Эй, Уизли!

Март пришёл в Хогвартс не сразу, не торжественно и не с тем ярким, уверенным солнцем, которое будто одним взглядом способно растопить зиму, а осторожно, почти недоверчиво, словно сам замок ещё не был уверен, стоит ли окончательно отпускать снег, тишину холодных утренних коридоров и тот колючий воздух, из-за которого даже башни казались выше, строже и недосягаемее. Сначала снег исчез с каменных ступеней, оставив после себя влажные тёмные следы, тяжёлую от воды траву у озера и лужи на дорожках, в которых отражались башни, серое небо и ученики, опаздывающие на занятия с таким выражением лиц, будто контрольные работы были не частью школьного расписания, а разновидностью стихийного бедствия; потом ветер стал мягче, совы начали возвращаться с почтой уже не такими взъерошенными и оскорблёнными холодом, возле теплиц потянуло влажной землёй и первыми упрямыми ростками, а квиддичное поле, ещё недавно белое, жёсткое и хрустящее под ногами, снова стало зелёным, скользким после дождей и опасно живым. За эти несколько недель в замке изменилось достаточно много, чтобы это нельзя было назвать простым продолжением зимы, но всё же недостаточно, чтобы кто-то из них мог честно сказать, будто теперь всё стало ясным, понятным и разложенным по местам, потому что весна в Хогвартсе приходила не как ответ, а как новое состояние неопределённости, в котором старые вопросы начинали звучать громче. СОВ приближались с той неумолимой жестокостью, с какой обычно приближались только дедлайны Гермионы, и поэтому пятый курс жил между контрольными, тренировками, конспектами, бессонными вечерами и той особой паникой, которую Рон называл “академическим удушьем”, Гермиона — “нормальной подготовкой”, а Гарри — “причиной, по которой зельеварение однажды будет официально признано тёмным искусством, если Министерство хоть раз проявит честность”. — Это не тёмное искусство, — возражала Гермиона каждый раз, даже не поднимая глаз от очередного конспекта, потому что уже привыкла спорить с Гарри на эту тему так же естественно, как дышать, и в её голосе звучало терпение человека, который заранее знает, что всё равно будет прав. — Это предмет, требующий точности, памяти и внимательности, что, кстати, очень многое объясняет в твоём отношении к нему. — То есть тёмное искусство, только с запахом тухлых корней и унижением в конце, — отвечал Гарри, лениво откидываясь на спинку кресла в гостиной и прикрывая учебник по зельям ладонью так, будто тот мог напасть первым, если дать ему слишком много свободы. — Если Снейп узнает, что ты это говоришь, — замечал Рон с мрачным удовольствием, глядя на кипу пергаментов перед собой так, будто они лично испортили ему юность, — он поставит тебе “Тролль” просто за формулировку, потом ещё снимет баллы за выражение лица, а потом, возможно, изобретёт отдельный экзамен по твоей способности раздражать преподавателей молча. — Тогда я хотя бы войду в историю, — отвечал Гарри с тем усталым достоинством, с каким человек принимает будущую легенду, но всё равно через минуту открывал учебник, потому что шутки шутками, а получить “Выше ожидаемого” вместо “Превосходно” он по-прежнему называл личной трагедией, пусть и делал это с такой ухмылкой, что Джинни каждый раз закатывала глаза и спрашивала, не хочет ли он ещё поставить памятник собственной успеваемости. Между людьми тоже что-то менялось, и происходило это не резко, не так, чтобы утром весь замок проснулся другим, а медленно, почти незаметно, как весна, которая сначала просто убирает снег с края дорожки, а потом вдруг оказывается в воздухе повсюду, в запахе земли, в мокром камне, в тёплом ветре и в том, что люди начинают задерживаться рядом дольше, чем могут объяснить. Рон и Драко однажды сыграли шахматную партию, и, разумеется, оба потом утверждали, что это произошло случайно, с таким возмущением и такими одинаково оскорблёнными лицами, будто их поймали не за шахматами, а за обменом дружескими клятвами под портретом основателей. Началось всё с того, что Рон, ожидая Гермиону в библиотеке, расставил фигуры на маленькой доске, потому что, как он сам заявил, “лучше уж шахматы, чем ещё один конспект по трансфигурации, от которого у меня мозг начинает звучать голосом Макгонагалл”, а Драко, проходивший мимо с книгой под мышкой и выражением человека, которому весь мир мешает быть интеллектуально выше окружающих, остановился ровно на три секунды дольше, чем требовалось человеку, который якобы не собирался вмешиваться. — Уизли, — произнёс Драко, глядя на доску так, будто она лично оскорбила его представление о стратегии, порядке и человеческом достоинстве, — если ты собираешься так рано выводить коня, то хотя бы делай это с видом человека, который понимает последствия, а не просто решил, что фигура красивая и пусть прогуляется. — Малфой, — Рон не поднял глаз и спокойно передвинул пешку, хотя по его губам уже скользнула улыбка человека, которому только что дали повод для развлечения, — если ты сейчас завис рядом только ради того, чтобы критиковать мой ход, то ты опоздал, потому что я всю жизнь живу с Фредом и Джорджем, меня этим не напугать и не испортить мне самооценку. — Я не завис, — сухо ответил Драко, хотя стоял всё ещё там же, слишком неподвижно для человека, который якобы просто проходил мимо. — Тогда не стой над душой, — Рон поднял взгляд, кивнул на свободный стул и сделал это с таким откровенным вызовом, будто предлагал не партию, а дуэль, только без риска потерять волосы. Через две минуты Драко сидел напротив него, через десять минут они оба уже делали вид, что партия началась не по обоюдному интересу, а исключительно из взаимного раздражения, через двадцать минут Рон перестал лениво улыбаться и начал думать всерьёз, а через сорок минут поставил Драко мат с таким выражением лица, будто наконец отомстил за все поколенческие обиды Уизли одним ферзём. Драко молчал так долго, что Гарри, наблюдавший со стороны, начал улыбаться ещё до того, как Малфой поднял взгляд. — Повторим, — произнёс Драко ледяным голосом, и от того, насколько тщательно он пытался спрятать поражение за аристократической холодностью, Рон улыбнулся ещё шире. — Это прозвучало как просьба, — сказал Рон, расплываясь в улыбке и впервые за вечер выглядя так, будто все контрольные работы мира могли подождать, если есть возможность заставить Малфоя добровольно сесть за вторую партию. — Это прозвучало как временная необходимость восстановить справедливость, — ответил Драко, аккуратно