Патроклия

В первый раз Ахиллес списал это на совпадение. Откуда Загрею знать, куда его заведёт плетение залов, похожее на змеиную свадьбу? Владыка крайне изобретателен, когда дело доходит до вставления палок в колёса своему сыну. Неудивительно, что частью очередной палки могут стать они с Патом. Но осадок от того, что пришлось оторваться от губ Патрокла, всё равно остался. — Вижу, вы замечательно проводите время, — хоть Ахиллес и не смотрел, он был уверен, что Загрей улыбается: голос прямо-таки лучился довольством. — Глаза тебя не обманывают, незнакомец, — Патрокл усмехнулся — боги, никто не усмехается так же… ярко, как Патрокл. — Желаю и тебе того же. Ахиллес смотрел вверх и в какой раз думал, что не зря ушёл из Элизиума — в Доме, несмотря на почти полное отсутствие дверей, и то приватности больше.

* * *

На второй раз начала вырисовываться закономерность. Это, конечно, мерзкое ощущение — целоваться с кем-то, потом дёрнуться от звука чего-то бьющегося позади и довольно больно удариться зубами. Вообще-то тени не должны биться, а если уж и случилось — испытывать от этого боли. Но Ахиллес слишком хорошо помнил, как это бывает: занимаешься «делом Афродиты», а в твою палатку входят так, будто это — проходной двор, спасибо патрокловым собакам за то, что вторженцы получали укус в пятку… Но сейчас собак поблизости нет. Да и если бы были — на принца не натравишь. Во-первых, последнее дело –усложнять и без того непростое дело ученика. А во-вторых, собак жалко — об его пылающие стопы можно и обжечься. — …знаешь, я бы обошёлся без последнего, — Патрокл потёр кожу у рта. — Твой питомец? Ахиллес поправил плащ на плечах — хорошо хоть до хитона не добрался; его бы надеть быстро не вышло — и поднялся на ноги, держа Патрокла за руку. Пусть чужое присутствие не давало трогать Патрокла так, как Ахиллесу того бы хотелось, но отпускать он не собирался. Один раз уже отпустил. И расплачивался за это целую вечность. — Ты… называешь меня «питомцем»? — Загрей, закончив избиение горшков под статуей, жевал свёрнутую лепёшку с какими-то овощами. — Я похож на собаку или что?.. — Прости, незнакомец, — Патрокл усмехнулся, чуть опустив голову, чуть тряхнув волосами — Ахиллес чувствовал, что его сердце собралось выпрыгнуть из груди резвее, чем Одиссей — на щит, брошенный на троянский берег. — При моей жизни «питомцами» называли царей. Их хозяева, правда, обычно Гера и Зевс… но, уж прости моё святотатство, Ахиллес стоит больше их. Ахиллес усмехнулся, опустив голову, чтобы волосы скрыли его рдеющие маргаритками щёки. Патрокл передал его «питомцу» что-то из своих запасов. А когда с шелестом затворилась дверь в другой зал, продолжать стало бессмысленно — до возвращения в Дом осталось недолго. Если Ахиллес, конечно, не хочет пользоваться преимуществами длинного хитона, надёжно скрывающей любые проявления жизни у мёртвого.

