Эй, Уизли!

После снежной битвы у озера прошло много дней, и за эти дни Хогвартс, как обычно, успел сделать вид, что ничего особенного не происходит, хотя на самом деле происходило слишком многое: Снейп всё ещё снимал баллы с тех, кто слишком весело смотрел в сторону третьего этажа, Филч продолжал проверять шкафы с такой яростью, будто прошлогодние фейерверки близнецов могли завестись там снова, Рон и Драко иногда обменивались фразами, которые звучали подозрительно похожими на нормальное общение, а Гарри Поттер и Джинни Уизли всё чаще оказывались рядом без серебряного света, древних подсказок и каких-либо убедительных оправданий. Это было самым опасным. Потому что пока существовала нить, цветок, дверь или прошлое, можно было делать вид, что Хогвартс сам подталкивает их друг к другу, но теперь ничего не светилось, ничего не указывало путь, ничего не шептало в коридорах странные фразы, а Джинни всё равно ловила его взгляд через зал, слышала его голос раньше других и слишком хорошо знала, как именно он улыбается, когда замечает, что она заметила. Гарри, что было ещё хуже, больше почти не пытался скрывать, что ищет её глазами. Именно поэтому Джинни сразу почувствовала его взгляд в коридоре возле внутреннего двора, хотя стояла у окна вовсе не с ним. Дин Томас показывал ей набросок плаката к финалу Кубка — большой пергамент, на котором алые и золотые линии складывались в почти готовую композицию с грифом, мячами и криво намеченной фигурой охотницы, явно списанной с Джинни, хотя Дин, конечно, делал вид, что это просто “общий образ команды”. — Если ты правда собираешься сделать меня такой героической, — сказала Джинни, наклоняясь ближе к рисунку и чуть прищуриваясь, — то хотя бы не рисуй мне волосы так, будто они отдельно от меня выиграли войну с ветром. — Я пытался передать динамику, — сказал Дин, улыбаясь и поворачивая пергамент так, чтобы она лучше видела линию полёта. — У тебя на метле волосы действительно выглядят так, будто ведут собственную атаку. — Тогда нарисуй их капитаном, — сказала Джинни, и на этот раз рассмеялась уже открыто, потому что Дин, при всей своей спокойной симпатичности, умел смеяться над собственными рисунками, не обижаясь. Она смеялась недолго, но Гарри, остановившийся у поворота с учебником под мышкой и перчатками в другой руке, услышал достаточно, чтобы его лицо успело измениться раньше, чем Джинни вообще повернула голову. Он не подошёл, не окликнул её, не бросил ни одной ленивой фразы, не сделал ни одного резкого движения, и именно это стало первым предупреждением, потому что Гарри Поттер, если ему было всё равно, обычно ухмылялся, говорил что-нибудь самодовольное, неуместное и абсолютно уверенное, а потом шёл дальше с видом человека, которому коридор принадлежит по праву рождения; сейчас же он просто стоял у стены, чуть опустив подбородок, и смотрел на Дина так спокойно, что это спокойствие сразу переставало быть спокойствием и начинало выглядеть как очень хорошо удержанная угроза. Джинни заметила его не сразу, сначала только почувствовала, как разговор рядом с Дином будто стал чуть тише, как воздух у окна изменился, словно кто-то невидимый повернул в коридоре температуру на пару градусов вниз, а потом повернула голову — не резко, не виновато, потому что виниться ей было совершенно не в чем, — и увидела Гарри у поворота. Он смотрел не на неё, а на Дина, и это было почти смешно, почти лестно и почти настолько же раздражающе, насколько раздражающим вообще мог быть Гарри Поттер, когда пытался ничего не показывать и именно этим показывал слишком многое. — Мне пора на тренировку, — сказала Джинни, выпрямляясь и возвращая Дину пергамент. — Плакат хороший, только волосы исправь, иначе я решу, что ты намеренно пытаешься выставить меня родственницей Пивза. — Исправлю, — сказал Дин, забирая рисунок и улыбаясь. — Удачи на тренировке. — Спасибо, — ответила Джинни, и когда Дин ушёл в сторону лестницы, она ещё несколько секунд стояла у окна, не поворачиваясь к Гарри сразу, потому что внезапно ей стало очень интересно, как долго он выдержит молчание. Гарри выдержал. Это было неожиданно. И ещё больше её заинтересовало. — Поттер, — сказала Джинни наконец, медленно поворачиваясь к нему и с тем самым выражением лица, которое обычно означало, что сейчас она будет пользоваться его же оружием против него, — ты сейчас уходишь от разговора или просто пытаешься взглядом испепелить невиновного человека? Гарри посмотрел на неё. Вот теперь — на неё. И в его взгляде всё ещё было что-то слишком ровное, слишком спокойное, слишком не похожее на привычную игру. — Я ничего не делаю, — сказал он, поправляя учебник под мышкой. — Именно, — Джинни сделала шаг ближе и чуть наклонила голову, внимательно рассматривая его лицо. — Это и странно. — Странно, что я ничего не делаю? — спросил Гарри, и уголок его губ дрогнул, но улыбка не появилась полностью. — Для тебя — да, — сказала она, останавливаясь перед ним и скрещивая руки на груди. — Обычно ты не упускаешь возможность выглядеть невыносимо. — Я могу начать, если тебе не хватает, — сказал Гарри, но даже эта фраза прозвучала как-то глуше, чем должна была. Джинни прищурилась. Она узнавала этот момент. Слишком хорошо. Потому что совсем недавно он сам загнал её в пустой коридор после разговора с когтевранкой, смотрел на неё с той невозможной ухмылкой и спрашивал, ревнует ли она, будто уже знал ответ и просто хотел услышать, как она попытается от него сбежать. Теперь она могла вернуть ему это. И, разумеется, не собиралась упускать такую возможность. — Ты ревнуешь? — Джинни спросила почти с той же интонацией, с которой он сам когда-то поймал её на ревности, чуть