Эй, Уизли!

На следующий день Джинни решила, что вчера вечером ничего особенного не произошло, и это решение было таким отчаянно твёрдым, что само по себе уже почти доказывало обратное. Гарри Поттер просто встретил её в коридоре, просто наколдовал древней магией несколько серебряных искр, просто подошёл слишком близко, просто прошептал ей почти у самого уха и просто заставил её на несколько секунд забыть, как язвить, а значит, если рассуждать спокойно и разумно, ничего важного, конечно, не случилось. Именно поэтому она вспомнила это сразу после пробуждения, потом — когда завязывала волосы, потом — когда спускалась по лестнице, потом — когда увидела белый цветок, который больше не светился, но всё равно выглядел так, будто знал о ней слишком много, и потом — когда вошла в Большой зал и заметила Гарри раньше, чем успела приказать себе не замечать. Он сидел рядом с Роном, чуть наклонившись над тарелкой, и что-то говорил Гермионе, которая смотрела на него с таким выражением, будто заранее была против всего, что он успел придумать; мантия у него, как обычно, была распахнута не по форме, галстук чуть ослаблен, волосы торчали в разные стороны, а лицо было слишком спокойным, слишком уверенным и слишком довольным жизнью для человека, который вчера вечером решил использовать древнюю магию намерения как личное освещение. Джинни замедлила шаг ровно на то мгновение, которого оказалось достаточно, чтобы Гарри поднял голову и улыбнулся. Не широко, не явно, не так, чтобы кто-то за столом сразу понял, что эта улыбка вообще предназначалась ей, а всего лишь одним уголком губ, так, будто он заметил её ещё до того, как она вошла, и теперь был совершенно не удивлён, что она тоже заметила его. Джинни тут же отвернулась к Рону, будто именно он представлял для неё основной интерес за столом, хотя Рон в этот момент пытался положить на тарелку одновременно яйца, бекон и пирог, что выглядело как отдельная трагедия пищевых привычек, достойная внимания разве что колдомедиков. — Доброе утро, — сказала Джинни, садясь рядом с Гермионой и делая вид, что Гарри Поттера за столом не существует, хотя это было почти невозможно, потому что он сидел напротив и, к несчастью, существовал слишком заметно. — Доброе, — ответила Гермиона, подняв на неё глаза и сразу же чуть прищурившись, будто успела увидеть не только Джинни, но и всё, что та пыталась спрятать за слишком деловым видом. — Ты странно выглядишь. — Я всегда странно выгляжу по утрам, — сказала Джинни, беря тост и кладя его на тарелку с таким видом, будто выбор хлеба требовал полного сосредоточения и мог спасти её от вопросов. — Нет, — сказала Гермиона, наклоняясь ближе и понижая голос так, чтобы Рон, занятый своим завтраком, не сразу вмешался. — Обычно ты выглядишь так, будто готова убить того, кто первым заговорит, а сегодня ты выглядишь так, будто уже выбрала жертву и теперь пытаешься сделать вид, что нет. Джинни подняла на неё взгляд. — У тебя слишком богатое воображение, — сказала она, стараясь звучать раздражённо, а не пойманно. — У меня слишком хорошие наблюдения, — спокойно ответила Гермиона, даже не моргнув. — Это почти одно и то же, если ты раздражаешь людей результатом, — пробормотала Джинни, слишком резко отламывая кусок тоста. Гарри, сидевший напротив, тихо усмехнулся, и Джинни, конечно, не посмотрела на него, потому что смотреть на Гарри Поттера после вчерашнего было бы слишком похоже на признание, что она вообще о нём думала. — Что смешного, Поттер? — спросила она, всё ещё глядя на Гермиону и делая вид, что обращается к нему исключительно из вежливой необходимости. — Ничего, Уизли, — сказал Гарри, и по голосу было слышно, что “ничего” в его исполнении означает слишком многое, особенно