возвращая белого короля на место и делая это с таким видом, будто сам король виноват в унижении рода Малфоев. — То есть просьба, — вмешался Гарри, уже не пытаясь скрыть удовольствие. — Поттер, — произнёс Драко, не глядя на него и с такой убийственной ровностью, что ближайшая первокурсница резко притворилась, будто ищет книгу на нижней полке, — если ты сейчас сделаешь вывод о дружбе, я опрокину доску тебе на голову и скажу мадам Пинс, что ты первый начал. — Не буду, — Гарри поднял руки в знак капитуляции, хотя улыбка выдавала, что вывод он уже сделал и просто великодушно оставляет его при себе. — Я просто наслаждаюсь историческим моментом, потому что такое нужно запоминать без лишних комментариев. — Я тебя не выношу, — сказал Драко, переставляя фигуру так аккуратно, будто именно точность движений могла восстановить его достоинство. — Его или меня? — уточнил Рон, уже наслаждаясь ситуацией. — Да, — ответил Драко, и на этом партия была официально объявлена не дружбой, а “стратегическим недоразумением”, что, по мнению Гарри, звучало даже более подозрительно. Астория, конечно, услышала об этом почти сразу, потому что в Хогвартсе невозможно было скрыть даже нормальный чих, не говоря уже о том, что Драко Малфой добровольно провёл почти час за шахматной доской с Роном Уизли, не ушёл посреди партии и, по слухам, потребовал реванш. После этого Драко как-то “случайно” оказался рядом с теплицами после её занятия по травологии, и утверждал, что ему просто нужно было пройти именно этой дорогой, хотя дорога вела в сторону, совершенно противоположную подземельям, библиотеке и всем местам, где Драко обычно мог быть замечен без угрозы для собственной репутации. — Ты заблудился? — спросила Астория, поправляя ремешок сумки и глядя на него с таким мягким любопытством, от которого Драко становился особенно аристократически несчастным. — Я проверял, насколько далеко можно уйти от здравого смысла, прежде чем наткнуться на теплицы, — ответил он, останавливаясь рядом и глядя на влажную дорожку так, будто она была частью сложной социальной ловушки, в которую он попал исключительно из исследовательских соображений. — И каков результат твоего исследования? — Астория чуть склонила голову, и в её голосе уже звучала улыбка, хотя лицо оставалось почти спокойным. — Ты здесь, — произнёс Драко после короткой паузы, не сразу решившись посмотреть на неё прямо. — Значит, эксперимент неожиданно улучшился. Астория улыбнулась не широко, не слишком явно, но достаточно, чтобы он заметил, и сразу сделал вид, что не заметил, потому что замечать её улыбки открыто было опасно для всей тщательно выстроенной системы малфоевского самоконтроля. Они дошли до замка вместе, потом ещё раз, потом в один из выходных Драко проводил её почти до самого двора, где было слишком много света, слишком много учеников и слишком мало причин продолжать называть это случайностью, а потому Астория остановилась у арки, повернулась к нему и посмотрела так спокойно, что он сразу понял: сейчас его собираются лишить последнего удобного оправдания. — Это было похоже на свидание, — сказала она, будто произносила не взрывное предположение, а простое наблюдение о погоде. Драко посмотрел на неё так, будто она только что нарушила сразу три правила хорошего тона, два семейных кодекса и одно негласное соглашение не произносить очевидное вслух. — Гринграсс, — сказал он ровно, хотя пальцы на ремешке сумки сжались чуть крепче, — свидание предполагает намерение, а люди с хорошим воспитанием не бросаются такими словами в общественных местах. — А намерения не было? — спросила она, не отводя взгляда и не позволяя ему спрятаться в формулировках. Он выдержал паузу, слишком долгую для отрицания и слишком честную для привычного сарказма. — Я не сказал этого, — произнёс он наконец, и сам понял, что это, по меркам Драко Малфоя, почти капитуляция. Астория чуть склонила голову, и на её лице появилось выражение человека, который уже услышал куда больше, чем ему официально сообщили. — Значит, ты не отрицаешь? — уточнила она мягко. — Я говорю, что рядом с правильным человеком даже прогулка до замка может быть ошибочно истолкована как событие, — ответил Драко, стараясь вернуть голосу ленивое превосходство, хотя оно уже заметно трескалось. — И тебя это раздражает? — спросила Астория, глядя на него так спокойно, что он, кажется, на секунду потерял привычную броню. Он посмотрел на неё, на весенний свет у неё в волосах, на её спокойную улыбку, на то, как она ждала ответа и не требовала от него быть смелее, чем он был готов, а потом выдохнул едва заметно. — Меньше, чем должно, — сказал он, и это, по меркам Драко Малфоя, было почти неприлично откровенно. Рон и Гермиона тоже менялись, хотя оба, кажется, предпочли бы называть это чем угодно, только не этим, потому что “это” сразу делало бы их споры, взгляды, слишком долгие паузы над конспектами и странное смущение после случайной похвалы чем-то гораздо более неудобным. Гермиона всё чаще просила Рона проверить её по вопросам к СОВ, и он сначала делал вид, что страдает, потом начинал слушать всерьёз, потом неожиданно задавал такой хороший вопрос, после которого Гермиона смотрела на него так, будто ей приходилось заново перестраивать внутреннюю картину мира, где Рон Уизли был не просто шумным, голодным и иногда невероятно раздражающим, а ещё и внимательным там, где сам не ожидал. — Ты понял, о чём я говорила? — спросила она однажды, приподнимая голову от пергамента и внимательно глядя на него поверх пера, словно одновременно проверяла и тему, и собственное удивление. — Гермиона, — Рон обиженно указал пером на её конспект, хотя в голосе уже звучала гордость, которую он пытался замаскировать, — я, между прочим, не просто декоративно присутствую в помещении, хотя, признаю, делаю это с большим достоинством и заслуженным терпением. — Иногда это трудно доказать, — сказала она, но улыбнулась так тепло, что его возмущение сразу потеряло половину силы. — Очень смешно, — пробормотал он, пытаясь не смотреть на эту улыбку слишком явно. — Хочешь, я ещё раз объясню тебе разницу между исключением из правил и тем, что Макгонагалл называет “полной катастрофой”, потому что, как выяснилось, я не только декоративен, но ещё и образовательен? Гермиона посмотрела на него дольше, чем было нужно для обычного разговора, и у Рона в этот момент почему-то стало такое лицо, будто он понял: сейчас происходит что-то куда опаснее трансфигурации. — Хочу, — сказала она