подняв бровь и заранее ожидая, что сейчас он откинется назад, усмехнётся, лениво наклонит голову и выдаст что-нибудь ужасно самодовольное, после чего можно будет закатить глаза, назвать его невозможным и спрятать собственное смущение за привычной язвительностью. Она уже приготовилась к ухмылке, к красивому уходу от ответа, к фразе вроде “а ты бы хотела?” или “не льсти себе, Уизли”, к той привычной перепалке, где всё вроде бы остро, опасно и близко, но всё ещё можно делать вид, что это всего лишь игра. Но Гарри не улыбнулся. Он только посмотрел на неё — прямо, спокойно, слишком внимательно, без привычной насмешки, за которой обычно прятал всё, что могло оказаться слишком честным, и в этом взгляде было столько неподготовленной правды, что Джинни вдруг поняла: сейчас он не будет спасать их обоих шуткой. — Да, — сказал он. Джинни замерла настолько резко, что на секунду сама забыла, как собиралась стоять, что должна была сказать и каким выражением лица полагалось встречать такую честность. Это было нечестно. Она рассчитывала на игру, на спор, на его самодовольство, на ту привычную перепалку, в которой можно было спрятать смущение за острыми фразами и сделать вид, что ничего серьёзного не произошло, а он просто сказал правду, не красиво упакованную, не превращённую в подкат и не прикрытую ухмылкой, а коротко, ясно и так упрямо, будто не видел смысла прятать это именно от неё. — Да? — переспросила она, и только после этого поняла, насколько глупо прозвучала. Гарри чуть опустил взгляд к её рукам, скрещённым на груди, потом снова поднял его к лицу. — Да, — повторил он тише, и в этот раз его голос уже не звучал холодно, только честно и упрямо. — Мне не понравилось, как он на тебя смотрел. Джинни медленно моргнула. — Дин просто показывал мне рисунок, — сказала она, не отводя взгляда. — Я знаю, — ответил Гарри. — И ничего плохого не сделал, — продолжила она, потому что эту часть нужно было сказать обязательно. — Я знаю, — повторил Гарри, и в его голосе не было попытки спорить. — Тогда? — спросила Джинни, уже тише, потому что самое раздражающее заключалось в том, что он не перебивал, не оправдывался, не пытался превратить это в шутку. Гарри провёл рукой по волосам, выдохнул так, будто сам был раздражён тем, что всё оказалось настолько просто и настолько сложно одновременно, и посмотрел куда-то в сторону окна, у которого ещё минуту назад стоял Дин. — Тогда мне всё равно не понравилось, — сказал он, снова глядя на неё. — Я понимаю, что он ничего не сделал. Я понимаю, что ты можешь разговаривать с кем хочешь. Я понимаю, что у меня нет права стоять здесь и вести себя так, будто весь замок должен перестать на тебя смотреть. Джинни молчала. Гарри сделал шаг ближе, но остановился раньше, чем расстояние стало слишком маленьким. — Но я не буду делать вид, что мне всё равно, если это не так, — сказал он. Джинни смотрела на него, не сразу находя слова, потому что ей хотелось сказать, что это глупо, что он не имеет права, что она не его собственность, что она сама решит, с кем ей разговаривать, смеяться, стоять у окна или обсуждать плакаты к матчу, и всё это было правдой, но рядом с этой правдой появилась другая, куда более опасная: она ожидала, что он отшутится, а он не отшутился. Он просто признал ревность. Не красиво, не удобно, не безопасно, не так, чтобы из этого легко можно было сделать очередной спор, а честно, почти неловко и без единой попытки переложить своё чувство на неё. — Ты мог бы сказать что-нибудь самодовольное, — сказала Джинни наконец, потому что это было первое, за что удалось ухватиться. Гарри посмотрел на неё, и уголок его губ дрогнул, но улыбка всё равно не стала прежней. — Мог бы. — Почему не сказал? — спросила она, и голос прозвучал мягче, чем она планировала. — Потому что ты бы поняла, что я вру, — сказал Гарри, не отводя от неё взгляда. Джинни снова замолчала. Гарри выдержал паузу, а потом добавил ещё тише: — И потому что я не хочу врать тебе об этом. Это было хуже любого подката, хуже его серебряных искр в коридоре, хуже того, как он наклонялся к ней почти у самого уха и спрашивал, впечатлилась ли она, потому что с этим нельзя было спорить легко, нельзя было отмахнуться, нельзя было назвать это только игрой и уйти победительницей. — Я не твоя собственность, — сказала Джинни, поднимая подбородок, чтобы хотя бы эта граница прозвучала твёрдо. — Я знаю, — ответил Гарри сразу, и в его голосе не было ни улыбки, ни попытки спорить. — И я не говорю, что ты не можешь с ним разговаривать. Можешь. С ним, с кем угодно, сколько угодно. Я просто говорю, что если мне не всё равно, то я лучше скажу тебе правду, чем сделаю вид, что мне весело смотреть, как кто-то другой заставляет тебя смеяться. Джинни почувствовала, как сердце ударило слишком сильно, и мысленно разозлилась на него за то, что он сегодня вдруг решил быть честным именно так, без привычных кривых обходов. — Ты понимаешь, что это ужасно неудобная честность? — спросила она, пытаясь вернуть голосу привычную сухость. — Да, — сказал Гарри. — Обычно ты прячешься за ухмылкой. — Обычно ты тоже, — ответил он, и на этот раз улыбка всё-таки появилась, но мягкая, почти осторожная. — Не переводи на меня, — сказала Джинни. — Не получается, — Гарри посмотрел на неё так, будто в этой фразе было больше правды, чем в любой шутке. — Ты слишком часто там уже стоишь. Джинни открыла рот. Закрыла. Потом резко отвернулась к окну, потому что смотреть на него после такого стало слишком опасно. — Тренировка через десять минут, — произнесла она так, будто именно это было главным, а не то, что у неё внутри всё сбилось с привычного ритма и никак не хотело возвращаться