Эй, Уизли!

К утру весь Хогвартс уже знал, что ночью между вторым и третьим этажом произошло что-то громкое, разноцветное и крайне неуважительное по отношению к профессору Снейпу, хотя официально, разумеется, никто ничего не видел, ничего не слышал и вообще находился в своих спальнях с таким невинным видом, будто замок сам, от скуки и глубокого внутреннего протеста, решил украсить стену оскорбительной пиротехнической поэзией. Неофициально же Гарри Поттер, Драко Малфой и Рон Уизли около половины второго ночи стояли под мантией-невидимкой в таком тесном составе, что Драко за первые пять минут трижды наклонялся к самому уху Рона и ядовито шептал, что если Уизли ещё раз наступит ему на ногу, он забудет о временном перемирии, факультетской дипломатии и собственной привычке решать конфликты красиво. — Это не перемирие, — прошипел Рон, одной рукой придерживая край мантии, а другой пытаясь развернуть карту Мародёров так осторожно, будто пергамент мог предать их одним лишним шорохом. — Это временное безумие, которое почему-то пахнет дорогим одеколоном, пылью и очень плохими решениями. — Наконец-то точная характеристика дружбы с Поттером, — почти беззвучно отозвался Драко, стоя слишком прямо для человека, который прятался под чужой мантией-невидимкой, и всем своим видом показывая, что его достоинство сейчас страдает сильнее, чем нога. — Тише, — Гарри прижал край мантии к их плечам, нахмурился над картой и понизил голос до едва слышного шёпота, когда маленькая точка с подписью “Аргус Филч” медленно поползла у лестницы. — Филч рядом, и мне бы очень не хотелось объяснять Макгонагалл, почему я провожу ночь под мантией с вами двумя. — У тебя карта, мантия и всё равно план звучит так, будто его придумали два гриффиндорца и один человек, временно потерявший достоинство, — Драко скривился с таким аристократическим страданием, будто был не участником преступления, а консультантом, которого позвали слишком поздно, когда эстетика уже погибла. — Ты сам предложил позвать Рона, — Гарри бросил на него быстрый взгляд и не удержал улыбку, потому что видеть Малфоя, добровольно признавшего пользу Уизли, было почти таким же редким зрелищем, как довольный Снейп. — В состоянии слабости, — Драко холодно приподнял подбородок и поправил мантию так, будто даже под невидимкой был обязан выглядеть безупречно. — Запомню, — Рон скосил на него глаза, и в его шёпоте появилась такая довольная мстительность, что Драко мгновенно напрягся. — Очень трогательно, Малфой, почти как признание, только с оскорблениями и угрозами. Дальше всё пошло почти хорошо, если, конечно, слово “почти” применительно к Гарри Поттеру, Драко Малфою и Рону Уизли могло означать что-то лучшее, чем “пока никто не погиб, не был пойман за шкирку и не получил пожизненный запрет приближаться к школьным шкафам”. В этот раз “почти” означало, что они не попались Филчу, не были разоблачены миссис Норрис, не разбудили Макгонагалл и действительно нашли в старом шкафу прошлогоднюю партию фейерверков близнецов, конфискованную ещё перед выпуском и, судя по пыли на коробке, до сих пор считавшуюся Филчем слишком опасной для обезвреживания. А потом один из фейерверков, видимо, почувствовал приближение свободы и решил, что ждать официального освобождения ниже его достоинства. Рон потом клялся, что он просто слегка задел коробку, причём говорил это с таким оскорблённым видом, будто сама коробка обязана была извиниться за драматичность; Драко утверждал, что “слегка” — это слово, которым Уизли называют любое действие между “потрогал” и “взорвал”; а Гарри, который в тот момент пытался одновременно удержать мантию, карту Мародёров, собственный смех и остатки их плана, решил, что спорить бесполезно, особенно когда фейерверк уже летел по коридору, оставляя за собой искрящийся хвост, похожий на очень счастливую катастрофу. К утру на стене у третьего этажа всё ещё переливалась надпись: “ПРОФЕССОР СНЕЙП, ВАШИ ВОЛОСЫ — НЕ ЗЕЛЬЕ, НО ОЧЕВИДНО НЕУДАЧНЫЙ ЭКСПЕРИМЕНТ”, а ниже, более мелкими буквами, фейерверк добавил: “С любовью, прошлогодние проблемы”. Снейп, по слухам, молчал целых десять секунд, и это испугало учеников гораздо сильнее, чем если бы он сразу начал снимать баллы, потому что тишина Снейпа в таких ситуациях обычно означала, что наказание ещё только ищет самую болезненную форму и обязательно найдёт её к ужину. Гарри весь следующий день выглядел слишком довольным, Драко — слишком безупречным, а Рон — слишком виноватым, что, как справедливо заметила Гермиона, было худшей возможной стратегией для человека, который пытался сделать вид, что всю ночь мирно спал и видел исключительно невинные сны. Она поймала Рона после первой пары у лестницы, ведущей к библиотеке, и сделала это так спокойно, что он сразу понял: было бы лучше, если бы она кричала, потому что в её тишине уже стояла такая аккуратно разложенная катастрофа, что хотелось признаться во всём заранее. — Рон, — Гермиона остановилась перед ним, медленно опустила взгляд на его рукав, где возле манжеты всё ещё виднелась тонкая серая полоска сажи, и подняла глаза уже с тем выражением, от которого у Рона внутри всё неприятно сжалось. — Ты собираешься объяснить это сам или мне сразу