* * *

В третий раз Ахиллес стал опасно близок к дёргающемуся глазу. Они лежали на поляне — и что, что под взором других теней? они видят только то, что открывает им память — и касались друг друга. Вернее, касался — пока что — только Патрокл. Ахиллес, зачастую лишённый этой возможности в Доме, снова болтал: — Не подумай, что я не счастлив, но всё это… странно. — Что именно? — с лёгкой усмешкой спросил Патрокл. Его пальцы цвета эбенового дерева, подцепив край оливково-зелёных одежд Ахиллеса, проходились по коже его голени. Если к теням вообще применимо это слово — «кожа». — Что я… чувствую тебя, — продолжил Ахиллес, стараясь не слишком отвлекаться на дрожь, в которую его вгоняли прикосновения Пата. — Разве мы не тени? Не бесплотный образ того, кем были при жизни, сотканный только из наших воспоминаний? Чем ты меня касаешься? Чем я тебя чувствую?.. Патрокл, кажется, не был настроен на философские беседы. Он всё трогал, всё ласкал… Ахиллесу только и оставалось, что распахнутыми глазами смотреть в недосягаемые своды Элизия и давить в себе благодатные вздохи. — О, ты недооцениваешь мою память, — усмехнулся Патрокл, но было в этой усмешке что-то такое щемяще-печальное, что Ахиллес не мог этого вынести. — Я помню каждый изгиб твоего тела, каждую впадину, каждую родинку… даже Лета бессильна это стереть. Ахиллес запустил пальцы в волосы Патрокла — они жёсткие и колючие, но не было для Ахиллеса волос дороже. Он не знал, как словами выразить все свои сожаления. — Но, знаешь, меня больше занимает другой вопрос, — Патрокл лёг выше, подставляя голову под прикосновения. Вынудил Ахиллеса согнуть ногу в колене — ткань сползла вниз, оголив её до самого бедра. — Либо Аид вас ограничивает похлеще орфиков… либо ты Скирос вспоминаешь. Патрокл потрогал ткань. Стал сминать её, алкая открыть и вторую ногу. — Это же преступление — прятать такую красоту, — Патрокл, приподнявшись на локте, посмотрел прямо на Ахиллеса. — Ты даже не представляешь, как хорошо ты смотрелся в коротком хитоне… а уж в палестре, без всех этих тряпок… Скрипнула дверь. От порыва швырнуть копьё в «питомца» Ахиллеса удержала только ладонь Патрокла на его бедре.

* * *

На четвёртый раз Ахиллес начал думать, что боги над ними издеваются. Кто именно — всесильные Мойры или Загрей, — он не знал. Но всё больше склонялся к мысли, что второй. Иначе Ахиллес не мог объяснить, какого Тифона ему вздумалось рыбачить именно здесь. Нет, рыбачил он хорошо. Наверное. Ахиллес не мог сказать — он всегда обходился руками и гарпуном, а удочка «для слаба… нет, Пат, ты не слабак, ты лучшее, что со мной случалось, ну извини, дурак, не подумал…» Рыба клюёт. А раз рыба клюёт, то какая разница до всего остального? Но Ахиллесу разница была. Кутаться в плащ, когда ты впервые за вечность снял доспех, расстегнул хитон и уже надеялся… в общем, он ещё не знал разочарования больше, чем это. А его причина, отзывающаяся на имя «Загрей», знай себе ждала клёва… — Неплохо держит, — пробормотал Патрокл, с затаённым неодобрением разглядывая принца. — Держи в другом месте — цены бы не было. Проще пересчитать все звёзды на ночном небе, чем назвать все причины, по которым он любит Патрокла. Но умение озвучивать их общие мысли — определённо одна из главных. На крючке Загрея болталась белёсая, длинная и нелепая рыба, глотающая воздух распахнутым ртом и трясущая тонкими усиками. Ахиллес смотрел на неё и находил определённое родство. Не потому что некоторые тени свято верят, будто его мать «ниже пояса рыба». Потому что он так же попался на крючок божественной воли и не может с неё соскочить даже тогда, когда эта воля ему в целом-то во благо. Кто же знал, что Загрей будет влетать на эту заповедную поляну именно тогда, когда они с Патроклом соберутся «тряхнуть стариной»? — Неплохой улов, — чуть громче сказал Патрокл. — Спасибо… я видел тут морских кобылок, — Загрей, похоже, не понимал, что прерывает. Оно и ясно — даже лучшие из богов не могут полностью понять смертных. — Поймал один раз. Вот это был бы улов… надо взять с собой ракушку, вдруг Посейдон расщедрится… Когда Загрей уходил со своим кхарпом на плече, Ахиллес всё-таки не выдержал и взвыл в плечо Патрокла.

