Эй, Уизли!

После того разговора на нижних трибунах между ними, разумеется, не стало просто, потому что старые обиды не исчезали от одного правильного извинения, доверие не вырастало за ночь, а Джинни Уизли, при всём своём упрямстве, гордости и опасной способности смеяться в лицо самым неудобным чувствам, вовсе не была человеком, который позволил бы Гарри Поттеру одним честным вечером исправить всё, что он когда-то сделал неправильно. Но между ними стало тише. Не холоднее, не дальше и не осторожнее в том болезненном смысле, когда люди начинают обходить друг друга так, будто любое слово может разбить стекло, а именно тише, словно кто-то наконец убрал из их голосов лишний шум, оставив прежние колкости, потому что без них Гарри Поттер и Джинни Уизли, кажется, вообще не умели разговаривать, но добавив под ними что-то другое: внимательность, сдержанность и странное, почти непривычное желание не бить первым только потому, что страшно получить удар в ответ. Гарри, конечно, не стал идеальным, потому что это было бы слишком подозрительно, и Джинни, скорее всего, первой обвинила бы его либо в отравлении, либо в неудачном заклинании, либо в попытке заменить настоящего Поттера на более удобную, менее раздражающую и значительно менее живую версию. Он всё ещё ухмылялся, всё ещё говорил слишком самоуверенные вещи, всё ещё умел одним взглядом заставить Джинни захотеть бросить в него учебником, квоффлом или ближайшим братом, но теперь, когда она замолкала чуть резче обычного, когда взгляд её становился слишком ровным, а плечи — слишком неподвижными, он не давил, не догонял, не превращал её молчание в очередной повод для победы и, что было самым странным и самым опасным, иногда просто останавливался. Он замечал. И выбирал не лезть дальше. Это раздражало Джинни почти сильнее, чем его прежняя наглость, потому что с наглостью она знала, что делать: её можно было отбить, обжечь ответом, высмеять, поставить на место и уйти с чувством победы; а вот с человеком, который смотрел на неё слишком внимательно и вдруг выбирал промолчать, было гораздо сложнее, потому что против такого поведения у неё не было готового заклинания. На следующий день после ссоры она всё-таки показала ему манёвр. Гарри стоял у края поля с палочкой в руке, рисовал над влажной весенней травой тонкую серебристую траекторию и ни разу не произнёс то самое отвратительное “не позволю”, которого Джинни ждала почти до конца тренировки, заранее готовая вскинуться, ударить, оттолкнуть и поставить его на место, если он снова попытается заменить её выбор своим страхом. Но Гарри только хмурился, поправлял угол линии, просил повторить заход ещё раз и каждый раз, когда она уходила слишком низко, сжимал пальцы на палочке так крепко, что костяшки белели, а серебряная нить над травой дрожала едва заметно, будто его намерение тоже боролось с желанием приказать. Он молчал не равнодушно и не спокойно, а с усилием, которое было заметнее любого запрета, и именно это усилие Джинни заметила лучше всего, потому что оно говорило не “мне всё равно”, а “мне страшно, но я помню, что это не даёт мне права решать за тебя”. — Ты сейчас опять хочешь сказать, что я лечу слишком низко? — спросила она после третьего повторения, зависнув перед ним на метле и чуть приподняв бровь, хотя на самом деле смотрела не на схему, а на его пальцы, слишком крепко сжавшие палочку. Гарри поднял глаза от серебряной линии, и в его взгляде на секунду мелькнуло то самое напряжение, которое раньше почти наверняка стало бы приказом. — Да, хочу, — признался он честно, проводя палочкой по воздуху и чуть расширяя нижнюю дугу, но не позволяя голосу стать жёстким. — Но если ты возьмёшь левее на пол-ярда, Когтевран решит, что ты уходишь в пас, а ты успеешь подняться до того, как загонщик закроет тебе фланг, и тогда это будет не безумный бросок на удачу, а почти приличная тактика, хотя слово “почти” здесь всё ещё спасает меня от сердечного приступа. Джинни несколько секунд смотрела на него, ожидая продолжения, которое так и не пришло. — И всё? — спросила она наконец, и в этом вопросе было гораздо больше, чем простая проверка тактики. Гарри понял это, потому что теперь, когда хотел, умел слышать не только слова; он медленно опустил палочку, серебряная линия над травой дрогнула и стала мягче, а его лицо на мгновение потеряло привычную капитанскую собранность. — И я всё ещё боюсь, — произнёс он тихо, не пряча взгляда и не пытаясь сделать голос легче, чем он был. — Но это не причина говорить тебе “нет”, если я могу вместо этого помочь тебе пройти так, чтобы ты потом ещё долго издевалась надо мной за то, как я побледнел. Джинни отвела взгляд первой не потому, что ей стало неловко, а потому что эта новая честность Гарри иногда попадала точнее любого его флирта. — Слабый прогресс, Поттер, — пробормотала она, поправляя перчатку и стараясь, чтобы голос звучал привычно. — Зато честный, — отозвался он, и на этот раз она