Клетка из ивовых ветвей и костей

      — Я тебя услышал, старик, — выдохнув, вполголоса повторил я.       Не знаю, откуда я взял силы отвести взгляд. И тем более — сделать шаг. Но как только я нашел их, я тут же протиснулся в приоткрытую дверь мимо растерянного юноши, мимо того, ради чьей безопасности покинул свой родной берег, и выскочил на крыльцо. Оттуда, не оглядываясь, дальше. Минуя покосившийся колодец, напролом в сторону дороги и поля. В сторону отрекшегося от меня дома.       Но не сделав и двух дюжин шагов, я рухнул на колени.       Как?!       Как я мог так легко повестись? Почему ничего не понял? Почему не почувствовал угрозу?       Грудь сдавило — невозможно стало вдохнуть — а из самого ее недра, где у смертного должно биться сердце, разлилась жгучая боль. Да как же…       Как я мог поверить, что человек способен полюбить нечисть?       Меня скрутило в беспомощный ком, как на тропе подле моего озера. Только теперь нечему было разогнать черную пустоту внутри. Все кончено. Смертные обманом и подлостью разыграли между собой судьбу моего края и меня самого. Один лишил бдительности, вторая воспользовалась слабостью. Я больше не мог защитить свое озеро, ни от ведьм, ни от волхов. Я больше не мог ничего.       И некого мне стало защищать…       Почему? Почему я так быстро отбросил мысли о волхвах? Ведь с самого начала удивлялся знаниям и чуткости своего ночного гостя. Но вместо того, чтобы отвадить его от моих владений, купился на трепетные речи. На скромность и невинность. Обманулся, точно вчера покинул навь и не слышал никогда ничего о людском лицемерии.       Влюбился. Как будто имел на это хоть какое-то право.       Захотелось рассердиться, что есть мочи разгневаться, как и подобает беспощадной лесной нечисти, но, похоже, и эту часть меня безвозвратно смыло настырным дождем.       Да и сердиться я мог только на себя и собственное простодушие.       За спиной послышались шлепающие звуки быстрых шагов. Я попытался справиться с собой, отыскать в разбитом теле хоть какие-нибудь остатки гордости, подняться из грязи, но воля окончательно покинула меня. Кому она теперь была нужна, эта гордость, кому теперь вообще было нужно то, что осталось от меня? Даже в том, чтобы вернуться к озеру и окончить свой жизненный путь в его водах, я больше не видел смысла. Я обхватил грудь руками и принялся ждать своей участи. Пускай лучше озлобленные местные жители забьют насмерть, зато больше не придется мучиться мыслями о свершенной глупости. Не придется терзать себя невыносимой тоской о лживой любви…       Плечи и спину внезапно укрыло тепло, и в грязь передо мной на колени упал Ян.       — Это же ты, правда ты? Я подумал, что почудилось, — затараторил он, пытаясь удержать края своей свитки, кое-как укутывая мое тело в нее. — Там в сенях так темно, а дед сказал воплотившийся дух…       Я поднял обожженный слезами взгляд и в недоумении уставился на его взволнованное лицо, в его горящие тревогой глаза, не понимая, чего он добивается.       — Ты обманул меня, — выдавил я сквозь зубы.       — Да разве? — выдохнул он. Похоже, разгневаться мне все же удалось, поскольку под моим взглядом Ян заметно сжался. — Что с тобой случилось? — испуганно спросил он, выпуская из рук ткань. — Это из-за меня? Из-за того, что я не рассказал про деда?       — Не рассказал? — непонимающе переспросил я. — Ты потомок волхва, ты вообще не должен был приближаться!       — Потомок, и что с того? — возмутился Ян, но при этом, казалось, испуг его стал еще сильнее. — Я не разделяю его ремесла, я же говорил, мы не особо-то ладим.       — Разве люди носят друг другу яства, когда не ладят?       — Носят. Если больше нет никого друг у друга, то как иначе? Я помогаю, как могу, но только в быту. Я не хочу, как он. Как отец… — Ян пристыженно опустил взгляд. — Прости, я должен был сказать. Я не живу по обычаям волхвов, однако должен был признаться в родстве. Но я так боялся, что из-за этой вражды ты меня прогонишь.       