* * *

На пятый раз Ахиллес поймал себя на мысли, что готов лично отправить Загрея в стигийскую купальню. И дело даже не в том, что он опять появился в самый неподходящий момент. Нет, это, в кои-то веки, можно стерпеть — перерыв только начался, ещё успеют… дело в резком, болезненном запахе, который исходил от него. В запахе, от которого жгло глаза и почему-то чесался изнутри нос. В запахе сырого лука. Патрокл говорил, что жареным он вполне сносен. Ахиллес всегда отнекивался, а потом жалел — ведь Патрокл никогда не готовил дурного. Патрокл вообще не делал ничего дурного. Дурная голова была только у Ахиллеса. Но, к сожалению, от Загрея несло вполне себе сырым луком. И Ахиллесу пришлось отвернуться, чтобы не выдать резь в глазах — она у него наступала слишком быстро. И Ахиллесу пришлось оставить их с Патроклом один на один. — …никогда бы не подумал, что твой отец — любитель сырых луковиц, — от названия этого презренного овоща Ахиллеса передёрнуло. — Меня ими снабжают регулярно… — жаловался Загрей. — Чёртово огненное колесо! Одна царапина — и прощай… — Боги несправедливы, — вздохнул Патрокл с сочувствием. — Надеюсь, что-то из этого скрасит несправедливость. Снова зашуршала затворяющаяся дверь. Патрокл повернулся к нему. Ахиллес чувствовал его губы и покалывание жёстких волос его бороды на своей шее, но теперь уже поздно. Его сознание, всё его существо сжалось до острия девичьего веретена, которое пронзало один только факт: — От него несло луком, — на всякий случай сказал вслух Ахиллес — он не сомневался, что Патрокл и так его понял, но… — Терпеть не могу этот запах. — Знаю, — усмехнулся Патрокл, сев рядом. — Бедный, бедный Ахиллес… эти луковицы такие ужасные! На самом деле Фурий четыре, и самая страшная из них — это Кроммиуна. Вот кого по-настоящему надо бояться. — Я не собираюсь проливать слёзы из-за какого-то овоща, — сказал Ахиллес, боднув лбом Патрокла в плечо. — Хватит с меня уже слёз.

* * *

На шестой раз Ахиллес всё-таки схватился за копьё. — Пойми нас правильно, парень, — рычал Ахиллес не хуже патрокловых собак, когда они во время ночных обходов чувствовали запах троянцев. — Ты вернул нас друг другу. Этого я никогда не забуду. Сказал бы, что умру за тебя, но… я уже, как видишь. Загрей в извиняющемся жесте поднял руки по бокам головы. К сожалению, Ахиллесу этого недостаточно. Не после всех тех возможностей, которые упустили они с Патроклом. — Ты вообще в курсе, что такое «личное пространство»? — спросил Ахиллес; он мог нести злобный бред долго — до тех пор, пока Патрокл не скажет остановиться. — А что я спрашиваю… ты один из нас всех и в курсе! Слушай. Я не спрашиваю тебя, почему у тебя в покоях регулярно свистит кнут и что-то выкрикивает лучший слуга Дома, а ты не мешаешь мне налаживать личную жизнь, ясно? Бери, что тебе нужно, и иди отсюда! И, будь добр, в следующий раз обойди это место стороной! Загрей — честь ему и хвала — на этот раз спорить не стал. Он взял у Патрокла что-то и ушёл, нервно оглядываясь через плечо. Ахиллес тяжело дышал. Конечно, Ахиллес тяжело дышал — он давно отвык от таких вспышек звериной злости, сопровождавших его при жизни, что уже не мог сказать: а он правда этого хотел? Или поддался своей — героической — звериной натуре?.. — …мне полагалось бы тебя отчитать, но… — рука Патрокла легла ему на талию; Ахиллес чувствовал её тепло даже через доспех. — Я и забыл, какой ты горячий, когда злишься. Плащ полетел на траву первым. Доспех — один на двоих; Патрокл умер в его доспехе, а второй Ахиллес совсем не помнил — упал следом. Они касались друг друга. Они пытались выжечь свои жесты в тенях другого. Они были так близко, как это только возможно для двух существ, отдельных только по жестокой шутке богов… — Горячий, значит? — и Ахиллес с упоением целовал подставленную ему шею. — Хочешь, покажу, что это значит? К демонам хитоны и пояса. К демонам одежду. Кожа к коже — как когда-то давно. В мире, который ещё имел смысл. В мире, в котором был Патрокл. — Ты даже не представляешь, сколько я этого ждал.