перейти к той части, где я делаю выводы, а ты выглядишь виноватым? Рон посмотрел на рукав, потом на Гермиону, потом снова на рукав, будто искренне надеялся, что сажа исчезнет из уважения к сложности ситуации и спасёт его от необходимости думать быстрее, чем обычно. — Это пыль, — выдавил он, стараясь говорить уверенно, хотя даже его собственный голос, кажется, не поверил этой версии и попытался спрятаться в конце фразы. Гермиона медленно подняла бровь. — Дымная пыль? — уточнила она так спокойно, что Рону стало ещё хуже, потому что это спокойствие было не незнанием, а терпением перед неизбежным. — Очень старая пыль, — Рон отчаянно вцепился в формулировку, как человек, который уже тонет, но всё ещё надеется, что плавает. — С запахом фейерверков? — Гермиона скрестила руки на груди, и её голос стал мягче, но именно эта мягкость окончательно лишила его надежды. Рон помолчал, провёл ладонью по волосам и посмотрел в сторону, где по коридору проходили младшекурсники, возбуждённо обсуждавшие надпись про Снейпа, явно не подозревая, что один из участников ночного безобразия стоит в двух шагах и проигрывает допрос. — У тебя ужасная привычка всё замечать, — признал он наконец с тяжёлым вздохом и уже почти без надежды выкрутиться. — А у тебя ужасная привычка делать вид, что я не замечу, — Гермиона ответила не раздражённо, а устало и тревожно, будто ей хотелось не столько отчитать его, сколько убедиться, что он действительно вернулся целым. — Это были Гарри и Малфой? — Почему сразу Гарри и Малфой? — Рон попытался возмутиться, но его лицо предало его быстрее, чем вопрос успел стать убедительным. — Потому что у Гарри сегодня лицо человека, который снова решил, что правила существуют для украшения школьного устава, а Малфой утром выглядел слишком чистым, чтобы это было естественно, и слишком довольным, чтобы он действительно ничего не сделал, — Гермиона перечисляла всё с такой убийственной точностью, что Рон невольно фыркнул, хотя понимал, что смеяться сейчас было опасно. Гермиона посмотрела на него строже. — Рон, — произнесла она его имя коротко, но так выразительно, что улыбка сама сползла с его лица. Он выдохнул и уже без попытки спрятаться за шуткой прислонился плечом к стене, будто наконец решил, что легче признаться, чем продолжать погибать с достоинством. — Это были прошлогодние фейерверки близнецов, — тихо объяснил он, опуская взгляд на носки ботинок, потому что смотреть Гермионе прямо в глаза и одновременно произносить слово “фейерверки” было слишком сложно. — Филч их тогда конфисковал перед самым выпуском, и они до сих пор лежали у него в шкафу, так что мы просто… ну… вернули историческое наследие. — “Вернули историческое наследие”, — Гермиона медленно повторила фразу так, будто пробовала её на прочность и находила в ней сразу несколько уголовных трещин. — Это была формулировка Гарри, — Рон быстро поднял руки в защитном жесте, явно пытаясь отделить себя от литературной части преступления. — Не моя. — А твоя формулировка какая? — Гермиона уже заранее выглядела так, будто пожалеет о вопросе, но всё равно задала его, потому что, видимо, уважала полноту расследования. Рон задумался на секунду и осторожно посмотрел на неё исподлобья. — Семейная честь? — предложил он так, будто сам понимал, насколько плохо это звучит, но другого варианта у него нет. Гермиона закрыла глаза. — Рон, — выдохнула она с тем усталым терпением, которое обычно предшествовало либо лекции, либо желанию стукнуть учебником по голове. — Ладно, незаконная ночная вылазка, — признал он, поморщившись и быстро добавляя, пока она не успела начать. — Но у нас была карта и мантия, так что это был почти ответственный подход. Гермиона открыла глаза и посмотрела на него так, что он сам услышал, насколько отчаянно прозвучала его защита. — Наличие карты преступления не делает преступление ответственным, — отчеканила она, но в уголках губ у неё всё-таки дрогнуло что-то слишком похожее на сдерживаемую улыбку. — Но делает его лучше спланированным, — тихо возразил Рон, уже понимая, что копает себе яму, но не имея сил остановиться. — Это не защита, — Гермиона нахмурилась, хотя теперь в её взгляде было больше тревоги, чем злости. — Зато правда, — пробормотал он и тут же пожалел, потому что правда в его исполнении всё равно звучала как слабая попытка оправдаться. Она вздохнула, отвела взгляд к окну, за которым зимний свет делал коридор бледнее и холоднее, а потом снова посмотрела на него уже совсем иначе — мягче, внимательнее, почти болезненно спокойно. — Ты мог попасться, — произнесла Гермиона тише, и в этих словах наконец стало слышно то, что скрывалось под всей её строгостью. — Вы все могли попасться. Рон кивнул без обычного легкомыслия и без попытки сказать, что всё же обошлось. — Знаю, — признал он, и именно это “знаю”, сказанное без спора, без бравады и без привычного “да ладно”, заставило Гермиону посмотреть на него внимательнее. — Тогда зачем? — спросила она уже не как человек, который ищет повод отругать, а как человек, который правда хочет понять. Рон пожал плечом, но не так, как обычно, когда пытался отделаться от неприятного разговора, а медленнее, тяжелее, будто сам ещё не до конца