когда он произносит это с таким довольным спокойствием. — Просто утро хорошее. — Тебе идёт молчать по утрам, — сказала Джинни, наконец повернув к нему голову и встретившись с тем самым взглядом, который явно ждал её поворота. Гарри чуть откинулся на скамье и медленно поднял бровь. — А тебе идёт делать вид, что ты не помнишь вчерашний коридор, — сказал он почти лениво, но глаза у него были слишком внимательными для простой шутки. Рон поперхнулся соком так резко, что Гермиона тут же застыла с чашкой в руке, а Джинни почувствовала, как по шее поднимается жар, но удержала лицо ровным, потому что умереть от смущения перед Гарри Поттером было бы слишком унизительно. — Я помню много коридоров, — сказала она, аккуратно отламывая кусок тоста и заставляя пальцы двигаться спокойно. — Хогвартс вообще состоит из них, если ты не заметил. — Этот был особенно удачным, — сказал Гарри, глядя на неё прямо, и в его глазах было то самое самодовольство, которое вчера вечером почти светилось сильнее Мэгиэла. — Для тебя? — уточнила Джинни, прищурившись. — Для нас, — сказал он тише, и пауза после этих двух слов вышла настолько заметной, что даже Рон перестал жевать. Рон медленно поставил кубок на стол и посмотрел на Гарри с выражением старшего брата, который одновременно не хочет знать подробности и уже готов пожалеть, что сидит здесь. — Я сейчас ем, — сказал Рон, осторожно поднимая ладонь, будто пытался остановить разговор физически. — И очень прошу не превращать мой завтрак в то, что мне придётся потом осмысливать, потому что я морально не готов осмысливать что-либо до второго тоста. — Поздно, — сухо сказал Драко, появляясь рядом с гриффиндорским столом с таким видом, будто его страдания снова привели его именно туда, где было наиболее шумно. — Поттер уже выглядит так, будто вчера сделал что-то, чем собирается гордиться до конца недели, а возможно, до конца жизни, если его вовремя не остановить. — Малфой, — сказал Гарри, даже не повернув головы, — если ты пришёл завидовать, садись, потому что стоя завидовать неудобно. — Я пришёл убедиться, что древняя магия не используется для доставки тостов, — сказал Драко, садясь напротив с почти оскорбительной грацией и ставя чашку так аккуратно, будто гриффиндорский стол нуждался в его воспитании. — Но, судя по твоему лицу, она используется хуже. Джинни резко подняла на него взгляд. — Хуже? — спросила она, и в этом слове было достаточно угрозы, чтобы Рон на всякий случай подвинул тарелку ближе к себе. Драко посмотрел на неё, потом на Гарри, потом снова на неё, и его улыбка стала тоньше. — Я не знаю деталей, Уизли, — сказал он с ленивой вежливостью, словно именно отсутствие деталей делало его вывод особенно ценным, — но выражение лица Поттера достаточно самодовольное, чтобы предположить преступление против вкуса. Гарри улыбнулся в чашку, Джинни сжала тост сильнее, чем требовалось, а Гермиона вздохнула так глубоко, будто уже прощалась с надеждой на спокойный завтрак. — Я хочу один спокойный завтрак, — сказала Гермиона, закрывая книгу и глядя на всех по очереди. — Один, всего один, без древней магии, ревности, самодовольства, Малфоя за нашим столом и Рона, который делает вид, что он ничего не понимает, хотя понимает достаточно, чтобы поперхнуться соком. — Тогда тебе нужно сменить друзей, — заметил Рон, уже снова уверенно поедая бекон и не выглядя особенно оскорблённым. — Иногда я думаю об этом чаще, чем ты думаешь, — ответила Гермиона, бросив на него быстрый взгляд. Гарри всё ещё смотрел на Джинни, и Джинни, к своему раздражению, всё ещё чувствовала этот взгляд даже тогда, когда отвернулась к своей тарелке и сделала вид, что тост внезапно стал главным событием утра. --- К обеду Джинни окончательно