обратно. — Знаю, — Гарри отозвался тихо, и по голосу было слышно, что он всё ещё смотрит на неё, но не тянет обратно в разговор, не требует ответа и не пытается победить в этой паузе. — Не опаздывай, капитан, — Джинни наконец повернулась к нему обратно, уже почти вернув себе выражение лица, хотя глаза всё ещё выдавали больше, чем ей хотелось. Гарри чуть поднял бровь, и знакомая искра наконец вернулась в его голос, но теперь она звучала не как попытка спрятаться, а как осторожный мост обратно туда, где им обоим было легче дышать. — Командуешь? — спросил он, глядя на неё так, будто уже знал, что ответ ему понравится. — Напоминаю, — Джинни ответила сухо, но уже без прежней обороны. — Заботишься? — Гарри чуть наклонил голову, явно пробуя, можно ли снова перейти на их привычную территорию, не разрушив то, что только что стало слишком честным. — Контролирую дисциплину команды, — Джинни сказала это с таким видом, будто официально закрыла вопрос, хотя в уголках губ уже пряталась улыбка. — Очень романтично, — Гарри усмехнулся, и эта усмешка наконец стала похожа на него, но не уничтожила серьёзность предыдущих минут. — Очень эффективно, — парировала Джинни, отступая к выходу во двор. Он улыбнулся шире, и на этот раз в улыбке уже снова было знакомое самодовольство, но теперь оно не раздражало так сильно, как должно было. — Уизли, — Гарри произнёс её фамилию чуть мягче обычного, с тем самым оттенком, который в последнее время слишком часто заставлял её забывать, что она собиралась сердиться. — Поттер, — Джинни ответила с прищуром, но уголки губ уже почти предали её. — Если я всё равно приду раньше, ты решишь, что я послушался тебя или что хотел увидеть тебя на поле? — спросил Гарри, и голос у него снова стал тем самым — низким, самодовольным, опасно уверенным, от которого у неё появлялось желание бросить в него что-нибудь прямо в коридоре. — Я решу, что ты умеешь выполнять простые инструкции, — Джинни отступила ещё на шаг, цепляясь за сухость, как за последнюю линию защиты, хотя защита уже явно трескалась. — Жестоко, но я готов страдать ради команды, — Гарри покачал головой с нарочитой трагичностью, а глаза у него смеялись. — Привыкай, — бросила она. — Уже слишком поздно, чтобы делать вид, будто я не привык, — ответил он, и фраза прозвучала как шутка ровно настолько, чтобы её можно было оставить без ответа. Она закатила глаза, но улыбнулась уже за поворотом, и Гарри, разумеется, это заметил, потому что в последнее время замечать её улыбки стало одной из самых опасных его привычек. *** На тренировке Гарри был невыносим. Впрочем, если бы кто-нибудь спросил Джинни, она бы сказала, что Гарри был невыносим почти всегда, просто на квиддичном поле это качество почему-то превращалось в часть капитанской харизмы, и именно это было особенно несправедливо, потому что человек не должен был выглядеть настолько уверенно, когда собирался заставить всю команду страдать под предлогом подготовки к финалу Кубка. Он стоял в центре поля, в мантии, которую ещё не снял перед полётом, с палочкой в руке и с таким выражением лица, будто сегодня он собирается не просто объяснять тактику против Когтеврана, а доказывать всему миру, что самоуверенность, если правильно держать подбородок и достаточно красиво хмуриться, вполне может считаться педагогическим методом. — Сегодня работаем финальную комбинацию против Когтеврана, — сказал Гарри, проводя палочкой в воздухе, и серебристо-белая линия, тонкая и почти прозрачная, послушно прочертила над травой схему поля, раскрываясь не просто красивым узором, а почти живой картой движения, где каждая световая точка заняла своё место. — Без импровизации в первые три минуты, без героических одиночных прорывов, без попыток доказать, что вы умнее тактики, и, Джинни, это последнее было адресовано не только тебе. — Очень щедро, — сказала Джинни, приподнимая бровь и перекидывая метлу из одной руки в другую, будто сама мысль о том, что Гарри решил включить в предупреждение кого-то ещё, была почти трогательной. — Обычно ты адресовываешь мне всё, что связано с нарушением спокойствия. — Потому что ты заслуживаешь индивидуального подхода, — сказал Гарри, не отрывая взгляда от светящейся схемы, но уголок его губ всё равно дрогнул, и Джинни сразу поняла, что он прекрасно знает, как это прозвучало. Демельза тихо фыркнула, Деннис Криви попытался спрятать улыбку за воротником формы, а Рон, стоявший у колец с вратарскими перчатками в руках, посмотрел на них обоих и вздохнул так, будто уже заранее пожалел, что оказался достаточно близко, чтобы слышать этот разговор. — Я вообще-то вратарь, — сказал Рон, кивнув на кольца за спиной и поправляя перчатку, которая явно сидела удобнее, чем его терпение. — Мне можно быть умнее тактики хотя бы издалека? — Тебе, — Гарри повернул палочку, и у колец вспыхнула отдельная ало-золотая точка, обозначающая Рона, — нужно не бросаться на первый ложный бросок, не реагировать на провокации, не пытаться угадать, куда полетит квоффл, до того как охотник сам это решит, и, что особенно важно, не смотреть на нас с таким лицом, будто ты уже морально обвинил меня во всех будущих голах Когтеврана. Рон нахмурился, посмотрел на собственную светящуюся точку у колец, потом снова на Гарри. — То есть ты хочешь, чтобы я думал? — спросил он с подозрением. — Я понимаю, это рискованно, — сказал Гарри, и по полю сразу прошёл смешок. — Очень смешно, — пробормотал Рон, натягивая перчатку резче, чем требовалось. — Зато полезно, — сказала Гермиона у края поля, не поднимая глаз от конспекта, хотя по голосу было слышно, что она улыбается и одновременно следит, чтобы Гарри не использовал Мэгиэл так, будто у него снова