не закатила глаза сразу, потому что, к несчастью, он снова оказался прав. В следующие дни Гарри делал странные вещи, не громкие, не показные, не такие, которые можно было бы легко высмеять перед всеми и превратить в очередную перепалку, а потому гораздо более опасные. Однажды он заметил, что после контрольной по трансфигурации Джинни слишком долго стискивает перо, пока Демельза что-то быстро рассказывает рядом, и молча подвинул к ней кружку чая, не спрашивая при всех, всё ли с ней в порядке, не делая из этого жеста представление и даже не глядя на неё слишком явно. Джинни сначала посмотрела на кружку, потом на него, и Гарри, сидевший напротив, сделал вид, что перечитывает страницу по зельеварению, хотя уголок его губ едва заметно дрогнул, когда она всё-таки взяла чай. — Ты сейчас заботишься или пытаешься отвлечь меня от того, что сам ничего не понимаешь в настойках? — спросила Джинни, приподнимая чашку и глядя на него поверх края с подозрением, которое должно было скрыть странное тепло в груди. — Я умею совмещать полезное с опасным, — отозвался Гарри, не поднимая глаз от учебника, но голос у него был слишком довольный для человека, который якобы внимательно читал про лунный камень. — Опасным здесь является только твоя уверенность, — заметила она, делая глоток и чувствуя, что чай ровно настолько горячий, насколько нужно. — Тогда пей осторожнее, — произнёс он тише, и Джинни почти улыбнулась, потому что в этой фразе было всё ещё достаточно Поттера, чтобы не испугаться того, насколько аккуратным он стал. В другой раз, когда Деннис слишком возбуждённо начал спорить с ней о манёвре прямо в коридоре и утверждал, что пас нужно отдавать раньше, Гарри не вмешался вместо Джинни, не встал между ними и не взял разговор на себя, хотя раньше почти наверняка сделал бы именно это с видом капитана, который спасает ситуацию просто фактом появления. Он только остановился рядом, чуть позади, достаточно близко, чтобы она знала, что он здесь, и достаточно далеко, чтобы не решать за неё. Джинни закончила спор сама. — Если ты отдашь пас раньше, — объяснила она Деннису спокойно, но с таким выражением лица, от которого даже портреты в коридоре обычно становились вежливее, — Когтевран успеет перехватить линию, а если отдашь на втором повороте, я уже выведу защитника вниз и у тебя появится чистый угол, так что перестань спорить с человеком, который будет лететь на этой траектории, пока ты будешь красиво паниковать выше. Деннис открыл рот, закрыл его, потом кивнул уже гораздо тише и согласился на второй поворот, после чего поспешил уйти с тем видом, будто только что избежал не спора, а полноценной дуэли. Когда он скрылся за поворотом, Джинни повернулась к Гарри, заранее ожидая комментария. — Что? — спросил Гарри, убирая руки в карманы и глядя на неё с таким нарочито невинным лицом, которое у него никогда не получалось убедительно. — Ты ничего не скажешь? — уточнила Джинни, прищурившись и пытаясь понять, действительно ли он удержался. — Хорошо сказала, — ответил Гарри, чуть наклонив голову, и в его голосе было не снисхождение, а чистое, спокойное признание её правоты. — Ты не собираешься добавить, что я была слишком резкой? — спросила она, всё ещё разгорячённая спором и почему-то готовая защищаться даже там, где на неё никто не нападал. — Нет, — мягко произнёс Гарри, не отводя взгляда. — Он сам решил спорить с тобой перед обедом, а это был его риск, и я не могу осуждать человека за храбрость, даже если храбрость оказалась не очень умной. Джинни посмотрела на него несколько секунд, а потом вдруг улыбнулась, потому что он действительно учился, и это было почти несправедливо. — Ты учишься быстрее, чем я думала, — признала она, хотя голос всё ещё пытался держаться насмешливо. — Я стараюсь производить впечатление, — ответил он, и прежняя опасная улыбка наконец мелькнула в его глазах. — Не расслабляйся, — предупредила она. — С тобой? — Гарри чуть наклонил голову, и теперь в его голосе уже было то самое тёплое, низкое самодовольство, которое слишком часто сбивало её с мысли. — Никогда. Это было почти флиртом, но не совсем, потому что теперь под флиртом было не желание победить, а желание остаться рядом и не разрушить то, что она позволила ему увидеть. К утру финала Кубка Гриффиндор уже не мог притворяться спокойным, потому что замок проснулся раньше обычного, будто сам хотел успеть занять место на трибунах, в коридорах мелькали алые шарфы, кто-то наколдовал маленьких золотых львов, которые бегали по стенам и рычали на портреты, Пивз носился под потолком с криками о грядущей катастрофе, а Макгонагалл делала вид, что не замечает половину нарушений, потому что её собственная брошь на мантии подозрительно ярко сверкала красным и золотым. Воздух был весенним, влажным и прозрачным после ночного дождя, трава на поле темнела, будто её только что вымыли, трибуны блестели в утреннем свете, а над дальним краем Запретного леса медленно поднималось