убедила себя, что раздражение на Гарри Поттера не имеет никакого отношения к тому, как близко он вчера стоял, как низко прозвучал его голос и как самодовольно он сегодня смотрел на неё через стол. Раздражение было обычным, привычным, почти родным, потому что Гарри Поттер просто был невыносим, и всё, а любая другая версия происходящего была слишком неудобной, чтобы её рассматривать. Именно с этой мыслью она вышла из библиотеки после занятия с Гермионой, прижимая к груди учебник по защите и стараясь не думать о том, что в кармане мантии лежит белый цветок, который больше не светился, но всё равно почему-то казался слишком личным для обычного магического предмета. Коридор был шумным: ученики расходились после уроков, кто-то спорил о домашнем задании, кто-то пытался на ходу закончить эссе, а возле окна в конце прохода стоял Гарри. Не один. Перед ним была девушка из Когтеврана — высокая, светловолосая, с аккуратно заколотыми волосами и книгой по чарам, прижатой к груди; она что-то говорила, чуть наклонившись к нему, а Гарри слушал внимательно, с палочкой в руке и с той лёгкой улыбкой, которая не была ни наглой, ни явной, ни специально рассчитанной на то, чтобы кого-то смутить. От этого она была хуже. Потому что выглядела естественно. Будто Гарри всегда так улыбался людям, когда хотел быть приятным, будто это не требовало усилия, будто он мог одним наклоном головы, одним спокойным взглядом и одной короткой фразой сделать так, чтобы девочка напротив забыла, что коридор вообще-то полон людей. Джинни остановилась на полшага, и этого хватило, чтобы увидеть, как Гарри взял у когтевранки книгу, раскрыл её, что-то показал на странице, потом поднял палочку и медленно провёл ею в воздухе, объясняя движение. Девушка смотрела на его руку, потом на его лицо, потом засмеялась — тихо, немного смущённо, явно довольная тем, что он наклонился ближе, чтобы объяснить ещё раз. Ничего особенного. Совершенно ничего. Просто Гарри Поттер стоял у окна и был Гарри Поттером, просто та самая уверенность, которая вчера вечером была направлена на Джинни, сейчас выглядела слишком легко направленной на кого-то ещё, и просто Джинни вдруг почувствовала, как что-то неприятное и горячее сжалось под рёбрами. Она не ревновала. Конечно, не ревновала, потому что у неё не было на это права, причины и желания, а значит, всё, что она сделала дальше, было не ревностью, а вполне разумным решением не стоять в коридоре и не смотреть на то, что её совершенно не интересовало. Она просто резко развернулась и пошла в другую сторону очень спокойно, если не считать того, что шаги получались чуть быстрее, чем нужно. — Уизли, — раздалось за её спиной через несколько секунд, и в голосе Гарри уже звучало это невозможное довольство, от которого ей захотелось ускориться просто из принципа. Она ускорилась. Разумеется, он всё равно догнал. — Ты сейчас уходишь от меня? — спросил Гарри, легко поравнявшись с ней и заглянув ей в лицо с той стороны, куда она упорно не смотрела. — Я иду по своим делам, — сказала Джинни, не сбавляя шага и очень старательно глядя вперёд. — Очень быстро идёшь, — заметил он, и по тому, как он это сказал, было ясно: он наслаждается каждой секундой. — Дела срочные, — ответила она, сильнее прижимая учебник к груди. — В сторону пустого коридора? — уточнил Гарри, не отставая. — Особенно срочные, — сказала Джинни, резко сворачивая за угол. Гарри пошёл следом, даже не пытаясь скрыть улыбку. — Интересно, — сказал он, когда шум основного коридора остался позади и вокруг стало достаточно тихо, чтобы каждое слово звучало опаснее. — Тебе всё интересно, когда дело касается твоего самолюбия, — бросила Джинни через плечо. — А сейчас дело касается моего самолюбия? — спросил