наконец, снова опуская взгляд в конспект, но уши у неё стали чуть розовее. Гарри, который видел это через стол, молча уткнулся в учебник, потому что иногда быть хорошим другом означало не комментировать очевидное, хотя Драко, конечно, прокомментировал бы, и именно поэтому Гарри заранее решил никогда не рассказывать ему, насколько очевидно Рон и Гермиона начали смотреть друг на друга между спорами. А между Гарри и Джинни всё стало одновременно проще и сложнее, потому что после той сцены на поле с перчаткой они не стали парой, не начали держаться за руки в коридорах, не сказали друг другу ничего такого, что можно было бы записать в понятную категорию и спокойно поставить точку, но Гарри теперь иногда ждал её после тренировок так открыто, будто это было самым естественным делом в мире, а Джинни иногда не уходила сразу, хотя каждый раз делала вид, что задержалась из-за метлы, перчатки, погоды, разговора с Демельзой, раздражения на Денниса или любой другой причины, кроме той, что Гарри Поттер стоял у выхода и смотрел на неё так, будто весь день ждал именно этого момента. — Ты опять здесь? — спрашивала она, проходя мимо него с метлой на плече и слишком ровным лицом, которое не обманывало его уже почти никогда. — У меня отличная способность оказываться в правильных местах, — отвечал Гарри, отталкиваясь плечом от стены и идя рядом так, будто заранее знал, что она не ускорится. — Это называется преследование, — говорила Джинни, не замедляя шага и стараясь смотреть вперёд. — Только если тебе не нравится, — парировал он с той спокойной уверенностью, из-за которой ей приходилось сжимать пальцы на ремне сумки, чтобы не улыбнуться слишком рано. — Самоуверенно, Поттер, — бросала она. — Но не опровергла, Уизли, — отвечал он, и Джинни обычно уходила на полшага вперёд, чтобы он не видел её улыбку, хотя, конечно, видел, потому что в последнее время замечать её улыбки стало для него почти таким же естественным, как ловить снитч. И всё же, несмотря на взгляды, перепалки, серебряные схемы на тренировках, случайные встречи у лестниц, слишком долгие паузы в коридорах и то, как Джинни иногда сжимала пальцы в новой перчатке, когда Гарри называл её не Уизли, а почти по имени, между ними оставалось что-то неразрешённое, старое и сегодняшнее одновременно, что нельзя было закрыть флиртом, снежками, красивыми словами или даже честным “да”, сказанным в ответ на вопрос о ревности. Март сделал Хогвартс теплее, но не сделал их проще, потому что тепло, как выяснилось, иногда только сильнее проявляло трещины, которые зимой было удобнее не замечать. Финал Кубка был уже слишком близко, чтобы Хогвартс мог делать вид, будто это просто ещё один матч, и даже те, кто обычно не интересовался квиддичем, теперь обсуждали шансы Гриффиндора против Когтеврана так уверенно, будто лично присутствовали на каждой тренировке, знали все слабые места вратаря соперников и могли с закрытыми глазами отличить настоящий тактический прорыв от красивой, но бесполезной попытки умереть у трибун. Гарри слышал эти разговоры в коридорах, в библиотеке, возле лестниц, в гостиной, по пути к занятиям и даже у дверей кабинета Снейпа, где, казалось бы, любая радость должна была погибать ещё до того, как кто-то успевал произнести её вслух, но чем ближе становился финал, тем меньше он думал о том, что скажет замок, если они выиграют, и тем чаще ловил себя на том, что смотрит не на расписание тренировок, не на тактические заметки и не на возможные схемы Когтеврана, а на Джинни Уизли. На её новую перчатку с тонким серебряным швом. На то, как она сжимала пальцы перед резким броском. На то, как она взлетала чуть ниже, чем нужно, потому что любила идти там, где у других уже начиналась паника. На то, как она улыбалась после удачного манёвра, будто сама скорость была не опасностью, а языком, на котором она разговаривала лучше, чем кто-либо другой. В тот день после основной тренировки воздух над полем был влажным и мягким, трава темнела после утреннего дождя, трибуны ещё не до конца высохли, а весенний ветер приносил с озера запах воды, земли и чего-то нового, что никак не вязалось с тем напряжением, которое копилось в Гарри с каждой минутой. Тренировка шла хорошо, даже слишком хорошо, и именно это почему-то только усиливало тревогу: Гарри снова рисовал палочкой в воздухе схемы, тонкие серебристые линии послушно складывались над полем в траектории, углы, позиции и возможные перехваты, а для команды это выглядело как сложные визуальные чары, аккуратные и безопасные, хотя Джинни, конечно, видела в этом отблеск Мэгиэла, видела, как свет слушается его намерения чуть глубже, чем обычное заклинание, и каждый раз ловила его взгляд, когда он делал всё медленно, с палочкой, открыто и так, чтобы никто не испугался. — Вот здесь Демельза уводит защитника вправо, Деннис держит верхнюю линию, а Джинни проходит снизу и выходит на бросок только после второго поворота, — говорил Гарри, проводя палочкой по схеме, и его голос становился ровным, капитанским, уверенным, таким, каким он звучал на поле, когда спорить с ним было почти приятно, потому что он правда видел игру целиком. — Рон в это время не любуется нашим гениальным нападением, а смотрит на левый фланг, потому что если Когтевран перехватит квоффл, контратака пойдёт именно туда. — То есть мне нельзя любоваться гениальным нападением? — спросил Рон у колец, поправляя вратарские перчатки и явно наслаждаясь возможностью говорить, пока тренировка ещё не превратилась в пытку. — Только после победы, — ответил Гарри, не отрывая взгляда от схемы, где золотые точки снова перестраивались в нужную комбинацию. — А если Джинни забьёт красиво? — уточнил Рон, и по его лицу было видно, что он задал вопрос как брат, игрок и человек, которому не хотелось пропустить важный момент, но при этом очень хотелось остаться живым. Гарри на секунду перевёл взгляд на Джинни, и её золотая точка в воздухе будто задержалась у кольца чуть дольше, чем нужно. — Тогда можешь любоваться быстро, — произнёс он чуть тише, чем требовалось для капитанской инструкции. — Но не отвлекайся настолько, чтобы потом рассказывать мне, что мяч красиво вошёл в твои кольца. Джинни посмотрела на него поверх метлы, щурясь не столько от ветра, сколько от удовольствия, которое он снова вызывал совершенно непозволительным способом. — Это сейчас была тактика или комплимент? — спросила она, чуть приподняв бровь. Гарри чуть улыбнулся. — Удобно, когда можно совместить, — ответил он