прислонившись плечом к стене так, будто коридор был создан исключительно для того, чтобы он мог выглядеть в нём небрежно уверенным: мантия была распахнута, галстук чуть ослаблен, волосы, как всегда, жили собственной жизнью, а на лице была та самая ухмылка, которая сразу предупреждала, что он заметил слишком много и теперь не собирается быть милосердным. — Нет, — сказал Гарри, отталкиваясь от стены и медленно подходя ближе. — Просто хотел проверить, улыбнёшься ли ты, прежде чем вспомнишь, что должна делать вид, будто я тебя раздражаю. Джинни застыла на долю секунды, потом прищурилась и заставила себя выглядеть так, будто эта фраза не попала туда, куда он целился. — Ты слишком много о себе думаешь, — сказала она, поднимая подбородок. — Знаю, — ответил Гарри, не останавливаясь и позволяя себе улыбнуться чуть шире. — Обычно я оказываюсь прав, так что привычка довольно полезная. — Какая редкая болезнь, — сказала Джинни. — Самоуверенность? — уточнил он. — Отсутствие стыда, — ответила она. — У меня отличный иммунитет, — сказал Гарри, останавливаясь рядом, но не слишком близко. Пока. Джинни скрестила руки на груди плотнее, будто это могло стать защитой от его взгляда, который был слишком внимательным для обычной коридорной перепалки. — Если ты пришёл показывать ещё один контролируемый тост, я не впечатлюсь, — сказала она. — Тосты хороши для Рона, — сказал Гарри, опуская взгляд на её руки, потом снова поднимая глаза к лицу. — Для тебя нужно что-то сложнее. — Почему это? — спросила Джинни, хотя уже пожалела, что дала ему возможность продолжить. Он улыбнулся медленно. — Потому что ты сложнее, — сказал он. Джинни почувствовала, как ответ застрял где-то на середине горла, и возненавидела его за это особенно сильно, потому что Гарри Поттер не имел права говорить такие вещи так спокойно, будто просто замечал очевидное. — Слабая попытка, Поттер, — сказала она, заставляя голос звучать ровно. — Я ещё не начинал, — ответил Гарри. И поднял руку. Серебро появилось у него на пальцах не вспышкой, не резким вызовом силы и не тем холодным светом, который раньше тянул их по коридорам, а мягко, послушно, почти лениво, будто ждало не приказа, а настроения, и когда Гарри чуть повёл кистью, тонкие серебряные нити поднялись в воздух между ними, раскрываясь маленькими звёздами под сводом пустого перехода. Джинни замерла. На этот раз полностью. И Гарри увидел всё: как она перестала щуриться, как пальцы на сгибе локтя расслабились, как её взгляд поднялся за серебром, проследил за одной искрой, потом за другой, потом вернулся к нему, но уже не с привычной насмешкой, а с чем-то гораздо опаснее для неё самой. Впечатлением. Настоящим. Не спрятанным вовремя. Улыбка Гарри стала почти неприлично довольной. — Вот так, — сказал он негромко, делая шаг ближе и не отводя от неё взгляда. — Уже лучше. Джинни моргнула, будто только что вспомнила, что умеет. — Что лучше? — спросила она, пытаясь вернуть в голос насмешку. — Ты перестала выглядеть так, будто собираешься меня убить, — ответил он, наблюдая за ней слишком внимательно. — Не радуйся раньше времени, — сказала Джинни, но голос прозвучал не так остро, как ей хотелось. — Я радуюсь точно вовремя, — сказал Гарри, и ещё одна серебряная искра плавно опустилась к её плечу, но исчезла раньше, чем коснулась ткани. Джинни хотела сказать, что это глупо, что он тратит древнюю магию на самодовольные блёстки, что если Гермиона узнает, она составит для него расписание ответственного использования Мэгиэла в трёх экземплярах, но слова не пришли сразу, потому что это было красиво, потому что он стоял слишком уверенно, слишком спокойно, слишком хорошо знал, какое впечатление производит, и потому что ей нравилось, что весь этот свет сейчас был только для неё. Гарри сделал ещё один шаг, и теперь он был близко, слишком близко для обычной беседы, слишком близко для двух людей, которые всё ещё не договорились, что между ними происходит, но достаточно близко, чтобы Джинни почувствовала тепло его присутствия раньше, чем успела приказать себе отступить. Она не отступила. Гарри заметил и это, конечно, заметил, потому что в такие моменты он становился невыносимо внимательным. Он чуть наклонился к ней — не резко, не так, будто собирался забрать пространство силой, а медленно, уверенно, почти лениво, с той невозможной уверенностью человека, который уже понял, что она останется, и когда его плечо оказалось рядом, серебряные искры медленно закружились за его спиной, а его голос прозвучал почти у самого её уха, Джинни на мгновение забыла, что хотела сказать. — Впечатлилась? — спросил Гарри шёпотом, и это короткое слово прозвучало так близко, что у Джинни перехватило дыхание. Она перестала