закончился разум. Гарри снова взмахнул палочкой, и над полем поднялись маленькие световые точки: три золотые — для охотников, одна ало-золотая у колец — для Рона, несколько более тусклых меток для предполагаемых игроков Когтеврана и одна ярко-белая, двигающаяся быстрее остальных, обозначающая траекторию снитча, которую он добавил скорее для общей картины, чем для самой комбинации. Для большей части команды это выглядело как сложные визуальные чары, удобные, эффектные и, пожалуй, немного слишком красивые для обычной тренировки, но Джинни, которая уже слишком хорошо знала серебряный оттенок Мэгиэла, заметила, что свет слушается Гарри чуть иначе, чем обычное заклинание. С палочкой. Медленно. Видимо. Так, чтобы никто не вздрогнул, не сделал шаг назад и не подумал, что Гарри Поттер снова решил проверить границы древней магии без предупреждения. Джинни посмотрела на его руку. Гарри заметил. Разумеется, заметил. Он не прервал объяснение, но уголок его губ едва дрогнул, и этого маленького движения оказалось достаточно, чтобы она поняла: он понял, что она поняла. — Вот здесь, — сказал Гарри, направляя палочку на схему, и голос его стал ровнее, капитанским, уверенным, таким, каким он звучал на поле, когда даже спорить с ним было почти приятно, потому что он действительно видел игру целиком, — Демельза уводит защитника вправо, Деннис держит верхнюю линию и не даёт им закрыть передачу, а Джинни проходит снизу, не режет угол слишком рано, поднимается на второй дуге и получает квоффл уже на развороте. Одна золотая точка — та, что обозначала Джинни, — резко нырнула вниз, затем взмыла вверх по красивой, почти опасной дуге и оказалась у кольца, двигаясь так быстро и точно, что Деннис невольно присвистнул, а Демельза склонила голову, явно представляя, как это будет выглядеть в настоящем полёте. — Красиво, — сказал Рон, щурясь на схему и, кажется, на секунду забыв, что его задача — не любоваться атакой, а спасать кольца. — Практично, — поправила Гермиона, всё ещё стоя у края поля с конспектом и явно пришедшая “просто посмотреть”, хотя все прекрасно понимали, что она пришла убедиться, что Гарри не превратит тренировку в демонстрацию древней магии с последующим коллективным сердечным приступом. — Эффектно, — добавил Драко, который вообще не должен был быть на тренировке Гриффиндора, но стоял неподалёку с таким видом, будто его присутствие было не нарушением факультетских границ, а культурным наблюдением за чужой неорганизованностью. — Малфой, — сказал Гарри, не поворачиваясь, но явно улыбаясь краем губ, — если ты пришёл критиковать, делай это после того, как мы выиграем. — Поттер, — ответил Драко, чуть приподняв бровь и оглядев серебристую схему с выражением человека, которого почти впечатлили, но который скорее умрёт, чем признает это вслух, — если ты выиграешь благодаря светящимся схемам и Уизли, я буду критиковать ещё охотнее, потому что это будет слишком удобная цель. Джинни подняла голову. — Благодаря Уизли? — переспросила она, глядя на Драко с таким выражением, будто уже выбирала, чем именно бросить в него после тренировки. — Я сказал это с сожалением, — сухо ответил Драко, поправляя рукав. — Не порть мне страдание. Гарри усмехнулся и снова повернулся к команде, но его взгляд на секунду скользнул к Джинни — слишком быстро для остальных и слишком явно для неё. — Уизли, — сказал он, проводя палочкой, и её золотая точка снова повторила манёвр, только теперь чуть быстрее, резче, почти как вызов, — ты заходишь здесь, но не режешь угол слишком рано, иначе откроешь левый фланг, Когтевран перехватит квоффл, Рон начнёт изображать трагедию у колец, а мне придётся делать вид, что я не предупреждал. — Спасибо за доверие, — сказал Рон издалека, поднимая руку. — Я доверяю тебе, — сказал Гарри, даже не оборачиваясь. — Просто предпочитаю, чтобы у тебя было меньше поводов доказывать это в одиночку. Джинни скрестила руки на груди и посмотрела на собственную золотую точку, которая снова висела в воздухе у кольца, будто ждала её решения. — То есть ты нарисовал меня светящейся точкой, чтобы публично сообщить, что я могу испортить манёвр? — спросила она, поднимая подбородок. Гарри посмотрел на неё поверх серебряной схемы. Ветер трепал ему волосы, свет от Мэгиэла мягко отражался в очках, палочка спокойно лежала в его пальцах, и от этого вся сцена почему-то выглядела одновременно безопасной и слишком личной, хотя вокруг стояла вся команда, Гермиона делала вид, что смотрит в конспект, Драко делал вид, что не страдает от гриффиндорского флирта, а Рон делал вид, что не является братом Джинни хотя бы ближайшие пять минут. — Нет, — сказал Гарри, чуть улыбаясь, и голос у него стал таким спокойным, что Джинни сразу заподозрила что-то ужасное. — Я нарисовал тебя светящейся точкой, потому что иначе остальные не успеют понять, насколько быстро ты должна пройти. Джинни замолчала. Ненадолго. Но достаточно. Демельза тихо кашлянула в кулак, Деннис очень внимательно посмотрел на собственную метлу, Рон у колец резко заинтересовался небом, Гермиона выразительно опустила взгляд в конспект, будто там внезапно обнаружилась важнейшая научная истина, а Драко отвернулся с выражением человека, которому физически больно наблюдать открытый гриффиндорский флирт на свежем воздухе. — Слабый комплимент, Поттер, — сказала Джинни, поднимая подбородок и стараясь, чтобы голос прозвучал так, будто она совершенно не оценила фразу. — Зато точный, — ответил Гарри. — Ты всегда так объясняешь тактику? — спросила она, перекидывая метлу в другую руку, потому что стоять и принимать комплименты от Гарри Поттера становилось опаснее любой тренировки. — Только когда игрок