с такой спокойной наглостью, что Демельза фыркнула, Деннис сделал вид, будто проверяет квоффл, а Рон пробормотал что-то вроде “я вообще-то всё ещё брат”, но достаточно тихо, чтобы никто не обязан был реагировать. Основная часть тренировки закончилась уже ближе к вечеру, когда свет стал мягче, трава ещё влажнее, а у команды появились те усталые, довольные лица, которые бывают только после тяжёлой, но удачной работы: Демельза и Деннис уже собирались уносить квоффл, Рон снял перчатки и потянулся так, будто его плечи больше не принадлежали ему, а Гарри начал гасить схему, когда Джинни, крутя метлу в руке, бросила взгляд на кольца, на край трибун, на пространство между ними и, не глядя на Гарри, произнесла с тем опасным спокойствием, которое обычно означало, что она уже всё решила: — Ещё один заход, пока свет не ушёл окончательно. Гарри поднял глаза. — Тренировка закончена, — сказал он, но голос у него был не запрещающим, а скорее усталым, будто он уже понял, что эта фраза её не остановит. — Тогда это не тренировка, — ответила Джинни, перекидывая ногу через метлу и поднимаясь на несколько футов над травой. — Это проверка идеи, а идеи, как ты любишь повторять, лучше проверять до финала, пока нас ещё не смотрит половина школы. — Уизли, — произнёс он, и в этом коротком обращении уже было предупреждение, забота и очень плохо скрытый страх. — Поттер, — ответила она, взлетая выше и бросая ему вниз тот взгляд, который всегда означал, что она услышала предупреждение, оценила его и решила не считать достаточной причиной остановиться. Она попросила Демельзу и Денниса подкинуть ей пару передач для нового захода, и Гарри сначала не сказал ничего, хотя молчание давалось ему почти физически тяжело. Он стоял у края поля, уже сняв перчатки, с метлой в одной руке и палочкой в другой, которой только что погасил остатки серебристой схемы, и смотрел, как Джинни уходит вниз — слишком низко, гораздо ниже безопасной линии, почти над самой влажной травой, — затем резко меняет направление у трибун, ныряет под воображаемую защиту и поднимается вверх на такой скорости, что её рыжие волосы вспыхивают в весеннем воздухе как огонь. Это было красиво, безумно красиво, слишком красиво для того, чтобы сразу приказать себе думать только как капитан, и именно поэтому Гарри стало страшно так резко, будто кто-то ударил его под рёбра. — Ещё раз, — крикнула Джинни Демельзе, разворачиваясь в воздухе и поднимая руку в новой перчатке, серебряный шов которой на мгновение поймал свет уходящего дня. — Джинни, — Демельза зависла выше, бросая быстрый взгляд на Гарри, потому что даже со своей высоты, кажется, почувствовала, что капитан молчит слишком неправильно, — ты уже три раза сделала этот заход, может, хватит до завтра, пока у нас у всех ещё есть нервы? — Ещё один, — Джинни ответила, даже не обернувшись к Гарри, хотя прекрасно знала, что он смотрит, потому что его взгляд на поле всегда ощущался кожей раньше, чем его можно было увидеть. Деннис Криви, слишком воодушевлённый всем происходящим и слишком молод, чтобы вовремя понять, когда капитан вот-вот взорвётся, послушно бросил квоффл по верхней линии, и Джинни, вместо того чтобы выйти на обычную дугу, снова резко ушла вниз. На этот раз она прошла ещё ближе к стойке трибун. Слишком близко. Край метлы почти чиркнул по деревянной опоре, Джинни успела вывернуть корпус, квоффл всё равно оказался у неё в руках, и она поднялась вверх с такой бешеной точностью, что мяч через секунду прошёл в кольцо, а Рон, стоявший у своих ворот и уже явно собиравшийся закончить тренировку, издал звук, похожий одновременно на восхищение, ужас и желание немедленно написать Молли Уизли. — Нет, Джинни, этот манёвр мы в финале не используем, — сказал Гарри негромко, но так, что она услышала сразу, потому что в его голосе не осталось ни восхищения, ни игры, только жёсткое, слишком ровное напряжение. Она медленно развернула метлу и опустилась ниже, не приземляясь, а зависая напротив него на высоте пары футов, и по тому, как она выпрямила спину и чуть подняла подбородок, Гарри понял, что всё сейчас пойдёт плохо. — Что ты сейчас сказал? — Джинни спросила спокойно, глядя на него сверху вниз, хотя разница в высоте была совсем небольшой, и именно это спокойствие заставило Демельзу быстро отвести взгляд. — Я сказал, что ты не будешь делать это в финале, — повторил Гарри, поднимая голову, и голос у него был слишком ровный для человека, который секунду назад испугался так сильно, что почти забыл, как дышать. Демельза, Деннис и Рон очень быстро поняли, что находиться рядом стало неудобно, а возможно, и опасно. — Я, пожалуй, отнесу квоффл, — сказал Деннис, мгновенно теряя всю прежнюю смелость и прижимая мяч к груди так, будто квоффл мог послужить щитом. — Я помогу, — добавила Демельза, хотя квоффл был один, помогать там было совершенно нечему, и все трое это понимали. — А я, — Рон посмотрел то на Гарри, то на Джинни, потом снова на Гарри и сделал лицо человека, который одновременно брат, вратарь и свидетель катастрофы, — буду в раздевалке, если кому-то вдруг понадобится человек, который ничего не слышал, ничего не видел и вообще был занят глубокими вратарскими размышлениями о природе выживания. — Уходи, Рон, — сказала Джинни, не отводя взгляда от Гарри. — Уже ухожу и желаю всем участникам разговора вспомнить, что метлы твёрдые, а люди хрупкие, — пробормотал Рон, и через несколько секунд поле стало слишком пустым для того, чтобы их спор можно было спрятать за шумом команды. Джинни медленно опустилась на землю, спрыгнула с метлы и подошла к Гарри так спокойно, что это спокойствие почти сразу стало опаснее крика. — Прости, — произнесла она, держа метлу в одной руке и сжимая другой пальцы в новой перчатке, — ты сейчас сказал, что я не буду делать это в финале? — Манёвр слишком рискованный, — Гарри сам услышал, как его голос стал капитанским, жёстким, неприятно правильным и почти чужим, но страх всё ещё сидел где-то под рёбрами и не давал сказать мягче. — У Когтеврана быстрые загонщики, они любят прижимать к флангу, у них хороший перехват, и если тебя уведут к трибунам хотя бы на полсекунды раньше, ты не успеешь выйти из разворота. — Я успею, — Джинни ответила не громче, но в её голосе уже звенела упрямая уверенность человека, который знает свою скорость лучше любого чужого страха. — Ты почти не успела сейчас, — сказал Гарри, и в памяти снова вспыхнуло, как край её метлы прошёл в нескольких дюймах от деревянной