понимал, как объяснить то, что почувствовал ночью под мантией, между картой, Филчем и двумя людьми, которые почему-то всё-таки позвали его. — Потому что Гарри снова был похож на себя, — выговорил он наконец, глядя куда-то мимо неё, словно прямой взгляд сделал бы признание слишком открытым. — Не на того, кто всё время что-то скрывает, не на того, кто сидит у камина с таким лицом, будто если моргнёт, то опять окажется в прошлом, а просто на Гарри, который предлагает идиотскую идею и ждёт, что кто-то пойдёт с ним. Гермиона не перебила, хотя обычно в таких местах у неё уже было минимум три возражения, одно моральное уточнение и короткая справка о последствиях. Рон посмотрел на неё и чуть криво усмехнулся, смущённый тем, что она молчит и слушает. — И Малфой, как ни странно, тоже был похож на себя, — добавил он осторожно, будто сам не до конца верил, что говорит это вслух. — Он делал вид, что всё это ниже его достоинства, но сам предложил позвать меня, представляешь? — Представляю, — Гермиона ответила неожиданно тихо, и в её глазах что-то смягчилось так явно, что Рон на секунду растерялся. — Так что я пошёл, — Рон сунул руки в карманы, опустил взгляд и проговорил уже тише, без шутки, которая могла бы спрятать смысл. — Не только из-за фейерверков, хотя из-за них тоже, потому что это семейная честь и всё такое, но ещё потому что я не хотел снова быть снаружи, понимаешь? Я уже достаточно насмотрелся, как все решают, что меня лучше не звать. Гермиона медленно выдохнула, будто это признание оказалось тяжелее, чем она ожидала. — Рон… — начала она мягко, но он быстро качнул головой, не давая ей пожалеть его слишком явно. — Я знаю, что это было глупо, — заторопился он, словно боялся, что она сейчас начнёт его утешать, а это почему-то было страшнее лекции. — Но я правда думал, Гермиона, я смотрел карту, следил за Филчем, остановил Гарри, когда он хотел идти через коридор, где была миссис Норрис, и вообще, если честно, без меня они бы попались через десять минут. Гермиона смотрела на него уже совсем иначе — не как на человека, которого нужно отчитать, а как на человека, которого она вдруг увидела чуть точнее и, кажется, была этим почти тронута. — Ты остановил Гарри? — переспросила она с удивлённым уважением, которое Рон уловил сразу и тут же, сам того не желая, выпрямился. — Дважды, — сообщил он с осторожной гордостью, стараясь не выглядеть слишком довольным и проваливаясь в этом почти сразу. — И Малфоя? — Гермиона приподняла бровь, но теперь уже с любопытством. — Один раз, — Рон скривился, вспоминая. — Но это было сложнее, потому что он делает вид, что не слушает, даже когда слушает, и вообще у него лицо такое, будто любой разумный совет оскорбляет его предков. Гермиона неожиданно улыбнулась, и Рон заметил это сразу, растерявшись почему-то сильнее, чем если бы она продолжила злиться. — Что? — спросил он, моргнув и тут же начиная подозревать, что сказал что-то странное. — Ничего, — Гермиона попыталась спрятать улыбку, но не слишком успешно. — Просто ты сейчас звучишь очень разумно. Рон моргнул ещё раз. — Я? — переспросил он с таким искренним сомнением, что она почти рассмеялась. — Да, — подтвердила Гермиона мягче, и это “да” почему-то прозвучало для него важнее, чем любая похвала за удачный бросок или хороший ход в шахматах. — Ты уверена, что не ударилась головой? — Рон осторожно прищурился, но голос у него стал тише, почти смущённее. — Не заставляй меня передумать, — предупредила Гермиона, хотя прежняя строгость уже окончательно ушла из её голоса. Рон опустил взгляд, и уголок его губ дрогнул. — Ладно, тогда… спасибо? — пробормотал он неловко, будто не знал, как правильно принимать такую похвалу и куда девать руки, когда Гермиона смотрит так тепло. — Не за что, — Гермиона поправила ремень сумки на плече и уже собиралась уйти, но остановилась и снова повернулась к нему. — И Рон? — Да? — он сразу поднял голову, слишком быстро для человека, который якобы был спокоен. Она посмотрела на его рукав, потом на лицо, и строгость вернулась ровно настолько, чтобы он понял: совсем легко ему всё равно не отделаться. — В следующий раз, когда решишь быть разумным во время незаконной ночной вылазки, постарайся хотя бы не оставлять сажу на мантии, — произнесла Гермиона с таким видом, будто это было максимально щедрое допущение с её стороны. Рон улыбнулся шире, уже не в силах удержаться. — Значит, ты допускаешь, что я могу быть разумным? — оживился он, мгновенно хватаясь за самую приятную часть фразы. Гермиона отвернулась, но он успел заметить, как она улыбнулась. — Не привыкай, — бросила она через плечо, уходя по коридору. — Поздно, — ответил Рон, глядя ей вслед с таким выражением, будто фейерверки, Филч, Малфой и весь ночной идиотский план внезапно оказались не самой опасной частью его недели. Драко, в отличие от Рона, выглядел так, будто сажа на нём невозможна по законам крови, воспитания и личного высокомерия, и именно поэтому Астория заметила её почти сразу. Она нашла его у высокого окна недалеко от библиотеки, где он стоял с книгой в руках и таким видом, будто окружающий мир в целом не оправдал его ожиданий, но он готов был великодушно дать ему ещё один шанс. На его