заслуживает отдельной траектории, — сказал он, и золотая точка в воздухе, будто слушаясь его слов, сделала ещё один резкий, красивый разворот. Джинни почувствовала, что ей нужно срочно сесть на метлу, потому что на земле у неё было слишком мало оправданий для того, чтобы не смотреть на Гарри слишком долго. — Тогда посмотрим, справится ли твоя светящаяся точка с реальным полётом, — сказала она, перекидывая ногу через метлу и поднимая взгляд на него уже с высоты нескольких дюймов над землёй. — Я не сомневаюсь, — сказал Гарри уже тише, почти так, будто эта фраза была предназначена только ей, хотя команда всё ещё стояла рядом. И, к огромному раздражению Джинни, именно это оказалось лучше любого громкого “молодец”. Тренировка получилась жёсткой. Гарри гонял их по схеме снова и снова, останавливал, поправлял, повторял, заставлял менять темп, заходить ниже, уходить выше, обманывать защиту не скоростью, а моментом, и каждый раз, когда Джинни проходила дугу слишком резко, его взгляд оказывался на ней раньше, чем он успевал что-то сказать. Она летела хорошо. Она знала, что летит хорошо. И знала, что он тоже это знает. Но после третьего резкого разворота старый ремешок на перчатке снова неприятно потянул кожу у запястья, и Джинни, приземляясь на мгновение у края поля, быстро поправила его, стараясь сделать движение таким незаметным, каким только возможно, потому что меньше всего ей хотелось, чтобы Гарри решил, будто ей нужна поблажка. Гарри заметил. Конечно, заметил. Он не сказал ничего сразу. Только проследил взглядом, как её пальцы слишком быстро отпустили ремешок, как она тут же выпрямилась, будто ничего не произошло, и как снова взлетела, не давая никому возможности спросить. Гарри сжал древко метлы чуть крепче. Потом поднялся в воздух следом. К концу тренировки Джинни забила четыре раза: дважды почти невозможным броском, один раз — после той самой схемы, которую Гарри рисовал над полем, и когда квоффл прошёл в кольцо после второго разворота, Рон так громко выдохнул от облегчения, будто сам только что выиграл финал Кубка, а Демельза, пролетая мимо, подняла большой палец. — Очень хорошо, — сказал Гарри, зависнув рядом с Джинни, и в голосе у него прозвучала та редкая капитанская гордость, которую он обычно пытался прикрывать насмешкой, но сейчас не успел. Джинни повернула к нему голову. — Без “неплохо”? — спросила она, явно провоцируя его и одновременно проверяя, насколько далеко он готов зайти в похвале. — Я расту как человек, — Гарри удерживал метлу рядом с её метлой на одной высоте и смотрел так, будто её довольный взгляд был наградой не хуже гола. — Опасная тенденция, — Джинни попыталась сказать это строго, но улыбка уже мешала, а ветер слишком удачно убирал волосы с её лица. — Тебе нравится, — Гарри произнёс это с такой спокойной уверенностью, что она тут же захотела столкнуть его с метлы хотя бы для восстановления равновесия во вселенной. — Не льсти себе, Поттер, — бросила она, отворачиваясь первой. — Я бы не стал, если бы ты не давала мне столько поводов, — Гарри улыбнулся так самодовольно, что Джинни очень захотелось выиграть финал только для того, чтобы потом сказать ему, что он всё равно был невыносим. После тренировки все расходились шумно, устало и с тем особым довольством, которое бывает только после тяжёлой, но удачной работы: Рон жаловался, что его руки больше не принадлежат ему, Демельза спорила с Деннисом о том, насколько поздно можно было отдавать пас на втором развороте, Гермиона говорила Гарри что-то про осторожность с “визуальными чарами”, выделив эти слова так, чтобы он понял, что она всё поняла, а Драко, проходя мимо, тихо бросил: — Если ты начнёшь рисовать сердечки на тактических схемах, Поттер, я лично сдам тебя Снейпу. — Малфой, — ответил Гарри, не глядя на него и убирая палочку в карман, — если я начну рисовать сердечки, ты первым начнёшь анализировать композицию. — Я бы начал с критики вкуса, — сказал Драко. — Начнёшь с зависти, — сказал Гарри. Драко посмотрел на него с таким выражением, будто собирался сказать что-то убийственное, но в этот момент Астория, стоявшая у дорожки к замку, слегка наклонила голову в его сторону, и Драко, к собственному раздражению, потерял полсекунды. Гарри заметил. Разумеется. — Гринграсс, — произнёс он едва слышно, так, чтобы это было почти не фразой, а точным ударом. — Поттер, — Драко даже не повернул головы, но голос стал ледяным, — Уизли. Гарри замолчал. Драко улыбнулся. — Вот и договорились, — сказал он и пошёл к замку с видом человека, который выиграл дуэль одним словом. Джинни уже собиралась уйти вслед за остальными, когда Гарри окликнул её. — Уизли, задержись на минуту, — Гарри убрал метлу под мышку, опустил сумку на плечо и сделал вид, будто это просто продолжение тренировки, хотя сам прекрасно понимал, что выходит ужасно. Джинни остановилась, повернулась, и ветер подхватил выбившуюся прядь у её виска, на щеках после полёта всё ещё держался румянец, усталость приятно тянула плечи, а старая привычка огрызаться включилась раньше, чем она успела понять, почему от его “задержись” у неё стало теплее под рёбрами. — Если ты собираешься сказать, что я слишком рано резала угол на втором заходе, — Джинни медленно подошла ближе, уже заранее поднимая бровь, — я заранее сообщаю, что ты ошибаешься, просто у твоей светящейся точки недостаточно характера, чтобы понять мой стиль. — Моя светящаяся точка была безупречна, — Гарри опустил сумку на скамью у края поля, не поднимая головы, но по голосу было слышно, что он улыбается. — Тогда проблема в капитане, — Джинни остановилась рядом, наблюдая за его руками и пытаясь понять, что именно он достаёт. — Капитан