Патроклия

Сквозь дымные воды Леты собственная ладонь кажется прозрачной. Патрокл покачивает воду в руке. Она холодная. Не греется, сколько не держи. Да и не вода это — плотный предрассветный туман, текущий отчего-то по земле. Тени говорят: «Лета милосердна». Тени говорят: «Один глоток — и ты чистая доска, свободная от горя». Тени повторяют это с таким упорством, что Патрокл не верит — ведь правду не нужно твердить. Неужели этот туман способен стереть его горе? А у него много горя. Он весь соткан из горя. Его первое воспоминание — погребальный одр матери. Он не помнит её живой; она вся для него — влажные от бесконечной горячки чёрные руки поверх одеял. Он не помнит, любил её или нет. Помнит только слёзы, градом катившиеся из отцовских глаз. Надломленный шёпот: «Принесите её свадебный пеплос. Она так любила оранжевый… я хочу увидеть её на полях асфоделей в оранжевом». «Буду честен, — ещё воспоминание: холодное и недвижное, будто статуи Геракла в родном Опунте, лицо кентавра-наставника. — Я бы не взял тебя, если бы не вступилась Фетида, я никогда не мог ей отказать. Но ты выглядишь смышлёным. Можешь оказаться полезным». «Ахиллес заслуживает лучшего, чем ты, — снова воспоминание: даже правнук Посейдона унаследовал холодные, словные морские бездны, глаза его прадеда. — Здесь, может, и привыкли… но если слух поползёт дальше — ему будет непросто оправиться». «Я же сказал… — а вот это особенное: ни одно из воспоминаний не рвало тень его сердца на куске так же свирепо, как это, — …что не стану сражаться за этого пса, пока трояне не дойдут до нашего лагеря! Если хочешь мои доспехи — бери. Но не иди дальше, молю, никого не преследуй… отрази троянцев от кораблей и вернись, чтобы не прогневать бессмертных…» Патрокл бы рассмеялся, но сил на смех нет. Патрокл бы заплакал, но слёз не осталось. Сейчас, после одиноких, душу раздирающих годов в Элизиуме, Патрокл знает только одно — ни один из богов не способен на такой калечащий сердце гнев, который обрушил на него оставивший его Ахиллес. Но Патрокл — почему-то — не пьёт. Что ему здесь? Только грохот и шум битв, бесплодных, неспособных его — ученика Хирона — развлечь. Что ему здесь? Только насмешки и презрение, сыплющиеся на голову всякого, которому не повезло происходить от сколько-нибудь захудалого бога. Что ему здесь? Только никчёмное ожидание встречи с тем, кто никогда не придёт; с тем, кто оставил его; с тем, кто был для него всем — и, верно, забыл его, чтобы не пятнать свою славу связью с человеком вроде него… Один глоток — и он освободится. Один глоток — и он обретёт смысл в своём бытии, пусть это и будет бытие живого оружия Аида. Один глоток — и… Шелестит бронзовая дверь. Рефлекс, выработанный, должно быть, в прошлой — имевшей смысл — жизни заставляет Патрокла разжать пальцы, чтобы Лета стекла вниз клубами пара, и повернуться на берег. Перед ним стоит бог. Стоит принц. Стоит ученик Ахиллеса. Которого Патрокл, в малодушии своём, зовёт «незнакомцем». — Я не берусь судить, каково тебе, но… не поддавайся чувствам, которые тебя обуревают, — говорит «незнакомцем»; голос у него участливый, и это — редкое воспоминание, не заслуживающее. — Меня совершенно не устраивает, как всё обернулось. Я найду способ, как это исправить. Патрокл хотел бы посмеяться — не в глаза «незнакомцу», конечно, он не настолько из ума выжил, — но тело даёт только едва поднять уголок губ. Он отдаёт ему часть из своих — почему их на него тратят? — запасов и, когда за «незнакомцем» шелестит сам мир, ложится наземь. Смотрит на статую, мысленно подставляя под закрытый шлем лицо потерянного возлюбленного… который, быть может, и не любил его никогда… «Забудь обо всём, что говорила Каллиопа, — шепчет в уши голос из другой жизни. — Моя душа — это ты». И от этого хочется плакать. Слёзы лучше, чем глоток Леты; чем признание перед обрёкшими его на эту юдоль богами — «я ничего не стою». И от этого хочется улыбаться, пусть лицо и забыло давно, как это делать. Ведь Ахиллес никогда не отрекается от однажды сказанных слов.