солнце. Гарри стоял у выхода на поле и проверял перчатки, хотя проверял их уже три раза, Рон рядом молчал, что само по себе было тревожным признаком, Деннис пытался дышать так глубоко, будто собирался проглотить весь воздух раздевалки, Демельза ходила туда-сюда с квоффлом в руках, а Джинни сидела на скамье, глядя на свою новую перчатку и двигая пальцами в ремешке так, будто проверяла не кожу, а собственное терпение. Гарри подошёл не сразу. Сначала он посмотрел на неё: на перчатку, на собранные волосы, на лицо, слишком спокойное для человека, который через несколько минут собирался сделать манёвр, из-за которого он последние дни просыпался раньше будильника; потом всё-таки остановился рядом, оставляя между ними достаточно места, чтобы вопрос не стал прикосновением. — Ремешок не жмёт? — спросил Гарри тихо, не наклоняясь слишком близко и не делая из этого повода для лишнего жеста. Джинни моргнула, потому что, кажется, ждала другого: “будь осторожна”, “не рискуй”, “если что-то пойдёт не так, не делай манёвр”, но Гарри спросил только про ремешок, как будто доверил всё остальное ей. — Нет, — ответила она после короткой паузы, сжимая пальцы и поворачивая запястье. — Всё нормально, и если сейчас ты спросишь ещё раз, я решу, что перчатка волнует тебя больше, чем Кубок. — Хорошо, — Гарри кивнул так, будто это было единственное, что он имел право спросить, а потом посмотрел ей в глаза уже без попытки спрятать тревогу. — Тогда больше спрашивать не буду. Джинни изучала его внимательнее, чем собиралась. — И всё? — спросила она, приподнимая бровь. Гарри чуть усмехнулся, но в улыбке не было обычного самодовольства, только усталость, тревога и странная мягкость, которая в последнее время стала появляться у него всё чаще. — Ты знаешь схему, ты знаешь манёвр, ты знаешь, что делать, если Когтевран закроет фланг, — произнёс он, глядя ей прямо в глаза так спокойно, будто каждое слово давалось ему намеренно. — А я знаю, что ты справишься. Джинни почувствовала, как внутри что-то стало слишком мягким для утра перед финалом. — Поттер, — сказала она тише, чем хотела, и в этом одном слове было почти столько же благодарности, сколько предупреждения. — Уизли, — ответил он так же тихо, будто понял обе части. — Если ты сейчас станешь слишком милым, я проиграю из принципа, — сказала она, пытаясь вернуть себе устойчивость, потому что это его “я знаю” оказалось опаснее всех запретов. Гарри улыбнулся уже почти привычно, и это помогло ей вдохнуть. — Тогда я буду невыносимым, — пообещал он с готовностью, в которой снова появился прежний Гарри Поттер. — Лучше, — ответила Джинни, и уголки её губ дрогнули. — Но после матча, — добавил Гарри, задержав на ней взгляд чуть дольше, — мы вернёмся к вопросу о том, насколько я могу быть милым без вреда для твоей гордости. Джинни отвела взгляд первой, но улыбка всё равно появилась, пусть и спрятанная почти сразу. — Слабая угроза, — сказала она. — Предупреждение, — поправил он, и именно это спокойное “я знаю, что ты справишься” осталось с ней сильнее всех его красивых фраз. Когда они вышли на поле, трибуны взорвались так громко, что звук, казалось, ударил прямо в грудь. Гриффиндор ревел, Когтевран отвечал не менее уверенно, алые и синие флаги хлопали на ветру, комментатор пытался перекричать толпу, но его голос тонул в общем гуле, а где-то на верхних рядах Гермиона стояла рядом с Драко и Асторией, причём Гермиона выглядела так, будто уже заранее переживала за всех на поле, Драко — будто пришёл исключительно оценить чужие ошибки, а Астория — будто прекрасно знала, что он врёт даже самому себе. — Малфой, — сказала Гермиона, не отрывая взгляда от поля и сжимая край шарфа так, будто могла удержать им всю команду от падений, — если ты сейчас скажешь что-нибудь вроде “Гриффиндор всё равно играет слишком эмоционально”, я столкну тебя с трибуны морально, а потом, возможно, физически. — Грейнджер, — отозвался Драко, поправляя мантию и глядя на Гарри, который уже поднялся на метле, — я собирался сказать, что Поттер выглядит так, будто готов умереть за тактику, Уизли и собственную причёску, но твой вариант тоже имеет право на существование. Астория чуть улыбнулась, не отводя взгляда от его профиля. — Ты волнуешься, — произнесла она тихо, так, чтобы слышал только он. Драко даже не повернул головы, но его пальцы на перилах сжались чуть крепче. — Я наблюдаю, — сказал он ровно. — Слишком внимательно для наблюдения, — мягко заметила Астория. — Рядом с тобой, Гринграсс, — ответил он, всё-таки бросив на неё короткий взгляд, — становится опасно иметь лицо, потому что ты слишком часто решаешь, что оно что-то выражает. На поле мадам Трюк подняла руку. Команды зависли на метлах, воздух между ними натянулся, как струна, и Гарри, стоя чуть выше остальных, почувствовал, как всё внутри него становится одновременно острым и ясным. Свисток рассёк воздух, квоффл взмыл вверх, и матч начался так резко, будто весь стадион