правой манжете, почти у самого края, виднелась тонкая тёмная полоска, которую любой другой человек назвал бы следом преступления, а Драко, скорее всего, попытался бы классифицировать как эстетическое недоразумение. — Малфой, — Астория остановилась рядом, чуть наклонила голову и скользнула взглядом по его рукаву с такой спокойной точностью, что Драко сразу понял: ничего хорошего не будет. — У тебя сажа на манжете. Драко медленно опустил взгляд на рукав, задержал его на тёмной полоске ровно на долю секунды дольше, чем следовало, а потом так же медленно поднял глаза на неё. — Гринграсс, — произнёс он с безупречной вежливостью, хотя пальцы на книге едва заметно напряглись, — ты всегда так внимательно рассматриваешь мои руки или сегодня особый случай? Астория не смутилась, потому что, к глубокому неудобству Драко, она вообще редко смущалась тогда, когда должна была. — Сегодня ты просто хуже скрываешь следы преступления, — спокойно заметила она, легко касаясь пальцами корешка своей книги, будто говорила о погоде, а не о ночной вылазке. — Преступление — грубое слово, — Драко чуть приподнял бровь, стараясь вернуть разговор на территорию, где он мог управлять каждой фразой. — А какое слово выбрал бы ты? — Астория посмотрела на него слишком спокойно, с едва заметным интересом, от которого Драко стало одновременно любопытно и неуютно. Он чуть улыбнулся, и улыбка получилась тонкой, почти ленивой, будто он заранее знал, что этот разговор ему понравится, хотя признавать это было бы совершенно неприлично. — Элегантное нарушение скучного порядка, — произнёс Драко, позволяя голосу стать мягче и чуть ниже. — С сажей на рукаве? — уточнила Астория, скользнув взглядом к манжете и обратно к его лицу. — Даже несовершенство, — Драко опустил голос так, что ближайшие ученики уже не могли бы разобрать слов, — рядом с правильным свидетелем может выглядеть почти намеренным. Астория посмотрела на него несколько секунд, и в её глазах появилось то самое спокойное веселье, которое он одновременно терпеть не мог и ждал. — Это был комплимент мне или попытка оправдать манжету? — спросила она, едва заметно улыбаясь. — Я предпочитаю многофункциональные формулировки, — Драко чуть повёл плечом, будто выбор в пользу сложности был естественным проявлением хорошего воспитания. — Как практично, — Астория кивнула, не отдавая ему победу слишком легко. — Как аристократично, — поправил он, и уголок его губ дрогнул. Она улыбнулась чуть заметнее, но всё ещё слишком сдержанно для того, чтобы он мог окончательно решить, выиграл ли. — И мантия-невидимка тоже была аристократичной частью плана? — спросила она мягко, почти невинно. Драко замер совсем немного, почти незаметно, но Астория, конечно, заметила, потому что в этом, как он уже успел убедиться, и заключалась её главная опасность. — Гринграсс, — произнёс он медленно, стараясь придать голосу ледяную гладкость, — ты пугающе хорошо делаешь выводы. — А ты пугающе плохо скрываешь, когда тебе весело, — ответила она, и в её голосе не было ни насмешки, ни обвинения, только точное наблюдение, от которого защищаться было куда сложнее. — Мне не было весело, — Драко сказал это настолько ровно, что фраза тут же стала почти признанием. — Разумеется, — Астория шагнула чуть ближе, оставив между ними идеально приличное расстояние, но всё равно изменив воздух вокруг. — Ты просто случайно оказался ночью рядом с прошлогодними фейерверками, картой Мародёров, Поттером и Уизли, а теперь у тебя сажа на манжете и лицо человека, который очень старается не улыбаться. Драко закрыл книгу одним пальцем, оставив его между страницами вместо закладки, и посмотрел на неё так, будто хотел быть недовольным, но разговор уже слишком явно начал ему нравиться. — Ты слишком внимательна, — сказал он, будто выносил обвинительный приговор. — Это мешает? — Астория спросила без вызова, но её глаза стали чуть теплее. Он посмотрел на неё медленно, будто давал себе время выбрать ответ, который не будет звучать слишком честно и не даст ей слишком много власти над его лицом. — Напротив, — наконец произнёс Драко, и в голосе, несмотря на всю его аккуратность, мелькнула настоящая заинтересованность. — Это делает разговор с тобой менее предсказуемым, чем с большинством людей. — Это комплимент? — Астория чуть склонила голову, и на этот раз он заметил, что ей действительно интересно. — Почти, — Драко позволил себе тонкую улыбку. — Ты экономишь хорошие? — уточнила она, едва заметно улыбнувшись. — Я берегу их для случаев, когда собеседница действительно заслуживает усилия, — Драко чуть наклонил голову, а голос стал ниже, мягче, опаснее своей вежливостью. — Сегодня ты, кажется, близка. Астория не отвела взгляд, но ресницы у неё дрогнули, и Драко заметил это с тем тихим внутренним удовольствием, которое не позволил себе показать полностью. — Осторожно, Малфой, — предупредила она, хотя в голосе уже появилось тепло, которое никак не вязалось с предупреждением. — Ты становишься почти приятным. — Почти? — Драко изобразил лёгкое оскорбление, но глаза у него смеялись куда откровеннее, чем он бы предпочёл. — Я тоже берегу хорошие оценки, — спокойно ответила Астория. Драко улыбнулся уже открытее, пусть всё