Гарри, делая ещё шаг и оказываясь ближе. — Или всё-таки тебя? Джинни остановилась так резко, что он почти налетел на неё, но успел остановиться в последний момент, а она повернулась к нему с выражением человека, который уже мысленно выбирал проклятие, хотя Гарри стоял перед ней слишком довольный, слишком уверенный и слишком явно понимающий, что именно произошло. — Ты невыносим, — сказала она. — Это не ответ, — Гарри чуть наклонил голову, продолжая смотреть на неё так, будто все ответы уже прочитал по её лицу. — Это диагноз, — сказала Джинни, скрещивая руки на груди. — Твой? — спросил он. — Твой, Поттер, — ответила она. Он улыбнулся шире. — Значит, ты всё-таки думала обо мне, — сказал Гарри, и голос у него стал мягче ровно настолько, чтобы это стало ещё более раздражающим. Джинни медленно вдохнула. — Если ты сейчас не уйдёшь, я начну думать о том, каким заклинанием лучше стереть эту улыбку с твоего лица, — сказала она, стараясь, чтобы угроза прозвучала убедительно. — Но сначала ты её заметила, — сказал Гарри тихо. И это было нечестно. Потому что она действительно заметила. Не только сейчас, но и у окна, и с той девочкой, и вчера вечером, особенно вчера вечером. Гарри сделал шаг ближе и мягко, почти осторожно, поймал её за запястье, не удерживая силой, а лишь останавливая окончательно; его пальцы легли на кожу поверх рукава, и Джинни посмотрела на его руку раньше, чем успела приказать себе не смотреть. Он сразу отпустил. Но расстояние между ними всё равно осталось слишком маленьким. — Ты ревнуешь? — спросил Гарри негромко, глядя на неё уже без прежней открытой насмешки, но с той тихой уверенностью, которая была даже хуже. Джинни замерла всего на секунду, но Гарри, конечно, увидел и это. — Нет, — сказала она сразу, слишком быстро и слишком ровно. Гарри медленно поднял бровь. — Тогда почему ушла? — спросил он. — Воздух закончился, — ответила Джинни, поднимая подбородок. — В коридоре? — переспросил он, и голос его стал ниже, опасно насмешливым. — Конкретно рядом с тобой, — сказала она, скрещивая руки на груди. — И с моей новой поклонницей? — уточнил Гарри, наклоняясь чуть ближе, будто просто хотел рассмотреть её выражение лица, хотя оба прекрасно понимали, что он делал это не для зрения. Джинни резко подняла глаза. — Я не говорила, что она твоя поклонница, — сказала она слишком быстро. — Но подумала, — сказал он. — Поттер, если ты сейчас ещё раз улыбнёшься, я проверю, можно ли заставить человека проглотить собственное самодовольство без помощи магии, — произнесла Джинни, чувствуя, что каждое слово звучит тем опаснее, чем спокойнее она старается говорить. Гарри опустил взгляд на её губы, потом снова поднял его к глазам, и Джинни почувствовала, как внутри всё неприятно дрогнуло от этого слишком внимательного движения. — Мне нравится, что ты выбираешь творческий подход, — сказал он, всё ещё улыбаясь. — Очень по-гриффиндорски. — А мне не нравится, что ты улыбаешься, — бросила Джинни. — Потому что я прав? — спросил Гарри. — Потому что тебе идёт, — сказала она резко и сразу пожалела. Гарри перестал улыбаться на полсекунды. Потом его лицо изменилось не сильно, не так, чтобы кто-то другой сразу заметил, но Джинни заметила: взгляд стал темнее, внимательнее, а самодовольство — тише и опаснее, почти таким же, как вчера вечером, когда он наклонился к ней в серебряном свете и прошептал почти у самого уха. — Повтори, — сказал Гарри негромко. — Нет, — ответила Джинни, заставляя себя не отводить взгляд. — Уизли, — произнёс Гарри её фамилию медленно, с этой ужасной мягкостью, будто каждую букву можно было использовать против неё. — Даже не мечтай, — сказала она, хотя голос уже не звучал так уверенно, как хотелось. — Уже поздно, — ответил