одновременно сделал вдох и забыл выдохнуть. Когтевран играл не грубо, не грязно, не на силе, а умно, и именно поэтому уже через первые десять минут стало понятно, что победить будет тяжело: их охотники быстро закрывали линии передачи, загонщики били бладжерами не ради эффектных ударов, а ради того, чтобы вытеснить Гриффиндор с удобных траекторий, а их ловец, высокий темноволосый парень с холодным внимательным взглядом, держался на расстоянии от Гарри, но постоянно проверял его реакцию, будто ждал, когда тот сорвётся первым. Гарри ненавидел таких соперников, потому что с ними нельзя было просто быть быстрее, с ними нужно было думать. — Демельза уходит вправо, передача Деннису, Деннис возвращает назад, Джинни снизу, Джинни проходит между двумя игроками Когтеврана, это было слишком близко, но, Мерлин, как красиво! — захлёбывался комментатор, и толпа взревела, когда Джинни, почти не меняя выражения лица, отправила квоффл точно в левое кольцо. — Десять — ноль в пользу Гриффиндора! — закричал комментатор, и Рон у колец поднял кулак так резко, будто уже лично выиграл половину матча. Джинни на долю секунды повернула голову к Гарри, не улыбнулась, только посмотрела, но этого оказалось достаточно, чтобы он понял: она помнит утро, помнит ремешок, помнит “я знаю, что ты справишься”. Гарри ухмыльнулся едва заметно, не широко и не для трибун, но она увидела, конечно, увидела. Через несколько минут Когтевран сравнял счёт, потом вышел вперёд, и матч стал жёстче, быстрее, опаснее: Рон отбил два сложных броска подряд, после третьего выругался так громко, что даже на трибунах кто-то ахнул, Демельза почти столкнулась с загонщиком, Деннис на втором круге едва не потерял квоффл, но удержал его и отдал Джинни передачу в последний момент, а Гарри всё ещё не видел снитч. Он искал, заставлял себя искать, но каждый раз, когда Джинни уходила вниз, его взгляд хотел сорваться за ней. Слишком низко, всё равно слишком низко, и каждый её резкий разворот неприятно ударял ему под рёбра, заставляя пальцы сами сильнее сжимать древко метлы, а всё внутри — рваться вперёд: остановить, крикнуть, приказать, сделать хоть что-нибудь. Но он не делал. Он смотрел, дышал и доверял, потому что обещал, пусть даже не вслух, и потому что доверие, как оказалось, иногда было страшнее любого запрета. К середине матча счёт стал сорок — тридцать в пользу Когтеврана, и Когтевран, почувствовав, что Джинни опаснее, чем им хотелось бы признавать, начал закрывать именно её: двое их игроков держали нижнюю линию, один загонщик почти постоянно зависал справа, бладжер уходил туда всякий раз, когда она пыталась набрать скорость, и Гарри видел, как Джинни начинает злиться. Не паниковать, не сбиваться и не сомневаться, а именно злиться, и злость Джинни Уизли на метле была почти таким же оружием, как квоффл. — Не ведись, — пробормотал Гарри себе под нос, хотя она не могла его услышать. Но она будто почувствовала. Подняла голову. На секунду их взгляды встретились через всё поле. Гарри не крикнул, не показал рукой, не сделал ничего, что могло бы выглядеть как приказ, а только очень медленно кивнул, и Джинни поняла, конечно, поняла, потому что последние дни они учились говорить не только словами. Она ушла вниз. Демельза резко отвела защитника вправо, Деннис поднялся выше ровно так, как они отрабатывали на схеме, Рон у колец перестал даже моргать, а Гарри, забыв на полсекунды о снитче, увидел, как Джинни входит в тот самый манёвр. Ниже. Ещё ниже. Влажная трава пронеслась под её ботинками слишком близко, загонщик Когтеврана рванул следом, бладжер пошёл по опасной линии, трибуны ахнули, и Гарри почувствовал, как в груди на мгновение всё стало ледяным, несмотря на весенний воздух. Но Джинни не ошиблась. Она взяла левее на пол-ярда, ровно так, как он предложил, и Когтевран купился на ложный пас, Деннис получил свободную линию, Демельза закрыла верх, а Джинни, вместо того чтобы уйти к кольцу самой, резко развернула корпус и отдала квоффл назад, туда, где Деннис уже был готов. Мяч прошёл над рукой защитника Когтеврана, Деннис поймал его на развороте, бросил без задержки, и квоффл влетел в среднее кольцо. Трибуны взорвались. — Сорок — сорок! — закричал комментатор так громко, что его голос сорвался на последнем слове. — И это была комбинация Гриффиндора, я даже не понял, что произошло, но, кажется, Уизли только что заставила половину Когтеврана поверить в несуществующий пас! Гарри выдохнул только тогда, когда увидел, что Джинни уже поднялась выше, живая, целая и слишком довольная собой; она посмотрела на него, на этот раз улыбнулась не для всех, а для него, и именно в эту секунду золотая вспышка мелькнула у самой линии трибун, чуть ниже флага Когтеврана, там, где после манёвра освободилось пространство, потому что защитники, загонщик и ловец соперников на полсекунды сместились за движением Джинни. Гарри увидел снитч, и мир мгновенно сузился. Крики трибун стали глуше, ветер