опоры. — Потому что тренировалась, — Джинни сделала шаг ближе, и в её глазах появилось раздражение, под которым начинало просыпаться что-то более острое. — Именно для этого, как ни странно, люди и остаются после тренировки, Поттер, чтобы то, что почти получилось, к финалу стало точным. — В матче у тебя не будет права на ошибку, — сказал Гарри. — У меня никогда нет права на ошибку, — ответила она тише, и именно от этой тишины ему стало хуже. — Просто обычно ты называешь это моей скоростью. Гарри сжал древко метлы крепче, потому что фраза попала куда-то слишком точно, но страх не отпускал. — Я не позволю тебе разбиться из-за одного красивого манёвра, — произнёс он, и в ту же секунду понял, что сказал не то. Джинни замерла. Её лицо изменилось не так, как меняется лицо человека, которого просто обидели, а так, как меняется дверь, которую захлопывают изнутри, оставляя тебя по другую сторону без права войти. — Не позволишь? — переспросила она медленно, и голос у неё стал таким холодным, что даже весенний ветер над полем показался мягче. — Ты правда сейчас сказал “не позволю”? — Я говорю как капитан, — ответил Гарри резко, хотя уже понимал, что этим только делает хуже, но всё ещё не успевал остановиться, потому что в голове стояла не её злость, а та страшная секунда у трибуны. — Нет, — Джинни спустила метлу с плеча и поставила её рядом с собой так, будто ей нужно было освободить руки для честного разговора или для того, чтобы не ударить его. — Как капитан ты бы сказал, где ошибка в траектории, как капитан ты бы предложил изменить угол, как капитан ты бы заставил меня повторить это двадцать раз, пока я не сделаю идеально, а сейчас ты говоришь как человек, который решил, что если ему страшно, он может приказать мне стоять в стороне. — А если мне правда страшно? — сорвалось у Гарри, и его голос наконец треснул не от слабости, а от злости, направленной сразу на неё, на себя, на стойку трибун и на ту секунду, в которой она почти задела дерево. — Если я видел, как ты прошла в нескольких дюймах от опоры, и у меня в голове на мгновение всё просто остановилось, ты хотя бы на секунду можешь перестать делать вид, что тебе никто не нужен и что любой страх за тебя — это попытка посадить тебя в клетку? Джинни вздрогнула едва заметно, но в следующую секунду её глаза стали ещё ярче, и Гарри понял, что задел не только сегодняшний манёвр. — А ты хотя бы раз можешь перестать решать, кто я такая, раньше, чем спросишь меня? — спросила она, и теперь в её голосе было уже не только сегодняшнее раздражение, но что-то старое, слишком давно удерживаемое под дерзостью, смехом и привычкой бить первой. Гарри замолчал. — Я не говорю, что ты слабая, — сказал он после паузы, но прозвучало это уже слишком поздно и слишком слабо для того, что успело открыться между ними. — Ты говоришь так, будто я должна быть благодарна, что ты готов испугаться за меня настолько сильно, чтобы отобрать у меня выбор, — сказала Джинни, и пальцы в новой перчатке сжались вокруг древка метлы. — А я не хочу быть человеком, которого ты удерживаешь на земле только потому, что тебе страшно смотреть, как он летит. — Я не удерживаю тебя на земле, — Гарри сделал шаг к ней, но она не отступила, и от этого стало только тяжелее. — Нет? — Джинни усмехнулась, но улыбка вышла острой и чужой. — Тогда что ты только что сделал? — Попытался не дать тебе сломать шею, — сказал он слишком резко, потому что в нём всё ещё было больше страха, чем слов. — Поздравляю, — Джинни подняла подбородок, и в её голосе стало почти больно тихо. — Получилось только сломать разговор. Гарри выдохнул через нос, сжал челюсть и на секунду отвернулся, потому что ещё одно слово в таком тоне могло стать тем, которое потом уже нельзя будет превратить в извинение. Джинни тоже молчала, но это молчание не было спокойствием, потому что воздух между ними стал похож на поле после удара молнии, когда всё ещё стоит на месте, но уже пахнет гарью. — Делай что хочешь, — сказал Гарри наконец, и эта фраза прозвучала так плохо, что он сам ненавидел её ещё до конца предложения. — Ты всё равно сделаешь, даже если я сейчас скажу это нормально или ужасно. Джинни посмотрела на него так, будто он только что подтвердил всё, чего она боялась. — Да, — произнесла она, и в этом “да” было не согласие, а закрывающаяся дверь. — Сделаю. Она подняла метлу, развернулась и пошла к раздевалкам. Гарри не остановил её не потому, что не хотел, а потому что не имел права, и это понимание оказалось почти физически больным. Когда она скрылась за дверью, поле стало слишком большим, слишком тихим и слишком пустым, а серебристая схема, которую он не до конца погасил у травы, дрогнула на ветру и рассыпалась тонкой линией света. Гарри остался один, с палочкой в руке, с метлой у бедра и с отвратительным ощущением, что хотел удержать её от падения, а вместо этого снова толкнул туда, где она привыкла стоять одна. Вечером он нашёл её на нижних трибунах, но не сразу, потому что сначала проверил гостиную, потом пустой коридор у класса чар, потом лестницу у башни, где они однажды слишком долго молчали рядом, и только после этого понял, что искать Джинни Уизли нужно было не там, где тепло, не там, где безопасно, и уж точно не там, где кто-то другой решил бы остаться после ссоры. Она сидела на нижней скамье квиддичного поля, с мантией, накинутой на плечи скорее от вечернего ветра, чем от холода, с метлой рядом и с новой перчаткой на руке. Это почему-то ударило сильнее, чем если бы она сняла её сразу после ссоры, потому что перчатка всё ещё была там, на её руке, между злостью и доверием, между “не подходи” и “я всё ещё не выбросила то, что ты сделал”. Гарри остановился в нескольких шагах и не стал подходить ближе. — Я думал, ты будешь в гостиной, — сказал он тихо, держа руки в карманах мантии и глядя не на поле, а на её профиль. Джинни не повернулась сразу. — А я думала, ты будешь тренироваться запрещать людям дышать без капитанского разрешения, — ответила она, не повышая голоса, но каждое слово всё равно нашло цель. Гарри сжал челюсть, но не ответил резко, не в этот раз, потому что сегодня он уже сказал достаточно неправильных слов. — Заслуженно, — произнёс он после короткой паузы. Джинни повернула голову не полностью, а ровно настолько, чтобы посмотреть на него краем глаза. — Это всё? — спросила она, и в её голосе не было насмешки, только усталость, которую она, кажется, ненавидела показывать ещё сильнее, чем злость. — Нет, — Гарри сделал