тоже безупречен, — ответил он с такой невозмутимостью, будто это было официально подтверждённым фактом и заверено Министерством. — Сам сказал? — Джинни прищурилась. — Много раз, в разных обстоятельствах, с заслуженной убедительностью, — Гарри достал из сумки небольшой свёрток из тёмной ткани, и впервые за разговор выглядел чуть менее самодовольно, чем обычно. Джинни посмотрела на свёрток, потом на него, и в голосе сразу появилось подозрение, потому что Гарри Поттер с тайным свёртком после тренировки редко означал что-то простое. — Что это у тебя? — спросила она, не двигаясь ближе, хотя любопытство уже победило осторожность. Гарри развернул ткань, и на его ладони оказалась кожаная перчатка — почти такая же, как её старая, только аккуратнее, крепче, с новым ремешком у запястья и тонким серебряным швом, который был почти незаметен, пока свет не падал под нужным углом. — Перчатка, — Гарри произнёс это с видом человека, который ответил исчерпывающе и теперь совершенно не понимает, почему к нему могут быть вопросы, хотя глаза выдавали, что он ждёт её реакцию слишком внимательно. Джинни медленно подняла на него глаза. — Я вижу, Поттер, что это перчатка, — сказала она с опасным спокойствием. — Я спрашиваю, почему она выглядит так, будто мою старую перчатку тайно украли, починили, улучшили и вернули с видом благородного преступления. Гарри чуть улыбнулся, заметив, что её пальцы уже сами потянулись к краю ткани, хотя лицо всё ещё изображало подозрение. — Благородное преступление звучит лучше, чем “подарок”, — произнёс он почти лениво, но слишком быстро посмотрел на неё после этого слова. Джинни замерла на слове “подарок”, и Гарри, конечно, заметил, как на долю секунды у неё изменилось лицо. — Не подарок, — слишком быстро добавил он для человека, который якобы был полностью уверен в себе. — Капитанская обязанность, связанная с безопасностью игрока, качеством полёта и моей глубокой ответственностью за команду. Джинни медленно прищурилась. — Капитанская обязанность? — повторила она так, будто пробовала фразу на прочность и сразу нашла в ней несколько трещин. — Именно, — Гарри кивнул слишком серьёзно. — Ты всем игрокам тайно чинишь перчатки после тренировки? — Джинни сделала шаг ближе, и голос у неё стал мягче, но от этого только опаснее. Гарри посмотрел на неё медленно, слишком спокойно, уже явно понимая, что сам зашёл в ловушку. — Нет, — произнёс он, не пытаясь придумать более безопасный ответ. Джинни почувствовала, как сердце глупо дрогнуло, и тут же нахмурилась, потому что позволять сердцу реагировать на Гарри Поттера без разрешения было плохой привычкой, которую следовало искоренять, а не поощрять. — Тогда это не капитанская обязанность, — сказала она, стараясь вернуть разговор в привычную колкость. — Особый случай, — Гарри ответил, не отводя взгляда, и в этих двух словах было достаточно тепла, чтобы Джинни захотелось немедленно найти безопасный повод разозлиться. — Почему? — спросила она тише, чем хотела, и сразу возненавидела собственный голос за предательскую мягкость. Гарри чуть наклонился ближе, всё ещё держа перчатку на ладони, и его улыбка стала мягче, но самодовольство никуда не исчезло, просто теперь оно было тёплым, почти опасно внимательным и слишком честным, чтобы от него было легко защититься. — Потому что ты особый игрок, — произнёс он спокойно, будто это было не флиртом, а фактом, который давно пора было признать вслух. Джинни замолчала всего на секунду, но Гарри, как всегда, этого хватило, и самодовольный блеск в его глазах тут же стал ярче. — Слабый подкат, Поттер, — Джинни наконец вернула себе привычную интонацию, хотя вышло не так остро, как хотелось, потому что слово “особый” почему-то продолжало звучать в голове. — Зато честный, — Гарри не стал отступать и даже не попытался сделать вид, что сказал случайно. — Ты уверен, что умеешь в честность без самодовольства? — спросила она, пытаясь спрятаться за насмешкой. — Совершенно не уверен, — Гарри улыбнулся шире. — Но с тобой тренируюсь, и, как видишь, у меня уже есть прогресс, потому что я пока не сказал ничего совсем ужасного. — Пока, — Джинни напомнила это так, будто давала ему последний шанс сохранить жизнь. Она посмотрела на перчатку, потом на его лицо, потом снова на перчатку, потому что смотреть прямо на него после таких фраз было всё равно что выходить на поле без метлы — теоретически возможно, практически глупо и с высокой вероятностью закончится падением. — Ты заметил ремешок, — сказала она уже тише, проводя пальцем по новой коже. — Ты поправила его сегодня три раза, — Гарри опустил взгляд на её руку, и в этом взгляде не было ни шутки, ни привычной бравады, только внимание, от которого Джинни вдруг стало сложнее дышать. — И ещё два раза на прошлой тренировке, причём во второй раз ты сразу взлетела, чтобы никто не спросил, всё ли нормально. — Ты считал? — она попыталась спросить с насмешкой, но получилось почти растерянно, потому что внимание такого рода было хуже комплиментов. — Я капитан, — Гарри ответил спокойно, но в голосе было слишком много личного для простой капитанской обязанности. — Ты невозможен, — Джинни качнула головой, пряча смущение в привычной фразе. — Я внимателен, — поправил он мягче. — Это иногда одно и то же, — пробормотала она. — Не в этом случае, — Гарри произнёс это тише, и от его уверенности привычная защита Джинни дала сбой окончательнее, чем ей хотелось признавать. Он видел не просто её полёт, не просто голы, не просто то, как она выглядела в воздухе, а мелкое движение, которое она сама пыталась спрятать, потому что не хотела выглядеть слабой, не хотела давать ему повод переживать, не хотела, чтобы он