стал плотнее, древко метлы превратилось в продолжение рук, а тело само ушло вниз прежде, чем мысль успела оформить приказ; ловец Когтеврана заметил его движение почти сразу, но не сразу понял, что именно увидел Гарри, и этой почти хватило. Гарри нырнул вдоль трибун, прижимаясь к метле, чувствуя, как воздух бьёт в лицо, как весенний свет рвётся полосами в глазах, как кто-то на трибунах кричит его имя, как бладжер проходит где-то выше, слишком близко, но уже неважно, потому что впереди дрожали крошечные золотые крылья. Снитч метнулся в сторону. Гарри повернул вслед за ним. Ловец Когтеврана вышел справа, сокращая расстояние, и почти достал Гарри плечом, но именно в этот момент один из бладжеров, посланный загонщиком Когтеврана почти идеально, рванул наперерез так резко, что у Гарри на долю секунды перед глазами мелькнул не золотой блеск снитча, а тёмный удар железа. — Гарри! — крикнул кто-то снизу, но он не понял кто, потому что всё уже сжалось до ветра, древка метлы и маленьких золотых крыльев впереди. Пикс оказался рядом первым, ударил по бладжеру с таким злым, точным разворотом, что мяч ушёл в сторону Когтеврана, заставив их ловца на мгновение поднять руку и потерять линию. — Иди! — рявкнул Пикс, пролетая мимо так близко, что Гарри почувствовал движение воздуха от его биты, хотя Гарри и так уже шёл. Кут в это время отбил второй бладжер, который летел к нижней дуге, туда, где Джинни только что выходила из своего манёвра, и этот удар был не таким эффектным, как финальный рывок Гарри, не таким красивым, как разворот Джинни, но именно он удержал поле от хаоса в ту секунду, когда всё могло рассыпаться. Гарри не видел этого целиком, потому что не мог: снизу мелькала влажная трава, слева — алый флаг, справа — рука соперника, а впереди — крошечные золотые крылья, бешено дрожащие в воздухе. Он вытянул руку, снитч сорвался вниз, и Гарри пошёл за ним слишком резко, почти на грани, на секунду понимая, почему ему было так страшно смотреть на манёвр Джинни: со стороны падение всегда выглядело как ошибка, даже если человек в воздухе точно знал, что делает. Он знал. И Джинни знала. И Пикс с Кутом, отбивающие бладжеры где-то по бокам от них, тоже знали, что сейчас вся команда держит одну и ту же линию, просто каждый своим способом. Эта мысль мелькнула почти смешно, почти безумно, но почему-то именно она дала ему последнюю долю спокойствия; Гарри опустил метлу ещё ниже, вытянулся вперёд, почувствовал, как пальцы коснулись холодного металла, как маленькие крылья ударили по ладони, как снитч рванулся последний раз. И сжал руку. Свист, крик и взрыв трибун слились в один оглушительный удар. На другом конце поля квоффл, брошенный Джинни после второго разворота, влетел в левое кольцо почти одновременно с тем, как Гарри поднял руку со снитчем над головой, и несколько секунд никто, кажется, не мог понять, что произошло раньше, что громче, что важнее, потому что Гриффиндор одновременно забил, поймал снитч и выиграл Кубок. А потом весь стадион сошёл с ума. Гарри приземлился не сразу, потому что команда уже неслась к нему со всех сторон: Рон орал у колец так, будто его слышали в Лондоне, Демельза кричала что-то бессвязное, Деннис едва не уронил метлу от восторга, Пикс и Кут, ещё секунду назад гнавшие бладжер прочь от Гарри, теперь летели вниз с поднятыми битами и такими лицами, будто лично выбили победу из воздуха, а Джинни опустилась на поле чуть в стороне, с растрёпанными волосами, раскрасневшимся лицом и новой перчаткой на руке. Гарри держал снитч и смотрел на неё. Она смотрела на него. Вокруг творился хаос, но между ними на несколько секунд стало удивительно тихо не магически, не из-за серебряного света и не потому, что древняя сила опять решила отделить их от мира, а просто потому, что весь остальной мир вдруг оказался не главным. Гарри пошёл к ней первым, не быстро, не так, будто бросался, а просто уверенно и прямо, с тем самым выражением лица, которое раньше почти всегда означало самодовольство, а теперь почему-то стало больше похоже на надежду, спрятанную так плохо, что Джинни стало больно от нежности. Она не двинулась с места, только подняла подбородок, будто всё ещё готовилась держать оборону, хотя глаза уже давно её выдали. — Ну что, Уизли, — произнёс Гарри, останавливаясь перед ней и всё ещё тяжело дыша после полёта, с влажными от ветра волосами, с грязью на краю формы и со снитчем в руке, — я заслужил? Джинни посмотрела на него, потом на снитч, потом на поле, где уже несли Кубок, потом снова на его лицо и подняла бровь, хотя глаза у неё светились слишком ярко для настоящей насмешки. — Кубок? — уточнила она, делая вид, что не понимает, но голос у неё дрогнул от улыбки. Гарри чуть улыбнулся не самодовольно, не так, как раньше, а почти тихо. — Не только, — сказал он. Джинни могла бы ответить, могла бы сказать, что он всё ещё невыносим, что один пойманный снитч не делает его менее самодовольным, что если он сейчас