ещё достаточно сдержанно, чтобы любой сторонний наблюдатель мог принять это за обычное малфоевское превосходство. — Тогда мне придётся заслужить следующую, — произнёс он с таким видом, будто принимает вызов. — Возможно, — Астория не отступила, но именно это “возможно” прозвучало опаснее любого обещания. — Гринграсс, — Драко чуть понизил голос, и теперь каждое слово будто стало ближе, — ты опасно щедра на надежду. — А ты опасно доволен собой, — она ответила сразу, но улыбка выдала, что его тон всё-таки попал туда, куда он целился. — Это не опасность, — Драко посмотрел на неё так внимательно, что на секунду между ними стало тише, чем в коридоре должно было быть. — Это семейная традиция. — Тогда постарайся не испортить её сажей, — Астория произнесла это почти мягко и легко провела пальцами по краю его манжеты, будто собиралась стряхнуть тёмный след, но остановилась раньше, чем прикосновение стало слишком очевидным. Драко посмотрел на её руку, потом на лицо, и впервые за весь разговор его самоконтроль дал почти незаметную трещину. — Ты могла бы просто сказать, что заметила, — произнёс он тише, уже не пряча полностью то, что её близость выбила его из равновесия. — Могла бы, — Астория согласилась слишком спокойно. — Но решила подойти ближе, — добавил он, не отводя взгляда, и это прозвучало уже почти не как вопрос. — Ты же сам сказал, что рядом с правильным свидетелем несовершенство выглядит намеренным, — напомнила она, и уголки её губ снова дрогнули. Драко на секунду замолчал, потом медленно улыбнулся. — Я начинаю подозревать, что мои формулировки становятся против меня, — сказал он с почти восхищённым раздражением. — Значит, они наконец работают, — Астория ответила мягко и, не дав ему последнего слова, развернулась и пошла дальше. Драко остался у окна с книгой, сажей на манжете и совершенно недопустимым желанием посмотреть ей вслед. Он, разумеется, посмотрел. И, разумеется, сделал вид, что нет, когда мимо прошёл Гарри. — Малфой, — Гарри появился рядом с таким выражением лица, которое сразу обещало проблемы, и покосился на его манжету, потом на коридор, куда ушла Астория. — Ты выглядишь так, будто тебя победили собственной фразой. — Поттер, — Драко даже не повернул головы, но голос у него стал убийственно ровным, — если ты сейчас произнесёшь фамилию Гринграсс, я скажу Уизли, что ты пах в Амортенции цветами. Гарри прищурился. — Ты невозможен, — буркнул он, но улыбка всё равно полезла на лицо. — Взаимно, — Драко ответил мгновенно и с таким удовлетворением, будто именно этого и добивался. Гарри уже собирался продолжить, но впереди, у выхода во внутренний двор, увидел Джинни и замолчал так резко, что Драко даже не пришлось поворачивать голову, чтобы понять причину. Она стояла с метлой в руке и разговаривала с Демельзой, чуть наклонив голову, сосредоточенно слушая что-то про тренировку. Волосы у неё были собраны небрежно, несколько рыжих прядей выбились у висков, щеки чуть порозовели от холода, а пальцы уверенно держали древко метлы, будто весь мир мог сколько угодно спорить, но в воздухе она всё равно докажет своё. Гарри замедлил шаг, и Драко это заметил, потому что в последнее время замечать слабые места Поттера стало почти слишком легко. — Иди, — сухо бросил Драко, даже не скрывая раздражённой усталости от чужой очевидности. — Что? — Гарри спросил, не сразу отрывая взгляд от Джинни, и сам этим выдал больше, чем хотел. — Поттер, ты остановился посреди коридора так, будто увидел смысл жизни с метлой в руках, — Драко закатил глаза и чуть подтолкнул его плечом. — Иди, пока не начал выглядеть ещё более жалко. Гарри посмотрел на него, потом снова на Джинни, и уже хотел ответить, когда рядом с ней появился Маклагген. Он был старше, выше, шире в плечах и из тех людей, которые умели занимать пространство так, будто остальные должны были благодарить его за возможность стоять рядом. Гарри видел его на тренировках, слышал его громкий смех в коридорах и уже давно решил, что самоуверенность у Маклаггена была не качеством, а хроническим состоянием. Джинни, кажется, тоже не была в восторге, и это было видно по тому, как её плечи чуть напряглись, как рука на метле сжалась сильнее, а выражение лица стало ровнее и холоднее. Гарри не сразу пошёл к ним не потому, что не хотел, а потому что уже знал: Джинни не любила, когда за неё решали, нужна ей помощь или нет, и это знание удержало его ровно на несколько секунд дольше, чем смогла бы удержать любая здравомыслящая часть его характера. Он остановился у арки достаточно близко, чтобы слышать, но достаточно далеко, чтобы не вмешиваться раньше неё, а Драко остался рядом, скрестив руки на груди и наблюдая с видом человека, который уже морально готовится к катастрофе. — Сейчас будет плохо, — тихо предсказал Драко, не сводя взгляда с Маклаггена. — Для кого? — Гарри спросил почти спокойно, хотя в голосе уже появилась стальная нотка. — Это зависит от того, сколько самообладания у тебя осталось после Амортенции, — Драко бросил на него быстрый взгляд и тут же понял, что ответ ему не понравится. Маклагген тем временем сказал что-то Кэти, та нахмурилась, но не успела ответить, потому что он уже повернулся к Джинни. — Уизли, — протянул