Патроклия

Паламед вылез из кустов взъерошенный, как птенец цесарки, и стал вытаскивать из густых, завивающихся в кольца иссиня-чёрных волос оборванные листья. Патрокл не удивился. С тех пор, как эвбеец уговорил Пенелопу пришить на его плащ отломанные от пышной элизийской растительности ветки, он стал неуловим: появлялся, где хотел, и исчезал, стоит отвести взгляд. Живые думают, что так умеют все тени. Но пока что так умел только Паламед. — Отбил кладовую? — спросил Паламед, бросив приводить свою гриву в порядок и уставившись на Патрокла ясными и синими, как море в штиль, глазами. Паламед — единственный, кому Патрокл так и не смог посмотреть в глаза. Печальному сердцу они слишком напоминали другие, и от ненужных воспоминаний уберегало — и то не всегда — только то, что у Паламеда они были чистого синего цвета без капли зелени; без капли тепла. Но Патрокл, когда не надо, падал в воспоминания слишком легко. Он сжал древко копья так крепко, чтобы почувствовать боль в пальцах, которая приглушила другую. — Вот всё, что я нашёл, — ответил Патрокл, передав Паламеду сумку, в которой глухо постукивали друг об друга пять катушек с нитями. — Должно быть, другие унесли с собой всё остальное, когда уходили. — Ну, так я и думал… — вздохнул Паламед. — Не могу их за это винить, конечно… но и благодарить не стану. — Лучше бы ты ушёл с ними. — Просто не начинай, — бросил Паламед с непринуждённой улыбкой и заложил руки за спину, насвистывая под нос застольный мотивчик. Сейчас — на несколько жалких, но вместе с тем невыносимо-долгих мгновений — они были одни. Стычка вышла изнуряющей, на порядок хуже той, в которой Патрокл умер. Но на этот раз никакой бог не ударил его в спину, и отбить одно из хранилищ, где раньше лежали «чемпионские награды» и — что намного важнее — запасы дававшихся местным ткачихам материалов, у Патрокла вышло. Жаль, что теперь там теперь света, врывающегося через проломленную крышу, больше, чем мирских вещей. Патрокл ошибся насчёт Элизиума. Раньше ему всё здесь казалось иллюзией, и изумрудно-зелёная растительность виделась ему одуряющим сном. Но с тех пор, как в Доме появился новый — или старый? с титаном времени нельзя быть уверенным — хозяин, эта растительность стала вытягиваться и виться, погребать под собой галереи и статуи героев, алтари и арены. Та полянка, на которой раньше скорбел Патрокл, стала неузнаваемой: лозы соединили островки воедино, и огромная, утопающая в мареве статуя накренилась под их весом. Он впервые смог разглядеть её лицо, но остался недоволен увиденным: он представлял его другим. Всё, что осталось неизменного, это Лета. Они шли по её берегу, и трава мокла от едва заметной росы. Кончик носа Паламеда тоже едва заметно прозрачен. Только это выдавало, что его бравада напускная. Но иначе Паламед не мог. Иначе не мог никто, кроме Патрокла, привыкшего сносить сизифов труд ещё при жизни. Они укрывались на малой чемпионской арене: её не так просто найти, как главную, и подходов к ней было меньше. Боялись не смерти. Боялись, что ткани и с достойным титанов трудом добытые нитки пострадают в очередной стычке, а это — самое страшное. Шуршал ткацкий станок, стоявший на месте одной из давно опрокинутых ваз. Пять лежаков раскиданы по арене на почтительном расстоянии, но два сдвинуты. От их вида Патроклу опять сделалось горько. Их могло бы быть шесть. И Патрокл мог бы тоже придвинуть свой лежак к другому. Если бы только проклятый Кронос захватил Дом на четверть часа позже… Патрокл воткнул копьё в землю — каменные плиты, которыми выложена арена, теперь придавливали двери, которые можно было бы открыть из Дома — и сел на свой лежак. Паламед снял плащ, размял плечи до хруста — как тени могут хрустеть? — и сел на корточки рядом с Пенелопой. Нить в её пальцах поблёскивала, как затвердевший огонь. — Сарпедон с Главком не возвращались? — спросил он. — Нет, — Пенелопа не отрывала глаз от узора. — Я слышала дрожь земли. Должно быть, опять Энкелад. — Опять Энкелад, — повторил Паламед и ущипнул себя за переносицу. — С этим надо что-то делать… — Врата в трёх залах отсюда, — Пенелопа сняла со станка полотно; Патрокл смутно различал на нём черепа и языки пламени, общим числом пятнадцать. — Спасибо… кстати, Патрокл тут добыл… — Паламед вытряхнул мешок в пустую корзину — вместе с ними она стала пустой всего лишь на три четверти. — Ну что, пошли? Патрокл вздохнул и взялся за копьё.