ещё раз улыбнётся так, будто уже знает её ответ, она передумает просто из принципа, но она не сказала ничего, потому что иногда слова были только способом отступить, а она больше не хотела отступать. Не сейчас. Не после того, как он боялся и всё равно доверял. Не после того, как он учился останавливаться. Не после того, как он наконец начал стоять рядом, а не сверху. Поэтому Джинни шагнула ближе, подняла руку в той самой перчатке, зацепила пальцами край его формы и поцеловала его первой. Гарри замер только на долю секунды, будто даже после всех своих слов, взглядов и обещаний не до конца верил, что она действительно выбрала именно это, именно его, именно здесь, на поле, при всех, без серебряной нити, без древней двери, без прошлого, которое толкало их друг к другу. А потом он выдохнул ей в губы осторожно, почти потрясённо, и ответил на поцелуй так, будто боялся сделать слишком много и потерять то, что она сама ему дала. Его свободная рука поднялась не сразу, сначала он словно спросил разрешения одним движением, едва касаясь её талии, и только когда Джинни не отступила, а наоборот сжала пальцы на его форме чуть крепче, Гарри позволил себе притянуть её ближе. Трибуны взорвались снова, кто-то кричал, кто-то свистел, Рон, судя по голосу, переживал сразу все стадии братского потрясения, но Джинни слышала только то, как Гарри тихо выдохнул, когда она отстранилась первой. Не далеко. Всего настолько, чтобы увидеть его лицо. Он смотрел на неё так, будто Кубок, снитч, поле, весна и весь Хогвартс только что стали частью чего-то гораздо большего, но всё равно менее важного, чем она. — Ты сейчас выглядишь слишком довольным, — проговорила Джинни, и голос у неё получился ниже, чем она планировала. — Меня только что поцеловали после победы, — ответил Гарри, не отпуская её сразу и глядя так, будто собирался запомнить каждую секунду. — Я пытаюсь вести себя скромно, но обстоятельства против меня. — У тебя плохо получается, — сказала она, хотя сама всё ещё держала пальцы на его форме. — Я расту как человек, но не настолько быстро, — признался он с тихим, почти ошеломлённым смехом. Джинни хотела закатить глаза, правда хотела, но вместо этого улыбнулась, и Гарри увидел эту улыбку так близко, что у него на мгновение снова сбилось дыхание. Он всё ещё держал снитч в руке, всё ещё чувствовал холод маленьких золотых крыльев в ладони, а на губах — тепло её поцелуя, и несколько секунд просто не мог заставить себя думать связно. Вокруг кричали, Рон что-то орал у колец, Демельза и Деннис неслись к ним через поле, трибуны гудели так, будто весь замок решил рухнуть от восторга, а Джинни стояла перед ним слишком близко, с растрёпанными волосами, новой перчаткой на руке и таким выражением глаз, от которого Гарри вдруг вспомнил осень. Не всю. Один сон. Тот самый, на хэллоуинских каникулах. Тогда ему снилось, что он ловит снитч прямо перед Корнером, радуется так, будто весь мир наконец встал на место, слышит восторженный крик на поле, держит в руках Кубок школы, заходит в гостиную Гриффиндора и целует Джинни у всех на глазах; тогда он проснулся в холодном поту, злой, растерянный, почти испуганный, потому что сон казался слишком нелепым, слишком неправильным, слишком невозможным для человека, который ещё не понимал, почему одна рыжая девчонка так упрямо не выходит у него из головы. Теперь Корнера рядом не было, Кубок ещё не успели вручить ему в руки, и поцелуй случился не в гостиной Гриффиндора, а прямо на поле, среди влажной весенней травы, криков, метёл и оглушительного шума трибун. Но Джинни всё равно была перед ним. И она всё равно поцеловала его сама. Гарри медленно выдохнул, глядя на неё так, будто только что понял что-то, что догоняло его с самой осени. — Что? — спросила Джинни, чуть прищурившись, потому что он смотрел на неё слишком долго и слишком странно даже для человека, которого только что поцеловали после победы. Гарри моргнул, потом улыбнулся не громко, не победно, не так, будто собирался немедленно превратить момент в шутку, а почти ошеломлённо, будто сам себе до конца не верил. — Просто понял кое-что, — произнёс он, но голос выдал его раньше, чем он успел спрятаться. Джинни подняла бровь. — Поттер, если ты сейчас попытаешься сказать что-то загадочное и уйти, я использую Кубок как оружие, — предупредила она, хотя рука всё ещё не отпустила край его формы. Он посмотрел на снитч в своей ладони, потом снова на неё, и улыбка стала чуть шире. — Просто понял, — сказал Гарри тише, наклоняясь к ней так, чтобы это услышала только она, — что тогда, осенью, это, видимо, был не просто сон. Джинни замерла. — Какой сон? — спросила она осторожнее, потому что выражение его лица вдруг стало слишком честным. Гарри посмотрел на неё несколько секунд, и в глазах у него мелькнуло то самое самодовольство, которое она знала слишком хорошо, но теперь оно было смешано с чем-то гораздо более мягким. — Потом расскажу, — сказал он, явно