решил, будто с ней нужно быть осторожнее. Но Гарри, кажется, решил совсем другое. Не “ты слабая”, не “тебе нужна помощь”, не “я знаю лучше”, а “я вижу, и мне не всё равно”, и это оказалось куда опаснее любого флирта, потому что флирт можно было отбить, а такую заботу приходилось сначала пережить. — Ты использовал Мэгиэл? — Джинни спросила осторожнее, заметив тонкий серебряный отблеск по шву. Гарри чуть пожал плечом и поднял палочку, которую всё ещё держал в другой руке, явно заранее ожидая её реакцию. — Немного, — признался он, стараясь выглядеть невинно и заранее проваливаясь. — С палочкой, медленно, видимо, очень ответственно, почти скучно, Гермиона бы, возможно, даже не упала в обморок, а только тяжело посмотрела бы поверх конспекта. — Поттер, — Джинни произнесла его фамилию предупреждающе, но в голосе у неё уже не было настоящего испуга, только привычная настороженность, смешанная с тем, что она упрямо не хотела называть доверием. — Не древняя трагедия, — Гарри поднял глаза и чуть улыбнулся, будто пытался успокоить её раньше, чем она разозлится. — Просто настройка: она не будет делать за тебя манёвр, не будет вести руку, не будет светиться драматично, если ты решишь меня ударить, и, к сожалению, не будет спасать меня от твоих угроз, хотя именно эта функция была бы для меня полезнее всего. — Жаль, — Джинни взяла перчатку двумя пальцами, словно проверяла, можно ли ей доверять, и в голосе наконец появилась настоящая улыбка. — Последнее было бы полезно, особенно если ты продолжишь говорить так самодовольно. — Она просто держит запястье на резких поворотах, — Гарри заговорил серьёзнее, сразу становясь не самодовольным нарушителем правил, а человеком, который действительно подумал о каждой детали. — Не фиксирует намертво, не мешает движению, только не даёт ремешку съезжать, когда ты резко уходишь вверх после броска, и если хоть где-то будет давить, ты скажешь мне сразу, а не через три тренировки, когда решишь, что терпеть — это тоже спортивная стратегия. Джинни молча провела пальцами по шву, и кожа оказалась тёплой, будто он держал её в руках слишком долго, проверял, поправлял, думал, не жмёт ли, и это ощущение почему-то заставило её говорить осторожнее. — Дай руку, — Гарри произнёс это уже тише и протянул ладонь не требовательно, не привычно-командно, а так, словно действительно оставлял ей право отказаться. Джинни посмотрела на его руку, потом на лицо, и защита включилась последней попыткой сохранить видимость контроля. — Командуешь? — спросила она, хотя в голосе было меньше сопротивления, чем раньше. — Прошу, — Гарри ответил спокойно, и именно это короткое “прошу” почему-то оказалось опаснее любой его самодовольной ухмылки. Она замолчала, потому что от такого тона труднее было отшутиться, а потом всё-таки вложила руку в его ладонь, почти сразу пожалев, что не придумала более безопасный способ проверить перчатку на расстоянии. Гарри не улыбнулся сразу, не стал торжествовать и не сказал ничего, что разрушило бы момент; он опустил взгляд на её пальцы, осторожно расправил край перчатки, надел её медленно, почти бережно, и провёл большим пальцем по ремешку у запястья, проверяя, не жмёт ли кожа, а Джинни смотрела куда угодно, только не на его лицо: на пустые трибуны, на мётлы у стены, на потемневший от снега край поля, на собственную метлу, прислонённую к скамье. Это не помогало, потому что Гарри был слишком близко, его пальцы были слишком тёплыми, а его молчание почему-то действовало хуже любого флирта, потому что в нём не было игры, только внимание, от которого хотелось и вырвать руку, и не двигаться вообще. — Удобно? — Гарри спросил, не поднимая глаз от её руки, и голос у него был таким спокойным, что Джинни сразу заподозрила подвох, хотя подвохом, возможно, было только то, как он говорил. — Терпимо, — ответила она, стараясь звучать равнодушно, будто его пальцы на её запястье не мешали ей думать. — Уизли, — Гарри чуть затянул ремешок и наконец поднял взгляд, в котором уже опасно блеснула улыбка. — Что? — Джинни спросила слишком быстро, и это мгновенно выдало её сильнее, чем любое молчание. — Я спрашивал про перчатку, — Гарри произнёс это с невинностью, которая была почти преступной. Джинни резко подняла глаза и увидела ту самую невозможную ухмылку, от которой хотелось одновременно ударить его, отнять у него право так выглядеть и никогда не признавать, что именно так он ей и нравится. — Я тоже говорила про перчатку, — сказала она слишком быстро. — Конечно, — Гарри мягко отозвался, но по его голосу было понятно, что он не верит ни одному её слову и получает от этого непозволительное удовольствие. — Не начинай, — Джинни попыталась забрать руку, но сделала это не слишком резко, и сама тут же возненавидела эту слабость. — Я уже начал, — признался он без малейшего раскаяния, всё ещё удерживая её руку только настолько, насколько она сама позволяла. — Тогда остановись, — сказала она, хотя голос получился тише, чем требовалось для угрозы. — Не уверен, что умею, — Гарри всё ещё держал её руку, хотя ремешок уже был застёгнут, и именно это делало фразу опаснее, чем она должна была быть. Джинни посмотрела на их руки, Гарри тоже, и пауза вышла настолько длинной, что ветер, пустое поле и далёкие голоса команды будто отступили куда-то в сторону. Потом он всё-таки отпустил первым, и это почему-то оказалось одновременно облегчением и разочарованием, что Джинни, разумеется, решила никогда не анализировать, потому что некоторые мысли лучше было не трогать без защитных чар. — Попробуй, — Гарри отступил на шаг, явно возвращая ей пространство и тем самым снова становясь раздражающе правильным именно тогда, когда ей