один шаг ближе и тут же остановился, когда понял, что слишком хочет сократить расстояние. — Но я решил начать с того, что ты точно не сможешь назвать ложью. Она усмехнулась, и усмешка вышла бледной, почти уставшей. — Осторожно, Поттер, — сказала Джинни, поворачиваясь к полю. — Если продолжишь так, я решу, что ты учишься. — Я правда стараюсь, — сказал он. — Слабое оправдание, — ответила она. — Зато честное, — сказал Гарри, и в этот раз в его голосе не было попытки выиграть. Джинни не сказала ему уйти, и поэтому он медленно поднялся на трибуну и сел рядом, но не слишком близко, оставляя между ними расстояние, которое могло быть уважением, наказанием или последней попыткой не сделать всё хуже. Некоторое время они молчали. Перед ними темнело поле, ещё влажное после дневной сырости, кольца у дальнего края золотились в последнем весеннем свете, мягкий ветер осторожно шевелил край Джинниной мантии, а Гарри всё время видел боковым зрением её руку в перчатке, которую сам ей сделал, и от этого собственное “не позволю” звучало в голове ещё отвратительнее. — Я испугался, — сказал Гарри наконец, глядя вперёд, потому что если бы он сразу посмотрел на неё, то мог бы снова начать защищаться. — И вместо того чтобы сказать это нормально, спрятался за капитанством, потому что так легче звучать правым, когда на самом деле ты просто напуган. — Удобная ширма, — сказала Джинни. — Да, — ответил он. — Мерзкая, — добавила она. — Да, — повторил Гарри, не споря. Джинни повернула к нему голову. — Ты собираешься соглашаться со всем, что я скажу? — спросила она, приподнимая бровь, но взгляд её был внимательнее, чем насмешливее. — Нет, — Гарри наконец посмотрел на неё. — Только с тем, где ты права, а сегодня это, к сожалению, довольно большой список. — Опасная стратегия, — сказала Джинни. — У меня сегодня плохо с хорошими стратегиями, — ответил он, и уголок его губ едва дрогнул, но улыбка вышла слишком усталой, чтобы быть самодовольной. Джинни отвела взгляд первой не потому, что проиграла, а потому что злиться на него было проще, когда он не говорил так. — Ты знаешь, что было самым неприятным? — спросила она через несколько секунд, проводя большим пальцем по серебряному шву на перчатке. — “Не позволю”, — сказал Гарри тихо. — Да, — ответила она, не удивившись, что он понял. — Но не только из-за сегодняшнего манёвра. Гарри замер очень тихо, почти незаметно, но Джинни всё равно заметила, потому что давно научилась видеть в нём не только громкое и невыносимое, но и те маленькие движения, где он на самом деле был испуган. — Ты не первый раз решаешь за меня, какой я должна быть в чужих глазах, — сказала она, и голос у неё стал ровнее, чем до этого, будто она говорила о чём-то давно спрятанном так глубоко, что теперь приходилось доставать осторожно, чтобы не порезаться. — Просто раньше я была младше, глупее и ещё думала, что если великий Гарри Поттер однажды спас меня от Тома Реддла, значит, он хотя бы не станет первым человеком, который объяснит кому-то, что мои чувства ничего не стоят. Гарри медленно повернул к ней голову. Он понял не сразу, или, может быть, понял слишком быстро, но несколько секунд пытался не дать этому пониманию оформиться до конца, потому что стоило ему вспомнить тот день, тот коридор, того мальчика и собственный голос, как внутри неприятно провалилось что-то тяжёлое. — Джинни, — начал он, но она подняла руку, останавливая его прежде, чем он успел спрятаться в извинение, которое пришло бы слишком рано и потому ничего бы не исправило. — Нет, сначала я договорю, — сказала она, глядя на него прямо, хотя пальцы на новой перчатке сжались так сильно, что серебряный шов у запястья поймал слабый свет. — Третий курс, тот мальчик, который пытался за мной ухаживать, и ты, проходящий мимо с таким лицом, будто весь мир давно отстал от твоих выводов, сказал ему: “Зачем тебе младшая Уизли? Она ведь не в тебя влюбится, а в любую красивую сказку, которую ей расскажут; у неё своего мнения толком нет, только восторг в глазах и привычка смотреть на кого-то снизу вверх.” Гарри побледнел не резко и не театрально, но так, будто каждое слово ударило в него с задержкой, одно за другим, и только теперь он услышал их не своим тогдашним голосом — ленивым, самодовольным, уверенным, что любая жестокость может сойти за шутку, — а её памятью. — Я… — начал он и остановился, потому что впервые за долгое время у него не нашлось ни одной фразы, которая не звучала бы жалко. Джинни усмехнулась, но улыбка вышла кривой и слишком больной, чтобы быть настоящей. — Вот именно, — сказала она. — Ты, наверное, даже не помнишь, как это сказал, потому что для тебя это была фраза между делом, шутка, попытка избавиться от лишнего человека рядом или, может быть, просто очередной способ показать, что ты всё понимаешь лучше остальных; но я помню, Гарри, потому что я тогда услышала не “он тебе не подходит”, а “ты маленькая, смешная, пустая, и твои чувства — просто детская привычка восхищаться тем, кто выше”. Гарри вздрогнул на своём имени не потому, что она сказала его мягко, а наоборот, потому что она произнесла “Гарри” так, будто это имя стало не приближением, а доказательством того, что сейчас она говорит не с капитаном, не с Поттером, не с мальчиком из школьных сказок, а именно с ним — человеком, который однажды сделал ей больно и даже не заметил. — Я тогда решила, — продолжила Джинни, глядя уже не на него, а на пустое поле, потому что так было легче не сорваться, — что больше никогда не дам тебе увидеть, как сильно мне может быть больно из-за тебя, и, кажется, неплохо справилась, потому что спустя пару лет ты уже споришь со мной так, будто я всегда была такой, будто я всегда умела огрызаться первой, смеяться громче, чем нужно, и делать вид, что ни одно твоё слово не может попасть глубже кожи. Гарри молчал, и это молчание было правильнее любой попытки перебить, потому что впервые ему не нужно было защищаться от её боли, а нужно было просто услышать её. — Я стала дерзкой не из-за тебя, — Джинни снова повернулась к нему, и в её взгляде вспыхнул тот самый огонь, который он всегда замечал слишком поздно. — Не думай, что у тебя настолько важная роль, Поттер, но ты был одним из тех, кто научил меня, что если я первой ударю словом, то никто не успеет увидеть, где у меня слабое место. Гарри опустил взгляд на её перчатку, на сжатые пальцы, на серебряный шов, который он провёл для того, чтобы ей было легче лететь, а не для того, чтобы она когда-нибудь