он, делая ещё один шаг. Теперь он был слишком близко: слишком близко для спора, слишком близко для угроз, слишком близко для того, чтобы Джинни могла делать вид, что ей всё равно, потому что она чувствовала тепло его присутствия и видела, как он держит плечи — расслабленно, уверенно, с той невозможной лёгкостью человека, который прекрасно знает, что производит впечатление и не считает нужным извиняться за это. — Ты сказала, что мне идёт улыбаться, — произнёс он. — Я сказала это в контексте угрозы, — ответила Джинни, сжимая учебник сильнее. — Очень романтичный контекст, — сказал Гарри. — У тебя проблемы с пониманием романтики, — сказала она. — Возможно, — Гарри чуть склонился к ней, но не так близко, как вчера, не у самого уха, а достаточно, чтобы голос стал ниже и теплее. — Тогда объясни. Джинни посмотрела ему в глаза, очень близко, слишком близко. — Романтика, Поттер, — сказала она медленно, заставляя каждое слово звучать ровно, хотя сердце почему-то решило испортить ей всю убедительность, — это когда человек не использует каждую возможность, чтобы быть невыносимым. — Скучная романтика, — сказал он, и уголок его губ снова дрогнул. — Зато безопасная, — ответила Джинни. Гарри задержал взгляд на её лице, и улыбка снова появилась, но уже не такая широкая, а более тихая, почти опасная. — Ты правда хочешь безопасно? — спросил он. Джинни не ответила сразу. И это было ошибкой, потому что Гарри заметил. Конечно, заметил. — Вот именно, — сказал он мягко. — Я ничего не сказала, — возразила Джинни, хотя сама понимала, что промолчала слишком выразительно. — Иногда ты гораздо честнее, когда молчишь, — сказал Гарри. — А ты гораздо терпимее, когда тоже молчишь, — ответила Джинни, но голос у неё получился недостаточно злым. Гарри посмотрел на неё несколько секунд, потом вдруг чуть отступил. Не потому что испугался и не потому что проиграл, а потому что сам решил оставить ей пространство, и от этого Джинни стало ещё труднее держаться за раздражение. — Она спрашивала про заклинание Флитвика, — сказал он уже спокойнее, но всё ещё с улыбкой в глазах. — Я не спрашивала, — ответила Джинни. — Но хотела, — сказал Гарри. — Не хотела, — отрезала она. — Тогда зачем ушла? — спросил он. — Мы уже обсуждали воздух, — сказала Джинни. — Воздух был виноват, — кивнул Гарри. — Разумеется. Джинни прищурилась. — Ты наслаждаешься, — сказала она. — Очень, — сказал он честно. Она на секунду опешила, а Гарри чуть улыбнулся. — Что? — спросил он. — Ты ревнуешь, я узнаю, что мне идёт улыбаться, и при этом мне пока не сломали нос, так что это хороший день. — Пока, — сказала Джинни. — Мне нравится это “пока”, — ответил он. — Тебе вообще нравится слишком многое из того, что должно тебя пугать, — сказала она. — Не всё, — Гарри посмотрел на неё внимательнее. — Но ты — да. Пауза стала такой резкой, будто кто-то на секунду убрал из коридора весь шум. Джинни почувствовала, как пальцы сами собой сильнее вцепились в корешок учебника. — Поттер, — сказала она тише. — Уизли, — ответил он так же тихо. Он больше не улыбался так явно, но самоуверенность никуда не исчезла, просто стала другой — не громкой, не демонстративной, а почти уверенной в том, что Джинни всё равно останется ещё на секунду. И она осталась. И это было самым раздражающим. — Ты не имеешь права так говорить после того, как стоял у окна и улыбался кому-то ещё, — сказала она наконец, слишком резко, чтобы это прозвучало безразлично. Гарри посмотрел на неё. Вот теперь улыбка вернулась медленно, победно и совершенно невыносимо. — Значит, всё-таки ревнуешь, — сказал он. Джинни закрыла глаза на секунду. — Я сейчас уйду, — сказала она. — Ты уже пыталась, — ответил Гарри. — На этот раз получится, — сказала