удобнее было бы злиться. Джинни сжала пальцы, повернула запястье, резко имитировала движение броска и с удивлением почувствовала, что ремешок действительно держит идеально: мягко, плотно, без привычного неприятного рывка у кожи, без ограничения движения и без ощущения, что ей теперь придётся терпеть, чтобы не выглядеть слабее. Она не хотела выглядеть слишком впечатлённой. Очень не хотела. Но Гарри смотрел на неё так, будто ждал именно этого и уже заранее наслаждался её сопротивлением. — Ну? — спросил он, чуть наклоняя голову и почти не скрывая довольства. — Нормально, — Джинни пожала плечом, хотя пальцы сами снова проверили шов, предательски задержавшись на серебряной линии. Гарри поднял бровь. — Нормально? — переспросил он с таким оскорблённым спокойствием, будто она только что обесценила произведение искусства, семейную реликвию и его личный подвиг одновременно. — Хорошо, — Джинни закатила глаза, потому что он был невыносим, а перчатка действительно была хорошей. Он улыбнулся шире. — Просто хорошо? — уточнил Гарри, явно наслаждаясь тем, что вытягивает из неё признание по одному слову. Джинни посмотрела на него с подозрением. — Ты сейчас требуешь комплимент за перчатку? — спросила она. — Не требую, — Гарри чуть развёл руками и сделал вид, что сама мысль его оскорбила. — Я великодушно даю тебе возможность проявить великодушие, что, согласись, очень благородно с моей стороны. — Очень щедро с твоей стороны, — сухо заметила она, хотя уголки губ снова дрогнули. — Я стараюсь, — ответил он. — Тогда не привыкай, — Джинни произнесла это почти автоматически, но провела пальцами по серебряному шву ещё раз. Гарри заметил это движение, конечно, заметил, но, к счастью для него, на этот раз не прокомментировал, и именно его молчание почему-то понравилось ей больше, чем могла бы понравиться любая удачная фраза. — Если я выиграю финал, — Джинни проверила ремешок ещё одним резким движением и подняла на него глаза, — заслуга будет моя, чтобы ты потом не ходил с лицом человека, который лично создал победу из кожи, серебряного шва и собственного величия. — Разумеется, — Гарри кивнул сразу, абсолютно серьёзно. — Если проиграем, виновата перчатка, — продолжила она, уже почти улыбаясь. — Разумеется, — повторил он с совершенно серьёзным лицом. — И ты, — добавила Джинни, чуть прищурившись. — Особенно я, — Гарри согласился слишком легко, словно был готов взять на себя любую вину, если это даст ей ещё один повод остаться рядом на минуту дольше. Джинни насторожилась. — Ты слишком быстро согласился, — сказала она, изучая его лицо. — Я могу спорить, если хочешь, — предложил он. — Не хочу, — ответила Джинни. — Редкий случай, который я запомню и буду использовать против тебя, — Гарри не удержался. — Не привыкай, — сказала она. — Уже не получается, — отозвался он мягче, чем требовалось для шутки. Она уже собиралась уйти, но остановилась у края поля, с новой перчаткой на руке, с метлой на плече и с тем странным чувством в груди, которое появлялось всякий раз, когда Гарри делал что-то не громкое, не показное, не самодовольное, а просто внимательное. Это было хуже флирта, потому что флирт можно было отбить, перевести в шутку, укусить ответом, ударить взглядом или метлой, а заботу приходилось либо принять, либо признать, что она задела гораздо глубже, чем хотелось. — Гарри? — Джинни произнесла его имя, не сразу повернувшись, и оно прозвучало тише, чем все её “Поттер”, будто на секунду между ними исчезли привычные стены, угрозы, защитные смешки и осталась только она сама. Он поднял глаза, и выражение его лица изменилось почти незаметно, но Джинни увидела: она редко называла его по имени, и каждый раз это почему-то звучало так, будто мир на секунду переставал шуметь. — Да? — Гарри спросил мягко, и его голос тоже стал другим, тише, внимательнее, почти осторожнее. — Спасибо, — сказала Джинни негромко, без насмешки, без защиты, почти опасно честно, и, кажется, именно отсутствие шутки сделало это слово тяжелее и теплее, чем оно должно было быть. Гарри несколько секунд смотрел на неё, а потом улыбнулся не самодовольно, не победно, не так, будто поймал её на слабости, а тише, теплее, почти осторожно, словно понял, что этот момент нельзя превращать в игру. — Всегда, Джинни, — ответил он, и это “всегда” прозвучало не как красивая фраза, а как обещание, которое он не собирался оформлять в громкие слова, потому что она бы сразу сбежала. Джинни быстро отвернулась, будто это слово оказалось слишком тёплым для холодного поля и слишком прямым для её способности держать лицо. — Не делай из этого привычку, — бросила она уже уходя, но голос не смог стать достаточно резким. — Я уже сделал, — отозвался Гарри, и теперь в его голосе было не самодовольство, а что-то спокойное, почти нежное и совершенно безнадёжное для её попыток злиться. Она не обернулась, но подняла руку в новой перчатке и чуть сжала пальцы, будто проверяла ремешок ещё раз, хотя оба прекрасно знали, что ремешок был ни при чём. Гарри проводил её взглядом, пока она шла к замку, и только когда она скрылась за поворотом, позволил себе медленно выдохнуть, будто всё это время держал внутри слишком много того, что ещё не имел права сказать. Он не знал, что именно изменилось за этот день: ревность, признанная вслух без спасительной ухмылки, серебряная схема над полем, её рука в его ладони, его собственное “всегда” или это тихое “спасибо”, сказанное почти без защиты. Но что-то изменилось настолько явно, что даже пустое поле казалось другим. И, как почти всё, что происходило с Джинни Уизли, это было опасно, невозможно и слишком поздно, чтобы делать вид, будто он всё ещё собирается остановиться.