он с ленивой усмешкой, которая сразу сделала его лицо неприятнее, — ты правда думаешь, что попадёшь в основной состав только потому, что Поттер теперь смотрит в твою сторону? Кэти резко подняла голову, а Джинни не двинулась, только посмотрела на него так, что человеку с нормальным инстинктом самосохранения следовало бы остановиться и тихо извиниться. Маклагген, очевидно, к таким людям не относился. — Завидуешь, что на тебя не смотрят? — Джинни произнесла это спокойно, почти скучающе, но её пальцы на древке метлы побелели. Гарри едва заметно улыбнулся даже сейчас, даже уже чувствуя, как внутри поднимается что-то горячее и злое, потому что всё равно успел подумать, что она прекрасно справляется. — Мне есть на что рассчитывать без чужого внимания, — Маклагген усмехнулся шире, явно принимая её спокойствие за слабость. — А вот ты резко стала слишком заметной после бала, не находишь? — Маклагген, отстань, — Кэти шагнула вперёд и сказала это резко, уже без попытки сгладить разговор. — Я просто говорю, что вижу, — Маклагген поднял руки, изображая невинность, но взгляд его оставался неприятно насмешливым. — Некоторые слишком быстро начинают верить, что если Поттер пару раз вмешался, значит, они вдруг стали особенными. Гарри остановился не резко, а наоборот, слишком плавно, будто внутри него что-то щёлкнуло, но наружу вышло только спокойствие. Джинни заметила это первой, даже не оборачиваясь полностью: по изменившейся тишине у арки, по тому, как Драко вдруг перестал насмешливо улыбаться, по тому, как воздух вокруг будто стал плотнее. Гарри сделал шаг вперёд. — Повтори, — произнёс он тихо, и именно эта тишина в его голосе заставила нескольких учеников рядом замолчать. Маклагген повернулся, и усмешка на его лице сначала стала шире, но потом, когда он увидел выражение лица Гарри, чуть дрогнула. — Да брось, Поттер, — Маклагген попытался усмехнуться ещё раз, но уверенности в голосе стало меньше. — Ты сам её постоянно задеваешь. Гарри подошёл ближе не быстро и не громко, но так, что вокруг сразу стало тише, а несколько учеников, проходивших мимо, замедлили шаг, будто почувствовали, что сейчас лучше не двигаться слишком резко. Джинни повернулась к нему полностью, и в её взгляде было предупреждение, но было там и что-то ещё — что-то, что Гарри почувствовал, хотя пока не смог назвать. — Разница в том, — Гарри говорил ровно, почти холодно, глядя прямо на Маклаггена, — что когда я её цепляю, она может ответить, а когда ты пытаешься, это звучит жалко. Маклагген усмехнулся, но уже совсем не так уверенно, и плечи у него чуть напряглись. — То есть тебе можно? — бросил он, пытаясь вернуть насмешку в голос. Гарри чуть приподнял подбородок, и пауза длилась всего секунду, но Джинни успела понять, что он сейчас скажет, ещё до того, как он произнёс это вслух. — Мне — да, — сказал Гарри спокойно, и именно это спокойствие прозвучало громче любого крика. Вокруг стало совсем тихо. Демельза медленно посмотрела на Джинни, Драко у арки закрыл глаза с выражением человека, который заранее знал, что гриффиндорцы не умеют выбирать формулировки без ущерба для дипломатии, а Джинни стояла неподвижно. Гарри не смотрел на неё, потому что всё ещё смотрел на Маклаггена, и в его спокойствии было больше угрозы, чем если бы он повысил голос. — Поттер, — Маклагген заговорил уже тише, и в его голосе впервые мелькнула осторожность, — ты серьёзно? — Очень, — Гарри не повысил голос, но сделал его таким твёрдым, что спорить стало заметно менее приятно. — Она сама может говорить, — огрызнулся Маклагген, будто эта мысль пришла ему слишком поздно, но он всё равно решил использовать её как щит. — Я знаю, — Гарри ответил резко, почти зло, и эти два слова прозвучали так, будто именно это Маклагген должен был понять с самого начала. Маклагген замолчал. Гарри сделал ещё один шаг, остановившись достаточно близко, чтобы ему не пришлось повышать голос. — И если бы ты был умнее, — тихо добавил он, глядя на Маклаггена так, что тот уже не пытался улыбаться, — ты бы понял это до того, как открыл рот. Демельза тихо хмыкнула, Джинни всё ещё молчала, а Маклагген посмотрел на неё, потом на Гарри, потом, кажется, решил, что продолжать спор в коридоре, где все уже смотрят, не стоит. — Как скажешь, Поттер, — бросил он, отступая и пытаясь сохранить остатки достоинства. — Не думал, что ты теперь отвечаешь за Уизли. Гарри улыбнулся, но в этой улыбке не было ничего весёлого. — Не думал, что тебе вообще стоит думать так громко, — ответил он с холодной вежливостью. Маклагген сжал челюсть, развернулся и ушёл, а шум коридора вернулся не сразу: сначала люди просто начали делать вид, что не смотрели, потом кто-то зашептался, потом Демельза медленно выдохнула и повернулась к Джинни. — Ты в порядке? — спросила она осторожно, бросив ещё один недовольный взгляд вслед Маклаггену. — Да, — Джинни ответила спокойно, но всё ещё смотрела на Гарри. — Но мне нужно поговорить с Поттером. Гарри наконец повернулся к ней и сразу понял, что его ждёт не благодарность, по крайней мере не сразу, потому что в её глазах было слишком много огня для простого “спасибо”. — Конечно, — выдохнул он, уже готовясь к тому, что разговор будет неприятным