она. — Сомневаюсь, — сказал он, но отступил в сторону, пропуская её. Джинни посмотрела на свободный проход, потом на него. — Ты думаешь, я останусь из принципа, потому что ты меня пропустил? — спросила она. — Я думаю, ты сделаешь вид, что уходишь из принципа, — ответил Гарри, прислонившись плечом к стене и снова становясь тем самым невыносимо уверенным собой, — а потом весь вечер будешь злиться, что я не пошёл следом сразу. Джинни уставилась на него, а он смотрел спокойно, слишком спокойно для человека, который настолько рисковал собственным носом. — Ты ужасно высокого мнения о себе, — сказала она. — Да, — ответил он без малейшего стыда. — Это не комплимент, — сказала Джинни. — Но звучит как наблюдение, — ответил Гарри. — Наблюдение может быть оскорбительным, — сказала она. — От тебя почти всё звучит красиво, даже угрозы, — сказал он. Джинни замолчала, и Гарри, увидев это, чуть наклонил голову, а в глазах у него снова мелькнуло довольство. — Что? — спросил он. — Это тоже сработало? — Нет, — сказала Джинни слишком быстро. — Тогда почему ты ещё здесь? — спросил он. Джинни открыла рот, закрыла его, потом развернулась и пошла по коридору, очень стараясь идти спокойно, а не сбежать, потому что сбежать от Гарри Поттера после такого разговора было бы слишком очевидно. — Спокойного вечера, Уизли, — сказал он ей вслед. — Подавись своей улыбкой, Поттер, — бросила она через плечо. Гарри рассмеялся негромко, довольно и слишком красиво, и Джинни, к собственному ужасу, улыбнулась уже за поворотом, где он не мог её увидеть. По крайней мере, она надеялась, что не мог. --- Драко видел, как Поттер вернулся в основной коридор спустя несколько минут, и это само по себе было бы неинтересно, если бы Поттер не выглядел так, будто только что выиграл дуэль, матч по квиддичу и спор с судьбой одновременно. Драко проводил его взглядом, медленно приподнял бровь и уже собирался сказать что-нибудь язвительное, когда рядом остановилась Астория. — Ты наблюдаешь за чужой личной жизнью? — спросила она, не глядя на него прямо, а будто просто заинтересовалась погодой. Драко повернул к ней голову и увидел, что Астория стоит рядом с книжкой в руках, в светлой мантии, с аккуратно убранными волосами и тем спокойным выражением лица, которое раздражало его почти так же сильно, как привлекало. — Я наблюдаю за тем, как Поттер разрушает общественный порядок одним выражением лица, — сказал Драко, чуть откидываясь спиной к стене. — Это разные вещи. — Разумеется, — сказала Астория, подняв на него глаза. — Ты всегда находишь для любопытства более благородное название. — Любопытство — грубое слово, Гринграсс, — Драко медленно выпрямился, и уголок его губ чуть дрогнул. — Я предпочитаю “интеллектуальное превосходство в состоянии скуки”. — Очень длинное оправдание, — заметила она. — Хорошие оправдания редко бывают короткими, — ответил он. Астория посмотрела на него внимательнее. — А комплименты? — спросила она. Драко замолчал на секунду, потом улыбнулся — не открыто, не тепло и не так, как Поттер улыбался, когда хотел, чтобы весь коридор заметил, а тоньше, сдержаннее, почти холоднее, из-за чего эта улыбка казалась опасной, как лезвие, спрятанное в дорогом бархате. — Комплименты, — сказал он, делая шаг ближе, но всё ещё оставляя между ними безупречно приличное расстояние, — должны быть достаточно точными, чтобы их нельзя было спутать с вежливостью. Астория чуть подняла бровь. — И достаточно редкими, чтобы их ценили? — уточнила она. — Ты быстро учишься, — сказал Драко. — Это был комплимент? — спросила она, не отводя взгляда. Он посмотрел на неё так, будто вопрос был почти оскорбительно простым. — Это была констатация факта, — произнёс он. — Комплимент прозвучал бы