понимая, что рискует. — Ты правда думаешь, что после такой фразы можешь сказать “потом”? — Джинни медленно прищурилась, и в её голосе стало слышно обещание будущей расплаты. — У меня только что был тяжёлый матч, — Гарри сделал вид, что это достойное оправдание, хотя рука у него всё ещё лежала у неё на талии и совершенно не собиралась вести себя как часть человека, которому нужно восстановление. — Ты поймал снитч, Поттер, а не вернулся с войны, — сказала она. — Ты меня поцеловала, — тихо ответил он, и улыбка у него стала совсем другой. — Это тяжелее. Джинни открыла рот, чтобы ответить, но на этот раз слова не пришли сразу. Гарри заметил, конечно, заметил, и впервые за долгое время не стал добивать её фразой, только посмотрел так, будто весь шум поля, весь Кубок, весь Хогвартс вокруг на секунду стали неважными, потому что главный момент уже случился. — Я рад за вас, — сказал Рон внезапно, появляясь рядом с таким лицом, будто он пробежал не через поле, а через внутренний семейный кризис. — Правда рад, но мне нужно минут пять, чтобы перестать быть её братом и начать быть нормальным человеком, если это вообще возможно после такого зрелища. Джинни не отошла от Гарри, и Рон это заметил, разумеется, заметил. — Можешь начать прямо сейчас, — сказала она, глядя на брата с вызовом. — Я поддерживаю, — добавил Гарри, всё ещё слишком довольный для собственной безопасности. Рон медленно повернул к нему голову. — Ты вообще молчи, — заявил он, указывая на Гарри пальцем, но в голосе у него было больше растерянности, чем угрозы. — Я к тебе ещё не привык в этой роли, и мне кажется, мой мозг пытается уйти в отпуск. — В какой роли? — спросил Гарри, и Джинни почувствовала, как его пальцы едва заметно сжались на её талии, будто он сам не знал, имеет ли право спросить это вслух. Рон открыл рот, завис, посмотрел на Джинни, потом на Гарри, потом снова на Джинни и страдальчески поморщился. — Не заставляйте меня это формулировать сразу после матча, — попросил он наконец. — У меня ещё адреналин, я могу сказать что-нибудь, что потом Гермиона будет анализировать до ужина. — Это почти разумно, — сказала Гермиона, подходя следом, раскрасневшаяся от бега и улыбавшаяся так, будто пыталась одновременно радоваться, волноваться и не расплакаться от облегчения. Рон повернулся к ней с выражением человека, которого только что похвалили перед всем стадионом. — Правда? — спросил он. — Не привыкай, — сказала Гермиона, но улыбнулась ещё мягче, и Рон, кажется, всё-таки решил привыкнуть хотя бы на несколько секунд. Драко остановился чуть поодаль, рядом с Асторией, и осмотрел Гарри и Джинни с выражением человека, который оказался свидетелем чего-то крайне эмоционального и теперь должен был восстановить чувство превосходства хотя бы сарказмом. — Поттер, — произнёс он, чуть приподняв бровь, — если бы я знал, что для поцелуя с Уизли тебе нужен Кубок, я бы раньше предложил тебе более короткий путь, желательно менее публичный и с меньшим количеством вопящих гриффиндорцев. Гарри повернул голову, но Джинни ответила первой. — Малфой, — сказала она, всё ещё стоя рядом с Гарри и не собираясь отступать ни на дюйм, — если бы я знала, что ты так внимательно следишь за чужими поцелуями, я бы попросила Асторию выдать тебе конспект, чтобы ты не пропустил важные детали. Астория медленно улыбнулась. Драко посмотрел на Джинни, потом на Асторию, потом снова на Джинни. — Это было грубо, — сказал он с достоинством. — Зато точно, — ответила Астория мягко, и Гарри тихо рассмеялся, а Джинни почувствовала, как этот смех проходит через неё почти так же сильно, как его ладонь у её талии. Кубок всё-таки вручили Гарри как капитану, хотя команда кричала так громко, что официальная часть почти утонула в шуме; он поднял его над головой, трибуны снова взорвались, Рон обнял его так крепко, что снитч едва не выпал из руки, Деннис чуть не уронил метлу, Демельза прыгала рядом, Гермиона смеялась и вытирала глаза, делая вид, что просто щурится от солнца, а Джинни стояла чуть сбоку и смотрела на Гарри так, как он когда-то боялся больше не увидеть. Не снизу вверх, не как на сказку, не как на героя из чужих рассказов, а просто на него. И именно этот взгляд оказался важнее Кубка. Позже, когда первая волна криков немного схлынула, когда команда уже спорила, кто первым понесёт Кубок в замок, а Рон пытался объяснить Деннису, что “братский шок” — это реальное состояние, требующее уважения, Гарри и Джинни на несколько минут оказались у края поля почти одни. Не совсем одни, конечно, потому что после такого матча Хогвартс в принципе не собирался оставлять их в покое, но достаточно далеко от общего шума, чтобы слова снова стали возможными. Джинни стояла рядом с ним, с метлой в руке, и смотрела на поле, где их следы всё ещё виднелись в примятой влажной траве. — Я не хочу, чтобы ты думал, что это было из-за Кубка, — произнесла она вдруг, не поворачивая головы и проводя большим пальцем по ремешку перчатки. Гарри посмотрел на неё сразу. — Я не думаю, — тихо ответил он. Она всё равно продолжила, будто должна была сказать это не только ему, но и себе. — И не из-за снитча, — сказала Джинни, всё ещё глядя на поле. — И не из-за того, что ты поймал его красиво, хотя, к сожалению, это действительно было красиво, и я, возможно, буду отрицать это при свидетелях. Гарри чуть улыбнулся, но не перебил. — И не из-за серебряного света, — добавила она уже тише. — Его больше нет, — сказал Гарри. — Вот именно, — ответила Джинни, наконец поворачиваясь к нему. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, а вокруг шумел весенний Хогвартс, где-то смеялась команда, Кубок блестел в руках Рона, который, кажется, решил временно забыть, что собирался быть суровым братом, и между Гарри и Джинни снова было то самое пространство, в котором раньше стояли обиды, недосказанность, гордость, страх и слишком много слов, сказанных не так. Теперь там всё ещё было много всего. Но уже не было лжи. — Значит, что это теперь? — спросил Гарри, и голос у него был спокойнее, чем взгляд. Джинни посмотрела на него, на снитч, который он всё ещё держал в руке, на его форму, на следы ветра в волосах, на это лицо, которое когда-то казалось ей сказкой, потом обидой, потом вызовом, а теперь стало чем-то гораздо сложнее любого слова. — Это мы, — сказала она наконец. — Если ты не испортишь. Гарри выдохнул, и улыбка у него получилась честной, почти осторожной. — Я постараюсь, — произнёс он. — Слабое обещание, — заметила Джинни. — Честное, — ответил он. Она посмотрела на него ещё несколько секунд, потом шагнула ближе сама, не так резко, как после победы, не под крики трибун, не на волне матча, а спокойно, осознанно, почти нежно. — Тогда начни с того, что расскажешь мне про сон, — сказала Джинни, останавливаясь так близко, что Гарри уже не мог делать вид, будто расстояние между ними существует. Гарри улыбнулся. — Сейчас? — спросил он, явно пытаясь выиграть секунду. — Ты сам виноват, — Джинни подняла бровь. — Нельзя целовать человека после Кубка, говорить загадочные фразы про осень и думать, что тебя отпустят без объяснений. — Вообще-то это ты меня поцеловала, — напомнил Гарри, но голос у него стал ниже. — И могу передумать задним числом, — предупредила она. — Это юридически сомнительно, — ответил он. — Я Уизли, — сказала Джинни. — Мы умеем делать сомнительные вещи убедительно. Гарри тихо рассмеялся, потом наклонился ближе, но остановился раньше, чем поцелуй стал неизбежным, и это маленькое ожидание, этот вопрос без слов оказались такими же важными, как вся его новая осторожность последних дней. Джинни увидела это. Конечно, увидела. И сама сократила последнюю долю расстояния. Второй поцелуй был тише первого: без трибун, хотя трибуны всё ещё существовали, без взрыва, хотя внутри у Гарри всё равно что-то рухнуло и выстроилось заново, без доказательства, потому что доказывать, кажется, уже было поздно. Когда она отстранилась, Гарри всё ещё смотрел на неё так, будто ему нужно было несколько секунд, чтобы вспомнить, как быть человеком, который умеет говорить. — Сон, Поттер, — напомнила Джинни, но голос у неё стал мягче. Гарри улыбнулся теперь уже самодовольно, и Джинни сразу поняла, что это опасно. — В моей версии ты целовала меня в гостиной Гриффиндора, — сказал он, и взгляд у него стал таким довольным, что Джинни почти пожалела, что вообще спросила. Она медленно моргнула. — В твоей версии? — переспросила она. — На хэллоуинских каникулах, — признался Гарри, уже почти смеясь глазами. — Я поймал снитч, выиграл Кубок, зашёл в гостиную, все орали, и ты меня поцеловала. Джинни смотрела на него несколько секунд, а потом прищурилась так опасно, что он сразу приготовился к удару. — То есть ты видел это ещё осенью и всё равно столько времени делал вид, что я тебя раздражаю? — спросила она тихо, и Гарри понял, что опасность вернулась. — В мою защиту, — произнёс он, поднимая свободную руку, — ты правда меня раздражала. — Поттер, — предупредила она, и это предупреждение было почти ласковым, но недостаточно, чтобы расслабляться. — Но, кажется, не только, — добавил Гарри мягче, глядя на неё уже без привычной защиты. Джинни попыталась удержать строгое лицо, но не получилось. — Ты невыносим, — сказала она. — Теперь это звучит почти как привычка, — ответил Гарри. — Не привыкай, — произнесла она автоматически. — Уже поздно, — тихо сказал он. И на этот раз, когда она закатила глаза, он не просто заметил улыбку, которую она пыталась спрятать. Он имел право стоять рядом, пока она её прятала. Гарри всё ещё держал снитч в руке, Кубок где-то рядом блестел в весеннем солнце, команда кричала, трибуны сходили с ума, а Джинни стояла перед ним так близко, что весь шум вокруг вдруг стал почти неважным. Серебряного света больше не было, никакая древняя магия не тянула её к нему, никакой путь не указывал им, где стоять, и всё равно она осталась рядом сама, потому что захотела.