держалась за него как за доказательство чего-то. — Джин, — сказал он тихо, и сам услышал, насколько иначе прозвучало это короткое имя. Она замерла не сильно, едва заметно, но он увидел, как её пальцы на метле на мгновение ослабли, а взгляд дрогнул так, будто это имя открыло совсем другую дверь — не в тот старый коридор, где он был жестоким и глупым, а в больничную палату, где он лежал после отравления, ещё бледный, ещё раздражённый собственной слабостью, но уже достаточно живой, чтобы спорить взглядом с мадам Помфри, и где она пришла сказать ему, что Гриффиндор выиграл у Когтеврана. Тогда он назвал её так впервые — просто “Джин”, без насмешки, без “Уизли”, без защиты, и именно поэтому это имя до сих пор попадало туда, куда обычные фразы не доставали. — Не называй меня так, если собираешься сейчас оправдываться, — сказала Джинни, но голос уже не был таким ровным, потому что имя задело не сегодняшнюю злость, а что-то гораздо тише. — Я не собираюсь оправдываться, — ответил Гарри сразу, и впервые за весь вечер в нём не было ни капитанской жёсткости, ни самодовольства, ни попытки отыграться красивой фразой. — Я не имею права. Она смотрела на него долго, слишком долго для злости и слишком мало для прощения. — Тогда что ты собираешься делать? — спросила она наконец. Гарри провёл рукой по лицу, потом по волосам, злясь на себя так явно, что даже это не выглядело игрой, и на несколько секунд отвернулся к тёмному полю, словно ему нужно было собрать достаточно смелости, чтобы не сбежать в привычное “я не хотел”. — Я был жестоким, — сказал он наконец, поворачиваясь обратно. — И трусливым. И хуже всего то, что я даже не понял этого тогда, потому что мне было проще решить, что ты просто младшая сестра Рона, которая придумала себе сказку, чем признать, что ты настоящий человек, которому мои слова могут сделать больно. Джинни ничего не сказала, но её молчание больше не было стеной, а скорее ожиданием, тяжёлым и внимательным. — Я не думал о тебе как о человеке, у которого есть собственная гордость, собственные чувства и право самой решать, что для неё настоящее, — продолжил он тише, и с каждым словом его лицо становилось всё серьёзнее, будто он наконец видел не только тот день, но и всё, что выросло из него. — Я решил за тебя: тогда — кто ты в чужих глазах, сегодня — как тебе лететь, и оба раза прикрыл это чем-то удобным, тогда шуткой, сегодня капитанством. Джинни медленно отвела взгляд. — Наконец понял, — сказала она тихо. — Да, — ответил Гарри. — Наконец, и слишком поздно для того, чтобы это само по себе что-то исправило. Пауза между ними была тяжёлой, но уже не пустой, и хотя она не делала всё проще, впервые в ней не было лжи. — Я не могу забрать ту фразу обратно, Джин, — сказал Гарри, и на этот раз её имя прозвучало иначе: не как попытка смягчить её, не как воспоминание, которым можно воспользоваться, а как что-то осторожное, почти бережное. — И я не буду просить тебя сделать вид, что она ничего не изменила, потому что она изменила, и я это вижу, пусть слишком поздно. Но я могу больше никогда не быть тем человеком, который решает за тебя, чего стоят твои чувства, твой выбор или твой страх. Джинни резко вдохнула, но не перебила. — И если однажды ты всё-таки захочешь смотреть на меня не снизу вверх, не как на сказку, не как на героя из чужих рассказов, а просто как на меня, — сказал он тише, и голос у него стал ниже, будто каждая следующая фраза требовала от него больше честности, чем предыдущая, — я буду стоять достаточно долго, чтобы ты сама решила, стоит ли мне вообще быть там, куда ты смотришь. Джинни замолчала, потому что это было почти то самое, чего она не знала, как попросить: не “я добьюсь тебя”, не “ты будешь моей”, не что-то прямое, самоуверенное и слишком простое, а обещание не брать, не требовать, не решать, не подменять её выбор своим страхом. Стоять. Ждать. Заслуживать. — Это сейчас было что? — спросила она наконец, и голос у неё прозвучал тише, чем она хотела. — Извинение или очередная красивая попытка заставить меня замолчать? Гарри посмотрел на неё долго, почти устало, но без обиды. — Извинение, — сказал он. — А красивая попытка будет потом, если ты когда-нибудь решишь, что я заслужил право попробовать. Джинни моргнула, и, несмотря на злость, несмотря на старую боль, несмотря на то, что она всё ещё не простила его полностью, уголок её губ дрогнул. — Потом? — переспросила она, пытаясь вернуть голосу недоверие. Гарри чуть улыбнулся не победно, не нагло, но всё-таки с тем слабым отблеском прежнего Гарри Поттера, который даже в честности не умел полностью перестать быть опасным. — Если заслужу право, — сказал он, и в этот раз не стал делать вид, будто оно уже у него есть. Джинни отвернулась к полю, чтобы он не увидел её лицо слишком хорошо, хотя, разумеется, было поздно, потому что он уже увидел достаточно. — Слабая стратегия, Поттер, — сказала она, возвращая себе голос. — Знаю, — ответил он. — Но, кажется, единственная правильная. — Ты стал слишком честным, — сказала Джинни, всё ещё глядя на поле. — Это жалоба? — спросил Гарри осторожно. — Предупреждение, — ответила она. — Приму к сведению, — сказал он, и в голосе снова мелькнула тёплая, почти привычная усмешка. — Но не обещаю исправляться, потому что честность, как выяснилось, иногда работает лучше моих обычных стратегий. Джинни посмотрела на него, и на несколько секунд они оба почти улыбнулись, но это “почти” осталось между ними осторожным, незавершённым, потому что сегодняшний разговор был слишком тяжёлым, чтобы закрыть его одной красивой фразой. — Тогда кто я теперь? — спросила Джинни вдруг, и вопрос прозвучал не так, будто она требовала ответа, а так, будто сама боялась услышать любую слишком простую версию. — Для тебя. Гарри повернулся к ней полностью. — Ты спрашиваешь, кем ты мне приходишься? — уточнил он тихо, хотя понял с первого слова. — Я спрашиваю, кто я теперь, — Джинни посмотрела ему прямо в глаза, и в этом взгляде было больше смелости, чем в любом её рискованном развороте у трибун. — Игрок, которому ты чинишь перчатки? Девочка, которую надо удержать от падения? Та, на кого ты ревнуешь? Та, которая слишком низко летит, слишком громко спорит и слишком часто говорит “Поттер”, когда не знает, что ещё сказать? Гарри открыл рот, потом закрыл, и впервые за долгое время Джинни увидела, что он не просто подбирает красивую фразу, а действительно не знает, какое слово не окажется ложью. — Ты не просто игрок, — сказал