* * *

— Самое противное, что он с нами не воюет, — Сарпедон рвал зубами жёсткую полоску мяса химеры — Патрокл не хотел знать, где он её достал. — Это так, паломники… думают, что заслуживают рая!.. — он сплюнул попавший в срез кусочек кости. — Надо было спросить, как ему здесь… до того, как ты снёс ему голову. — У богов всегда было странное представление о рае, — всё-таки ответил Патрокл. — У богов странное представление обо всём, — Сарпедон передал полоску Главку, что лежал головой у него на коленях. — И о собственных владениях тоже… мы снова видели эту царевну. Она опять пыталась узнать, как тебя зовут. — Не узнала? — Кто я такой, чтобы вмешиваться в твою игру. «Игру», да… Патрокл откровенно ребячился, но что-то дёрнуло его «тряхнуть стариной» и ответить второму ребёнку Аида то же, что первому: «Имена созданы, чтобы их забывать». Может, это и правда. Может, это и правда — но на этот раз Патрокл не собирался покоряться замыслу богов. Все они здесь, потому что не покорились. Потому что им больше нечего терять, кроме самоуважения — и будь проклят Патрокл, если безропотно согласится с порядком, который устанавливает тот, кто отнял у него Ахиллеса. Это какое-то семейное развлечение Кронидов — отнимать у него Ахиллеса. — Она сказала, что дошла до Тартара, — продолжил Сарпедон, сочувственно вздёрнув брови. Неужели и правда забыл, что он тут из-за Патрокла? — Она говорит это восемнадцатый раз, — у Патрокла не было настроения слушать про царевен и Тартар. — И все восемнадцать раз это кончается ничем. — Наши вылазки тоже всегда кончаются ничем. — Но мы не рассказываем про них другим. — Рано или поздно она проникнет во внутренние покои Дома. — Сомневаюсь, что Аполлон стал посылать тебе пророчества… — Патрокл растёр лоб. — Я понимаю, что ты хочешь сказать, но… никто не делал Ахиллесу столько зла, сколько сделали боги. Думаю, ты понимаешь. — Я понимаю, — усмехнулся Сарпедон, но глаза были пустыми. — Отец сделал для моего тела столько, сколько никогда не делал для живого… даже обидно, что на деле похороны не для мёртвых. Они только для живых. — Борьба и утешение тоже для живых. Но вот мы здесь. — Но вот мы здесь…