и, скорее всего, заслуженным. Джинни развернулась и пошла к пустой арке, даже не проверяя, идёт ли он следом, потому что, кажется, не сомневалась. Он пошёл. Разумеется. Драко проводил их взглядом, покачал головой и, не удержавшись, тихо обратился к Демельзе: — Гриффиндорцы сначала устраивают сцену, потом удивляются последствиям, — произнёс он с усталой обречённостью, будто был единственным взрослым человеком в замке, что, разумеется, было чудовищной ложью. Демельза посмотрела на него с прищуром. — Ты сам был с ними ночью? — спросила она. Драко медленно повернул к ней голову. — Я не понимаю, о чём ты, — произнёс он с безупречным холодом. — Конечно, — Демельза улыбнулась так, будто всё поняла, и ушла, оставив Драко у арки с неприятным ощущением, что сегодня слишком много людей стало делать выводы. Гарри догнал Джинни у пустого перехода, где на стенах висели старые гобелены, а из высокого окна падал холодный вечерний свет. Она остановилась резко, повернулась к нему и скрестила руки на груди так, что метла оказалась зажата между локтем и боком, как дополнительное оружие. — “Мне — да”? — Джинни произнесла это медленно, с таким выражением лица, будто каждое слово сейчас будет разобрано, осуждено и, возможно, использовано против него в будущем. Гарри выдохнул, потому что уже ждал этого, но от ожидания легче не стало. — Я знал, что тебе это не понравится, — признался он, осторожно наблюдая за её лицом. — Правда? — Джинни вскинула бровь, и голос стал опасно сладким. — Тогда зачем сказал? — Потому что он должен был понять, — Гарри ответил быстро, но сам услышал, что этого мало, и поморщился раньше, чем она успела сказать это вслух. — Что именно? — она сделала шаг ближе, и голос стал ниже, острее, опаснее. — Что я твоя собственность? Гарри сразу перестал улыбаться, и лицо у него стало жёстким. — Нет, — сказал он резко, почти грубо от того, насколько ему не понравилось, что она вообще могла так услышать. — Тогда не говори так, — Джинни не отступила, и в её взгляде было не только раздражение, но и требование уважать её достаточно, чтобы думать словами. Он посмотрел на неё внимательнее, уже без прежней бравады, но всё ещё с тем упрямым выражением, которое появлялось у него всякий раз, когда он считал, что поступил правильно, даже если сделал это ужасно сформулированно. — Я говорил не это, — произнёс Гарри тише, но всё ещё напряжённо. — А что? — Джинни смотрела прямо на него, не позволяя спрятаться за уверенность. — Что у тебя есть особое право меня задевать? — Нет, — он покачал головой и сделал маленький шаг назад не от страха, а чтобы дать ей больше пространства. — Тогда объясни, Поттер, — в её голосе дрожала злость, но не слабая, а живая и справедливая. — Потому что пока звучит отвратительно. Гарри провёл рукой по волосам, отвёл взгляд к окну, будто ему нужно было на секунду оторваться от её глаз, чтобы подобрать слова правильно, потом снова посмотрел на неё. — Когда я тебя цепляю, — начал он медленно, с той редкой осторожностью, которая давалась ему куда тяжелее, чем дуэль, — ты можешь ответить мне как угодно, можешь обозвать меня самовлюблённым идиотом, можешь ударить квоффлом, можешь уйти, можешь поставить меня на место, и я буду знать, что заслужил, потому что ты не боишься отвечать мне. Джинни молчала, но уже не перебивала, и Гарри сделал шаг ближе, остановившись раньше, чем расстояние стало слишком маленьким. — Но он говорил так, будто ты получила место, внимание или право быть здесь из-за меня, — продолжил Гарри тише, и в его голосе наконец стало слышно то, что на самом деле стояло за злостью. — А это не так, Джинни, потому что ты сама здесь, сама летаешь, сама заставляешь людей смотреть, и если кто-то собирается делать вид, что ты стала заметной только потому, что я посмотрел в твою сторону, ему придётся пройти через меня. Джинни несколько секунд смотрела на него молча, и ей очень хотелось злиться, потому что “мне — да” всё ещё звучало ужасно, потому что Гарри Поттер снова решил сказать что-то так, будто весь коридор должен был понять его с первой попытки, и потому что в нём было слишком много этой невозможной, опасной уверенности, которая одновременно раздражала и сбивала дыхание. Но теперь за его словами стояло другое. Не “ты моя”. А “я вижу, кто ты, и не позволю другим сделать вид, что это моя заслуга”. И это было намного сложнее ненавидеть. — Формулировка всё равно ужасная, — наконец выдохнула Джинни, всё ещё строго, но уже без прежнего холода, сжимая метлу чуть крепче, будто ей нужно было держаться хоть за что-то. Гарри чуть выдохнул, и уголок его губ дрогнул с таким осторожным облегчением, что она сразу заметила. — Я работаю над этим, — пообещал он тихо, не пытаясь снова шутить слишком рано. — Работай быстрее, — фыркнула Джинни, но голос у неё стал теплее, чем она хотела. — Постараюсь, — Гарри кивнул, и впервые за весь разговор это прозвучало не как красивая фраза, а как настоящее усилие. — Слабое обещание, — заметила она, прищурившись. — Честное, — он посмотрел ей прямо в глаза, и от этой честности ей почему-то стало ещё сложнее злиться. Они смотрели друг на друга, и в этой паузе раздражение не исчезло, но стало теплее, острее