он наконец, медленно и почти осторожно. — Слабое начало, — ответила она, но не отвернулась. — Я знаю, — сказал Гарри, и в его голосе не было защиты. — И не просто друг? — спросила она, и это слово почему-то прозвучало слишком маленьким для пространства между ними. Гарри посмотрел на неё долго и честно. — Нет, — произнёс он наконец. — Уже давно нет. Джинни тихо выдохнула. — Но и не… — начала она и не договорила, потому что слово, которое стояло дальше, было слишком большим, слишком окончательным и слишком неподходящим для людей, которые ещё не научились даже ссориться без старых ран. Гарри тоже не помог ей договорить, потому что если бы кто-то из них сказал это слово вслух, вечер стал бы слишком честным даже для них. — Я не знаю, кто мы, — сказал Гарри наконец, и на этот раз в его голосе не было никакого блеска, никакой игры, только усталая правда, которую он впервые не пытался сделать красивее, чем она была. — Но я знаю, что когда ты уходишь злая, мне хочется пойти за тобой, даже если я понимаю, что не должен. Когда ты летишь слишком низко, мне страшно так, что я начинаю говорить ужасные вещи. Когда ты смеёшься с кем-то другим, я ревную, хотя знаю, что не имею права делать из этого твою проблему. Когда ты говоришь “спасибо” без насмешки, я потом полдня не могу нормально думать, а когда ты называешь меня Гарри, мне кажется, что вся моя самоуверенность вдруг перестаёт помогать. И если это всё ещё называется “просто знакомые”, то я, кажется, очень плохо понимаю слова. Джинни смотрела на него, молчала, и это молчание было уже не защитой, а способом не расплескать то, что он только что положил между ними. — Это не просто знакомые, — сказала она наконец, осторожно, будто проверяла, выдержит ли воздух такую правду. Гарри чуть повернул голову, пытаясь поймать её взгляд точнее. — Тогда что? — спросил он. Джинни долго смотрела на поле, на кольца, на тёмную линию трибун, на место, где днём она почти задела опору, а он почти сорвался от страха. — Я не знаю, — призналась она наконец, и это признание далось ей труднее, чем любое “да” или “нет”. Гарри кивнул не потому, что этого было достаточно, а потому, что это было честно. — Я всё ещё считаю манёвр опасным, — сказал он через некоторое время, и в голосе снова появилась осторожность, но уже не приказ, не “не позволю” и не попытка спрятать страх за капитанским тоном. — Я всё ещё собираюсь его сделать, — ответила Джинни, глядя на него боковым зрением. — Я знаю, — сказал Гарри. Она повернулась к нему. — И что ты теперь сделаешь с этим знанием? — спросила она, потому что именно здесь всё и решалось. — Завтра ты покажешь мне траекторию ещё раз, — сказал он, но, заметив, как её взгляд стал острее, медленно выдохнул и поправился прежде, чем она успела обжечь его ответом. — Не как приказ, а как просьбу. Я хочу понять, как помочь тебе сделать его так, чтобы ты не разбилась и чтобы Когтевран не понял, что с ним произошло, пока квоффл уже не окажется в кольце. Джинни смотрела на него дольше, чем собиралась. — А если я скажу нет? — спросила она. Гарри сжал пальцы на краю скамьи, но не стал прятать это движение. — Тогда я буду бояться молча, — сказал он, и именно эта честность оказалась важнее любой убедительной речи. Джинни опустила взгляд на свою перчатку, потом снова посмотрела на него. — Завтра, — сказала она. Гарри позволил себе выдохнуть только после этого. — Хорошо, — ответил он тихо. — Но если ты снова скажешь “не позволю”, — Джинни поднялась и взяла метлу, возвращая себе голос и привычную опасную ясность, — я столкну тебя с трибуны и скажу, что это был педагогический метод. — Справедливо, — Гарри тоже встал, и его губы дрогнули в слабой улыбке. — А если мадам Помфри спросит, что произошло, — продолжила она, поправляя мантию, — я скажу, что капитан проверял траекторию падения на практике. — Жестоко, — сказал Гарри, но в голосе уже было облегчение. — Зато эффективно, — ответила Джинни. Они пошли к выходу с поля вместе, но не слишком близко, и это расстояние уже не было ни наказанием, ни холодом, а скорее осторожным признанием того, что после таких разговоров нельзя сразу делать вид, будто всё стало простым. У лестницы Джинни остановилась первой. — Гарри? — сказала она, не глядя на него сразу. Он повернулся слишком быстро, и она, конечно, заметила, потому что в последнее время оба слишком хорошо замечали друг друга. — Да? — спросил он. — Я всё ещё злюсь, — сказала она, поднимая на него глаза. — Я знаю, — ответил Гарри. — И я не простила всё за один разговор, — продолжила она, заставляя каждое слово звучать твёрдо, чтобы он не перепутал этот вечер с финалом чего-то болезненного. — Я знаю, — сказал он снова. — Но завтра я покажу тебе манёвр, — добавила Джинни, и в этой фразе было больше доверия, чем она собиралась дать. Гарри кивнул. — Спасибо, — сказал он. Она прищурилась. — Не делай голос таким, будто я подарила тебе что-то важное, — предупредила она. Гарри посмотрел на неё, и на этот раз улыбка всё-таки появилась — тихая, усталая, слишком настоящая для того, чтобы её можно было назвать самодовольной. — А если это так? — спросил он. Джинни замерла на секунду, потом закатила глаза, но уголки губ предательски дрогнули. — Спокойной ночи, Поттер, — сказала она, разворачиваясь к лестнице. — Спокойной ночи, Джин, — ответил Гарри тихо. Она остановилась, не обернулась, только несколько секунд стояла, держа метлу на плече и новую перчатку на руке, а потом пошла дальше. Гарри не пошёл следом, и сегодня это было важнее всего, потому что не догнать, не удержать, не исправить всё одной красивой фразой и не заставить разговор стать легче означало наконец понять: иногда доверие начинается не с того, что тебе разрешают подойти ближе, а с того, что ты умеешь не идти следом, если человек попросил пространства. А Джинни, поднимаясь по лестнице к замку, не улыбалась открыто, потому что всё ещё злилась, всё ещё не знала, кто они друг другу, всё ещё чувствовала старую боль рядом с новой осторожной надеждой, но когда весенний ветер коснулся её щеки, она всё-таки сжала пальцы в новой перчатке и тихо, почти беззвучно выдохнула, будто проверяла на вкус то короткое имя, которое он сказал ей вслед. Джин. Она всё ещё не знала, кем они друг другу приходятся, но впервые за долгое время ей показалось, что Гарри Поттер наконец начал понимать разницу между тем, чтобы смотреть на неё сверху вниз, и тем, чтобы стоять рядом достаточно долго, пока она сама решит, куда смотреть.