* * *

Это могло бы быть смешно, если бы не было так печально. Патрокл сыт по горло — о, Патрокл ещё при жизни нахлебался этого до тошноты: похвальбы, самовлюблённых речей, «эта битва обессмертит наши имена»… но кто бы не говорил в тот раз — Патрокл не собирался запоминать всех обитателей Элизиума, — он забыл кое-что очень важное: им больше не нужно бессмертие. Они уже мертвы. Они уже мертвы. Казалось бы, после смерти всякий полубог. Тебе нечего терять. Боль притупляется и сходит на нет. Если тебе всё-таки нанесли «смертельную» рану — ты встанешь на том же месте, где лёг, через пару мгновений. Больше нечего бояться. Больше не надо платить и решаться. Просто бери копьё, лук, меч или одни только свои кулаки — и сражайся. Бейся, ведь наконец-то в Элизиуме есть за что биться: за свободу Дома или себя самого, за возможность отомстить всепожирающему времени, просто за привычный порядок… …любая причина для Патрокла была куда достойнее этой проклятой «славы», оставляющей от лучших людей выжженные оболочки. Но вот в чём шутка Мойр — бесконечная, бескрайняя и безмолвная битва с Кроносом не принесёт «бессмертной славы» тем, кто уже мёртв. А без славы вчерашние герои отказались ударить и пальцем о палец. Границ в Аиде больше нет, и из открывшихся врат Элизиума пролилась шестая река Аида — река бирюзовых огней, которыми кажутся чужие тени тем, кто их не знает и не готов узнавать. Патрокл остался. Конечно, Патрокл остался, и остался бы в любом случае. У него было два выхода: либо снова предаваться безутешной скорби, либо выместить скорбь на тех, кто примкнул к Кроносу и — вольно или нет, ему уже всё равно — помогали ему удерживать Дом; отдаляли Патрокла от Ахиллеса, заключённого вместе с бывшими владыками Аида. Первое он пробовал. Настал черёд второго. Но — пока что — это не было вымещением. У Паламеда был план: изящный, стройный и немного безумный, как все его планы. Он — или они с Пенелопой, кто теперь помнит — рассудил, что если мир живёт так, как велят ему узоры полотна Мойр, то здесь — на их родине; в царстве породившей их тьмы — всякое полотно может обладать сходной властью, если будет соткано правильно. Его догадка подтвердилась: спустя дюжину неудачных попыток Пенелопа сумела соткать ключи к Эребу. Значит, ключи к Дому рано или поздно тоже будут сотканы. Проблема только в материале. Их в Элизиуме четверо, не считая Пенелопы, и за это время они расплели пять сотен полотен с лицом Тесея, шесть — с лицом Загрея и девять с половиной — с мордой Астерия. Затем настал черёд полей — в ход шло даже горелое: на золе пытались выращивать лён, но льна не хватало — и складов Харона, забытых из-за всеобщего бегства. Потом — Тартар: прекрасное место, если сможешь унести шторы и шпалеры под наплывами бесчисленных проклятых. Это место Кронос стерёг. Кронос готов на всё, чтобы навести в Тартаре свой порядок. А Патрокл готов на всё, чтобы увидеть в его божественной голове своё копьё. Говорят, Ахиллес сражался с богом реки, когда тот посмел встать между ним и местью за Патрокла. Настал черёд Патрокла ответить взаимностью. Но что в этой охоте на нити остальным следопытам — Патрокл не знал. Не считая Пенелопы, Паламед положил на неё больше всего. Он не надеялся оправдаться — всем, кто готов был знать правду, Паламед давно объяснил, что никто его не подкупал и что всё, что он делал — он делал только по собственным соображениям, не надеясь на награду. Он не ударялся в оголтелое богоборчество Патрокла. Может, он просто ждал настоящего дела, какого никогда не давал игрушечный мир Элизиума, устроенного Аидом так, как боги представляют себе рай. И всё равно, что для людей — настоящих людей, каких на свете исчезающе-мало, и лишь единицы из них оканчивают свой путь в Элизиуме — Тартар будет лучше, чем этот «рай». Видеть Сарпедона здесь до сих пор странно. Патрокл когда-то убил его, но Сарпедон — в отличие от остальных детей Зевса, мстительных даже в посмертии — не вспоминал об этом: как Арес рассудил, так и вышло. Он сражался, потому что так должен поступать царь: тот, кто больше всех почитаем, должен принять на себя главный удар. В какой-то момент к Сарпедону прибился Главк, ушедший с полей асфоделей, к которым был приговорён Аидом. Смотреть на них почти больно. Невольно думаешь: «Это могли бы быть мы, если бы Кронос захватил дом на четверть часа позже». И Пенелопа. Неутомимая Пенелопа, несгибаемая Пенелопа, потаённая Пенелопа. Единственная их надежда. Единственное их спасение. Единственная, кому Патрокл не опасался доверить судьбу Ахиллеса, потому что она — человек. Чего бы она, привыкшая прятать лицо и мысли за пеплосом, не добивалась, Патрокл желал ей только удачи. Но ни полубожественность Сарпедона, ни упорство Главка, ни самоотверженность Паламеда не приносили им нитей столько, чтобы быть уверенными — Кронос падёт раньше, чем ткацкий станок опустеет. Конечно, их можно получить через союзников. Паламед видел такого союзника в царевне. Похожая на старшего брата лишь разномастными глазами и горящими стопами, она шла его путём, но из конца в начало: через Элизиум и поля в Тартар, в цитадель Кроноса. Но вскоре он отказался от этой мысли. Не от того, что они нашли Гидру среди нитей. Но оттого, что бывают люди, с которыми заключать сделки нельзя. Патрокл был при том разговоре. Они с Паламедом встретились у трупа кроммионской свиньи, что, подобно прочим чудовищам, повелась на обещания Кроноса и не учла, что обитатели Элизиума теперь сами выбирают себе соседей, и брели к арене. Царевна появилась словно из ниоткуда, но Патрокл, привыкший к таким же появлениям Паламеда, не удивился. Пусть берётся, откуда хочет, и исчезает, куда хочет. Патрокл не нуждался в её присутствии. — Я сказала о вас Одиссею, — а вот это уже интересно. — Он говорит, что если нам удастся стабилизировать путь в Элизиум, то наставница сможет предоставить любую поддержку… — Одиссей, да? — Паламед тяжело выдохнул и ущипнул себя за прозрачный кончик носа. — А я удивлялся, почему всё это длится втрое дольше, чем должно было… ну, ничего. Как там Калхас говорил: «столько, ахейцы, воевать мы под Троею будем, но в десятый разрушим»?.. — Ты просил о поддержке, — нахмурилась царевна, крепче сжимая древко топора, слишком великого и для гигантов вроде Теламонида. — Извиняюсь, — сказал Паламед коротко и сухо. — Я и правда хотел поддержки. Но не от Одиссея. — Он великий тактик. Геката во всём ему доверяет… — Доверяла бы — не держала, как собаку на привязи, — вставил Патрокл. — Ты как всегда прав, друг мой… — Паламед заложил руки за спину. — А что до его величия… как будет время — спроси у этого Одиссея, зачем он поднимал меч на Диомеда. Нет, нет… я ни за что не поверю, что Одиссей сделает то, что требуется нам, а не его самолюбию… не пойми меня неправильно, царевна. В самолюбии самом по себе нет дурного. Но если его самолюбие требовало убить соучастника, чтобы не делиться почестями… я рисковать не стану. Потом Паламед никак не мог успокоиться. Его разбирал то смех, злой и каркающий, то бессильная злоба, из-за которой он метался по арене не меньше, чем в своё время Минотавр. Астерия они с Паламедом, Сарпедоном и Главком изредка видели во время вылазок в Эреб. Он и его афинский дружок пытались справиться с ордой проклятых прислужников Кроноса там, откуда они лезут. Патрокл почти восхищался Астерием: только ему под силу вытащить из Тесея хотя бы крупицу благородства. — Что с ним? — спросил Главк, покосившись на Патрокла. — Понял, что подмоги ждать неоткуда, — Патрокл пожал плечами. Он даже рад, что всё так обернулось: есть какое-то чисто-человеческое наслаждение в одинокой и упорной борьбе, которую определяет только твоя воля. — Не ответили? — Ответил. Но тот, с кем дел иметь нельзя. К тому же… — Патрокл посмотрел на ткацкий станок, — …его жена не для того столько лет от него избавлялась, чтобы снова лезть в кабалу.