Он поднял глаза, и от вида слез, наполнивших их, еще мучительней сжалось нутро. Но разве мог я поверить им? Разве мог снова повестись?       — Я виноват перед тобой, — нахмурившись, проговорил Ян. — Но, прошу, не гони, я же вижу, тебе нужна помощь.       — Твой дед уже отказал мне в помощи, — сердито процедил я.       — Я не мой дед. И я не могу того, что умеет он. Но спрятать от непогоды, согреть мне по силам. Позволь мне сделать для тебя хотя бы это.       — Ты уже достаточно сделал…       От моих слов Ян, вздрогнув, поник.       — Ты вправе на меня сердиться, — судорожно выдохнув, сказал он. — Но я умолчал по трусости, а не со зла. Ты же и сам это знаешь, ты же чувствуешь плохие намерения. Это не оправдание, понимаю. И вряд ли ты меня сможешь простить. Но, пожалуйста, если я могу хоть как-то помочь, позволь мне это сделать.       — Зачем? — спросил я, потратив на строгость голоса, пожалуй, последние свои силы.       Я все еще не мог осознать, что происходит. Почему он здесь, на земле, под мерзлой моросью рядом со мной, а не пожинает плоды своего обмана? Ему недостаточно моей беспомощности? Мало моей вытравленной души?       — Ну как зачем? Что ты такое говоришь? — Ян обхватил ладонями мои руки, которые я по-прежнему прижимал к ноющей груди.       И мы оба умолкли. Оба замерли и уставились на наши встретившиеся руки. И не знаю, как он, а мне снова захотелось взвыть. Я чувствовал тепло его прикосновения, недоступное, до одури желанное прежде, и мне было больно от того, чем мне пришлось за него заплатить.       — Пожалуйста, пойдем, — с дрожью в голосе взмолил Ян, поднимаясь на ноги и утягивая меня за собой.       — Я не понимаю, Ян, — слабо, но по-прежнему сопротивлялся я. — Зачем тебе это?       — Ну как же, — почти обиженно произнес он. — Ты правда думаешь, что я могу тебя бросить? Что я тебя?.. — слова застряли у него в глотке, и с глаз сорвались уже по-настоящему крупные слезы. — Я не оставлю тебя.       А может, я ошибся? Может, он не лгал? Его переживания казались такими искренними. Но как тот, в чьих жилах текла ведовская кровь, мог испытывать что-то подобное к порождению нави?       Ему наконец удалось заставить меня подняться. И, встав в полный рост, я, кажется, впервые по-настоящему осознал хрупкость Яна. Не перед опасностью леса или непогодой, не перед всесильными духами, а по отношению даже к тому слабому, как я ощущал, телу, в котором меня заперла ведьма. И меж тем, я вновь поразился его отчаянной храбрости. Оказавшись выше и шире его в плечах, я нависал над ним, но как не страшился он моей истинной сущности, так и сейчас его взгляд горел решительностью, а руки крепко держали мои.       Едва подумал об этом, и мне снова захотелось его защитить.       — Твой дед не обрадуется, если ты приведешь в дом нечисть, — сказал я первое, что пришло в голову.       — Плевать. В моем доме я сам себе хозяин, — ответил Ян твердо.       — А другие жители? Разве у вас, людей, так принято, вести к себе невесть кого?       — Плевать, — повторил Ян и слегка усмехнулся. — Поверь, в глазах соседей я вряд ли смогу стать еще чуднее. Пойдем, здесь недалеко.       И я сдался. Но прежде чем позволить увести себя обратно в сторону деревни, я бросил взгляд на туманные очертания леса вдали, а затем на пустое крыльцо волховского дома за нашими спинами, почувствовав и в одном и другом единое равнодушие.       — Ян, — устало проговорил я, вспомнив, ради чего я сюда пришел. — Тебе в лес теперь путь заказан. Такова воля Царруна, и его ведьмы с радостью ее исполнят.       Ян еще крепче сжал мою руку.       — Так а зачем мне лес, — мягко ответил он, — если там теперь нет тебя?