иначе. — Покажи, — сказала Астория спокойно. Драко замер совсем немного, почти незаметно, но Астория заметила, и по тому, как у неё дрогнули губы, Драко понял, что теперь уже она довольна собой. — Осторожно, Гринграсс, — сказал он тише. — Ты начинаешь звучать так, будто провоцируешь меня. — Возможно, — ответила она спокойно. — Мне стало интересно, насколько ты хорош в формулировках, когда не прячешься за сарказмом. Драко медленно опустил взгляд к её руке, лежавшей на корешке книги, потом снова поднял его к лицу. — Ты появилась в коридоре, где и без того было слишком много гриффиндорской эмоциональности, — сказал он, чуть наклоняя голову, — и всё равно сумела сделать его менее утомительным, что для Хогвартса почти подвиг. Астория смотрела на него несколько секунд. — Почти подвиг? — переспросила она. — Я не разбрасываюсь высокими оценками, — ответил Драко. — А если бы разбрасывался? — спросила она. Драко улыбнулся чуть шире. — Тогда сказал бы, что рядом с тобой даже этот замок иногда выглядит менее безвкусным, — произнёс он мягче, чем собирался. Астория моргнула не сильно, но достаточно, чтобы Драко заметил. Конечно, заметил. И его улыбка стала почти довольной. — Вот теперь ты оценила, — сказал он. — Ты слишком уверен в себе, — ответила Астория, но голос у неё стал мягче. — Я Малфой, — сказал он. — Это не объяснение всего, — сказала она. — Нет, — Драко сделал ещё один маленький шаг, и теперь его голос стал ниже, ровнее, почти ленивым. — Но часто достаточно хорошее начало. Астория не отступила, а посмотрела на него снизу вверх так спокойно, что на секунду у Драко исчезло желание говорить что-то заранее приготовленное. Это было неприятно. И интересно. — Ты всегда так разговариваешь, когда пытаешься понравиться? — спросила она. Драко чуть склонил голову. — Я не пытаюсь понравиться, Гринграсс, — сказал он тихо. — Если бы пытался, ты бы не спрашивала. Астория замолчала всего на секунду, но этой секунды ему хватило. — Опасная самоуверенность, — сказала она наконец. — Опасная — возможно, — Драко посмотрел на неё внимательнее. — Ошибочная — вряд ли. Она улыбнулась не широко, но достаточно, чтобы он понял: попал, и почему-то это оказалось приятнее, чем должно было быть. — Ты могла уйти уже три раза, — сказал он, опуская голос так, чтобы их не услышали проходившие мимо ученики. — Но всё ещё здесь. — Возможно, я просто люблю хорошие формулировки, — ответила Астория. — Тогда тебе стоит чаще разговаривать со мной, — сказал Драко. — Очень скромное предложение, — заметила она. — Очень разумное, — поправил он. — Скромность редко украшает людей, которым есть чем гордиться. Астория чуть прищурилась. — Это снова был комплимент? — спросила она. — На этот раз почти очевидный, — сказал он. — Я начинаю подозревать, что рядом с тобой становлюсь неосторожен. — Опасное состояние для Малфоя, — ответила Астория. — Очень, — сказал Драко, и в голосе у него впервые за весь разговор стало меньше холода. — Но, кажется, не самое неприятное. Астория посмотрела на него ещё несколько секунд, потом медленно закрыла книгу. — Тогда постарайся не потерять контроль слишком быстро, — сказала она. — Обещать не буду, — ответил Драко. — Но постараюсь сделать это красиво. Она улыбнулась уже откровеннее, развернулась и пошла по коридору, а Драко проводил её взглядом и только когда она скрылась за поворотом, позволил себе выдохнуть чуть глубже обычного. — Неосторожен, — пробормотал он себе под нос, будто слово было лично ему неприятно. Потом он поправил манжету, вернул на лицо привычное выражение скучающего превосходства и пошёл дальше, уже совершенно уверенный, что если Поттер вздумает сегодня язвить про Асторию, ему придётся умереть. Желательно быстро. И эстетично.