* * *

Патрокл вынырнул из Стикс, скрипящей под пальцами. Ахиллес говорил о ней, как о реке крови, но теперь она состояла из золотого песка, который никогда не выходило вытряхнуть из волос до конца. Очередная попытка Пенелопы обойти приказ Кроноса повязана у него на запястье. Патрокл не отвязывал её только для того, чтобы Пенелопа сохранила её как образец, как делать не нужно. У неё таких уже тысяча триста семьдесят две. Если их сшить между собой — можно половину Элизиума в новые пеплосы одеть… Патрокл взобрался на то, что когда-то было набережной, и сел на полу близ моста, ведшего к вратам Дома. Теперь они замурованы, и изваяние Кроноса следило, чтобы ничто не нарушало покоя его владений. Но покой нарушался. «Шестая река» находила любые трещины и прорехи, и мало-помалу даже запертый Тартар стал полниться бродячими тенями. Да и стигийский лодочник оказался куда более вёртким, чем его брат-Смерть и сама Ночь. Харон, придерживая широкополую шляпу, смотрел на две статуи скованных богов, подменившие собой гекатонхейров. Потом Харон повернул голову. Бледные огни его глаз, утопленных в тени шляпы, уставились прямо в душу Патрокла — будто в Аиде от тебя остаётся иное… — Ггаххххх… «Здравствуй». — И ты радуйся, лодочник… — Патрокл согнул ногу в колене и положил на неё голову. — Если у тебя есть, чему… — Ннгрррххх?.. «Снова неудача?» — Я бьюсь, как мотылёк в слюду, — ответил Патрокл — раз он спросил, невежливо оставить его без ответа. — Впрочем, если бы у мотыльков было столько же попыток, сколько у теней, они бы оставили живых без слюды и прозрачного стекла… Пенелопа уверена, что рано или поздно поймёт, как обойти приказ Кроноса. Если это может царевна — значит, другие тоже. — Хххххррррнннггаххх… «Царевна — дочь Аида. Этот Дом принадлежит ей по крови, и Кронос не может ничего с этим сделать. Но вы с Аидом не связаны». — Значит, пустим Сарпедона. Он тоже по крови связан с Аидом. — Гггррррннагххх!.. «Владыка всегда был в ссоре с братом и не хотел видеть его потомство в своём Доме». — Ссора с отцом у него была куда громче. Но помешало ли это Кроносу? — Хххрррггггххх… «Кронос куда могущественнее, чем многие боги. А вы — всего лишь люди». — Верно. Мы всего лишь люди. И нас нечему ослепить. — Ннннггррааххххнн… «Ладно, упорствуете. Но если вы собрались остаться в Элизиуме, то могли бы принять сделку с Распутьем». — Если предложишь ты — примем. Но не с Одиссеем. — Гггххххрнн?.. «Запасы нитей в Аиде не бесконечны. Из чего же тогда Пенелопа собралась ткать свои подделки?» Патроклу понадобилось провести десяток лет на самой страшной из войн и вечность — такую вечность, которую даже Кроносу, со всей его одержимостью часами и мерками, не измерить — тенью, чтобы добраться до этого мгновения. И он почувствовал себя непобедимым, когда чётко и ясно ответил: — Из листьев и дерьма.