и ближе к тому, что в последнее время между ними появлялось всё чаще и всё хуже поддавалось отрицанию. — Тебе не понравилось? — Гарри чуть наклонил голову, осторожно проверяя границу, которую сам едва не перешёл. Джинни прищурилась. — Мне не понравилась формулировка, — уточнила она, будто каждое слово нужно было поставить на своё место. — А остальное? — спросил он слишком быстро, чтобы эта фраза была случайной, и в его глазах мгновенно вспыхнуло то самое самодовольное любопытство, которое Джинни хотелось стереть метлой. Она посмотрела на него слишком резко, и Гарри улыбнулся. Вот теперь — самодовольно. — Вот это уже интересно, — протянул он, явно наслаждаясь тем, что нашёл не только ответ, но и её реакцию. — Поттер, — предупредила Джинни, подняв метлу чуть выше. — Уизли, — мягко отозвался он, не отступая, хотя по глазам было видно: ему нравится риск. — Не заставляй меня жалеть, что я не дала Маклаггену договорить, — сказала она, но голос уже не звучал так холодно, как минуту назад, и это предательски всё портило. — Ты бы не дала ему договорить и без меня, — Гарри произнёс это уже мягче, почти с уважением, которое наконец попало в правильное место. — Именно, — Джинни вскинула подбородок, будто это было главное, что он должен был запомнить. — Я знаю, — он сделал ещё один шаг, и теперь его голос стал ниже, спокойнее, опасно честнее. — Но мне всё равно хотелось быть первым. Джинни почувствовала, как сердце ударило сильнее, и мысленно обвинила во всём его голос, его лицо, его самоуверенность и, на всякий случай, весь род Поттеров. — Ты невозможен, — произнесла она, пытаясь вложить в это раздражение, хотя вышло подозрительно похоже на признание факта, с которым она уже почти смирилась. — Сегодня мне это уже говорили, — Гарри улыбнулся краем губ, явно возвращаясь в свою привычную уверенность. — Надеюсь, часто, — Джинни посмотрела на него с деланой строгостью. — Достаточно, чтобы начать считать это комплиментом, — он сказал это с такой невозмутимостью, что она почти закатила глаза заранее. — Это не комплимент, — напомнила она. Гарри улыбнулся, глядя прямо на неё, и в этой улыбке снова было слишком много того, что сбивало её с мысли. — От тебя почти всё звучит как комплимент, если правильно слушать, — тихо произнёс он. Джинни подняла метлу и слегка ткнула его древком в грудь, не больно, но достаточно настойчиво, чтобы он отступил на полшага. — Тогда слушаешь ты плохо, — заявила она, стараясь выглядеть грозно и не думать о том, как довольным стало его лицо. Гарри опустил взгляд на метлу, потом медленно поднял его обратно к её лицу. — Ты угрожаешь мне метлой? — спросил он с почти искренним интересом. — Я расширяю словарный запас твоего инстинкта самосохранения, — ответила Джинни, удерживая метлу между ними как последнюю разумную преграду. — Благородно, — Гарри кивнул, но в глазах у него уже снова плясала улыбка. — Не привыкай, — предупредила она. Гарри чуть наклонился ближе уже не так резко и не так вызывающе, как в прошлый вечер, но всё равно с той уверенностью, от которой Джинни хотелось одновременно ударить его и остаться ещё на секунду. — Поздно, — сказал он тихо, и это слово снова прозвучало так, будто он слишком хорошо знал, что она останется. Джинни ненавидела это слово, потому что он слишком часто говорил его тогда, когда был прав. Она отвернулась первой, но не ушла сразу. — В следующий раз, — произнесла она, глядя в окно и стараясь, чтобы голос звучал строго, а не почти мягко, — если решишь за меня вступиться, сначала подумай, как это прозвучит. — В следующий раз? — Гарри переспросил мгновенно, и в голосе у него появилось такое довольство, что Джинни уже пожалела о формулировке. Она медленно повернула к нему голову. Он улыбался. Конечно, улыбался. — Ты сейчас услышал только это? — спросила она с опасным спокойствием. — Это была самая перспективная часть фразы, — честно признался Гарри, явно даже не пытаясь притвориться, что сожалеет. — Ты ужасен, — Джинни покачала головой, но уголки губ уже начали предательски дрожать. — Но перспективен, — добавил он с невозмутимой уверенностью. Она смотрела на него несколько секунд, пытаясь удержать строгое лицо, но уголки губ всё-таки дрогнули, и Гарри, разумеется, заметил. — Вот теперь тебе понравилось, — сказал он с таким торжествующим удовольствием, что Джинни тут же захотелось вернуть раздражение обратно. — Я сейчас ударю тебя метлой, — предупредила она, но смех уже прорывался в голос. — Тоже перспективно, — невозмутимо ответил Гарри. Джинни всё-таки рассмеялась — коротко, тихо, почти против воли, но достаточно, чтобы выражение лица Гарри стало таким довольным, что ей тут же захотелось снова ткнуть его метлой в грудь просто из принципа. — Не гордись собой, Поттер, — сказала она, отворачиваясь, чтобы скрыть улыбку. — Поздно, — произнёс он снова, и на этот раз в его голосе было столько тёплого самодовольства, что злиться стало почти невозможно. Она закатила глаза и пошла к выходу из перехода, а Гарри пошёл рядом — не впереди, не загораживая дорогу, не пытаясь вести её за собой, а именно рядом. И Джинни, глядя прямо перед собой, подумала, что это, пожалуй, была первая хорошая формулировка за весь вечер.