дышать не надолго, всего на несколько секунд, но этого хватило, потому что это был не тот Гарри, который спорил с ней на поле, не тот, который бросался в опасность, не тот, который упрямо обещал “постараться”, а другой Гарри — тот самый, которого она видела раньше со стороны, когда девочки после тренировок задерживались у выхода, смеялись слишком громко и почему-то забывали, что хотели сказать, стоило ему чуть наклониться к ним и улыбнуться. Только сейчас он делал это с ней. И, к огромной ярости Джинни, это работало. Гарри отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в лицо, но всё ещё оставался близко, слишком близко, и его глаза были тёмными в полумраке коридора, а улыбка — абсолютно невозможной. — Вот теперь впечатлилась, — сказал он, чуть наклонив голову и не скрывая, что прекрасно всё понял. Джинни пришла в себя резко, как после ледяной воды. — Ты сейчас использовал древнюю магию намерения, чтобы устроить себе драматичное освещение и прошептать мне под ухо? — спросила она, медленно поворачивая голову к нему и делая всё возможное, чтобы голос звучал возмущённо, а не сбито. — Контролируемое драматичное освещение, — поправил Гарри, даже не пытаясь выглядеть виноватым. — Ты невыносим, — сказала Джинни. — Но эффективно невыносим, — ответил он. — Спорное заявление, — сказала она, делая вид, что не слышит собственное сердцебиение. — Ты замолчала, — сказал Гарри, чуть подняв бровь. Джинни почувствовала, как щёки предательски теплеют, и тут же сделала шаг в сторону, чтобы вернуть себе хотя бы немного достоинства, а Гарри не удержал её, не перехватил, не сделал ни одного движения, которое можно было бы назвать слишком настойчивым, и это почему-то только сильнее сбило её с толку. — Я пыталась понять, насколько низко пал великий Гарри Поттер, если теперь очаровывает людей блёстками, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал холоднее. — Очень древними блёстками, — уточнил он. — Это не делает их достойнее, — сказала Джинни. — Но делает дороже, — ответил Гарри. — И самодовольнее, — добавила она. — Они отражают владельца, — сказал он. — Тогда им нужен надзор, — ответила Джинни слишком быстро. Гарри рассмеялся тихо, и серебряные искры будто дрогнули вместе с этим смехом, а Джинни отвернулась к окну, делая вид, что рассматривает снег за стеклом, хотя на самом деле ей просто нужно было спрятать лицо. Потому что правда была ужасной. Ей понравилось. Понравилось, как он заметил, что она впечатлилась, понравилось, как подошёл ближе, не хватая, не заставляя, а будто предлагая ей самой решить, останется она или отступит, понравилось это нечестное, низкое, почти у самого уха произнесённое “впечатлилась?”, хотя она прекрасно понимала, что он умел так говорить не случайно и что сам прекрасно знал, какое действие это производит. Особенно это раздражало, потому что раньше она была уверена, что с ней такое не сработает, но, как выяснилось, самоуверенность была опасной болезнью не только у Гарри. — Только не привыкай, — сказала Джинни наконец, всё ещё глядя в окно и надеясь, что голос звучит достаточно ровно. — К чему? — спросил Гарри, и по голосу было понятно, что он улыбается. — К тому, что это работает, — ответила она. Пауза вышла слишком длинной. Потом Гарри сделал шаг ближе, но остановился у неё за плечом, не касаясь, только позволяя своему отражению появиться рядом с её отражением в тёмном стекле. — Значит, работает, — сказал он тихо. Джинни медленно повернула голову. Он был всё ещё слишком близко. И всё ещё слишком уверен в себе. — Поттер, — сказала она предупреждающе. — Уизли, — ответил он так же тихо. — Я могу передумать и ударить тебя цветком, — сказала Джинни, не отводя глаз. Гарри опустил взгляд на белые лепестки, торчавшие из её кармана. — Он выглядит слишком невинно для оружия, — сказал он. — Значит, будет неожиданнее, — ответила она. Гарри улыбнулся шире, и последние серебряные искры медленно погасли над ними, оставив коридор почти обычным, но только почти, потому что никакой свет больше не вёл Джинни к нему, никакой цветок не поворачивался в его сторону, никакая древняя магия не подсказывала, что ей делать, а она всё равно стояла рядом и, что было совсем уж неприятно признавать, уходить пока не хотела. — Спокойной ночи, Уизли, — сказал Гарри, не двигаясь с места и глядя на неё так, будто никакая древняя магия уже не была ему нужна, чтобы заставить её задержаться. Джинни посмотрела на него ещё секунду, потом развернулась и пошла дальше по коридору. — Не мечтай о блестящей победе, Поттер, — бросила она через плечо, стараясь, чтобы голос не выдал улыбку. — Поздно, — ответил он. Она не обернулась, но улыбнулась. И Гарри, разумеется, это тоже заметил.