Клетка из ивовых ветвей и костей

      — Тут осторожно, лучше пригни голову.       Ян потянул меня за руку, увлекая за собой в полумрак низких сеней небольшого, но добротно сколоченного дома, который, как и обитель волхва, расположился поодаль от соседских дворов. Что, впрочем, ничуть не помешало зевакам сопровождать нас едва ли не до самого крыльца, но Яну не было до них никакого дела, он словно и не слышал нарочно громких смешков и шушуканий за нашими спинами. Он уверенно, не удосужив ни взглядом язвительных бездельников, провел меня по сельской улице к своему дому, а впустив, крепко затворил двери сеней.       — Ох, подожди только, я сейчас, — вдруг с тяжелым вздохом он кинулся в избу. — Побудь, наверное, здесь.       Но ждать я не стал, пригнулся под низкой балкой и зашел за Яном, осматривая продольное и, похоже, единственное помещение. Мне и прежде доводилось видеть изнутри человеческие жилища, еще во времена нашей борьбы за окраины леса, но либо необжитые, либо, наоборот, уже в разоренном виде. В доме же Яна царствовали чистота, порядок и столь непохожий на то, что творилось за порогом, уют. В самом его сердце разместился широкий стол, на котором стояла точно такая же глиняная крынка, с какой Ян явился к деду; по углам комнаты ладно пристроились лавки, сундуки да различная утварь; белое кружево на окнах смягчало проникающий с улицы пасмурный свет; а занавески покрупнее скрывали спальное место между стеной и печью, в очаге которой тлели поленья, разливая вокруг убаюкивающее тепло.       — Сейчас, — повторил Ян, суетливо пряча что-то за печкой.       Я не смог сдержать невольной улыбки, когда понял, чем он занимается.       — Не переживай, мне они больше не вредят, — проговорил я, устало усаживаясь на высокий сундук у стены.       Ян замер, растерянно взглянув на меня.       — Но все равно ведь неприятно, — отозвался он, теребя в руках плетеный обруч охранного оберега.       — Ничего, — вздохнул я. — Они защищают твой дом, пусть так и будет.       Ян кивнул, но все равно отправил заговоренную безделицу, что держал, с глаз долой за остальными. А затем, все так же торопливо, принялся доставать и переставлять кадки, ковши и прочий скарб.       — Гостей я не ждал, — хмыкнул он себе под нос, — так что мне нужно будет наколоть дров, чтобы согреть воды побольше.       — Ян, — позвал я. — Ты бы не суетился так.       Но он меня или не услышал, или не слушал. Покопавшись в одном из сундуков, достал оттуда какие-то вещи, закинул их себе на шею, подхватил лохань с водой и только после вернулся ко мне.       — А можно будет и баню затопить, — присаживаясь на корточки передо мной, добавил Ян.       — Не надо так беспокоиться из-за меня, — проговорил я. — Я даже не знаю, какой отведен срок этому телу. Не представляю, сколько смогу продержаться.       — У тебя что-то болит? — встревоженно спросил Ян.       Все.       Но как ему об этом сказать? Как подобрать слова, чтобы объяснить, с каким неистовством болит выжженная пустота внутри меня?       В ответ я лишь пожал плечами.       Нахмурившись, Ян стянул с шеи вещи и положил их рядом на сундук.       — Это одежда отца, старая, но добрая. И должна подойти.       С этими словами он пододвинул лохань к моим ногам и, смочив в воде тряпицу, принялся смывать с босых ступней грязь и запекшуюся кровь. Вода оказалась холодной, но прикосновения Яна были теплыми и донельзя осторожными.       — Ян, — мне сделалось неловко и я попытался его остановить, — не стоит…       — Если с тобой что-то случится, — перебил меня он строго, — тогда я и буду тебя хоронить. А пока, прошу, позволь суетиться и беспокоиться.       Настырник, как есть.       Судорожно вздохнув, я наклонился к нему и припал своим лбом к его макушке.       — Спасибо, — прошептал я.       С моих плеч сползли напитавшие воды тяжелые пряди, и мне пришлось выпрямиться, чтобы не мешать Яну. Безуспешно пряча собственное смущение, он продолжил омывать мои ступни, а когда закончил, мягко спросил:       — Ты голоден?       И я снова смог лишь растерянно пожать плечами в ответ. Я не был знаком с чувством голода в том виде, в котором его испытывают смертные, и не знал, как его различить.       — Переодевайся тогда, — кивнул сам себе Ян. — А я быстренько что-нибудь состряпаю. И потом уже займусь дровами.       Он поднялся с пола и, забрав лохань, вышел с ней, судя по скрипу дверей, на улицу. А я с радостью избавился от тесной рвани, прикрыв отогревающееся тело чистой сухой одеждой. И опрятная рубаха, и штаны действительно пришлись почти впору, лишь немногим стесняя в плечах и бедрах.       — Так-то лучше, — довольно заявил вернувшийся Ян. — Сапоги я тоже позже раздобуду. Отцову обувь мы с матерью не стали хранить.       — А что с ним случилось? — спросил я, наблюдая, как Ян снова копошится возле печи и раскладывает что-то на столе.       — Погиб, когда я был еще совсем малым, — ответил он. Бросил эти слова так небрежно, словно отмахнулся от чего-то совсем-совсем неважного, но его напряженные плечи и наскоро отведенный взгляд говорили об обратном. — Еще до того, как я встретил тебя в первый раз.       — Из-за своего ремесла погиб? — продолжил я расспросы. — Ты сказал, что не хочешь, как он…       — Да, — коротко выдавил из себя Ян, все еще не решаясь на меня взглянуть. — Да, его забрал кто-то из нечистых.       — Мне жаль.       — А мне нет, — вдруг резко ответил он, повернув ко мне хмурый взгляд. — Его не жаль. Только мать, которой пришлось тянуть все хозяйство и голодного младенца в одиночку, потому что отцу посчиталось, что тягаться с лесными духами важнее семьи. — Ян вздохнул и вернулся к своему занятию. — Поэтому я и не хочу ни как он, ни как дед. Глупо это и не стоит усилий.       Беспорно, я был рад, что он отказался от губительного родового ремесла, но не понимал, откуда в нем могла зародиться такая любовь к лесу, если тот принес его семье лишь горе и разлад?       Я подошел к столу, на котором стараниями Яна выросли миски с похлебкой и кружки с молоком.       — Волхвы ведь не только тягаются с лесными духами, — даже в мыслях не было, что я когда-нибудь произнесу подобные слова, — но и помогают всей деревне. Считаешь, лекарские да охранные знания так же не стоят усилий? Они ведь так же не даром достались волхвам.       — Защищаешь волхвов? — хитро сощурившись, взглянул на меня Ян.       — Ни в коем разе. Просто хочу разобраться, как так вышло, что ты пускаешь в свой дом нечистого, одного из тех, кто повинен в гибели твоего отца?       — В гибели моего отца виноват только он сам. А этот нечистый, — Ян повернулся и положил руку мне на грудь, — спас мою жизнь, хотя имел полное право позволить сгинуть в лесу. Разве этого недостаточно, чтобы с уважением относиться к его дому? Разве этого недостаточно?.. — Ян не договорил, смущенно опустил глаза и убрал свою ладонь. — Да, целительство и обережье — ценные навьи знания, но разве это справедливо, забирать их силой?       Что я для себя и уяснил за бесконечно долгое время вражды, так это то, что не было в ней места для справедливости. Существовали лишь строгие законы и расплата за их нарушение.       — Слышал, что в древности Царрун охотно шел на сделки. Разве так не лучше, честно договариваться?       — Как посмотреть. Быть может, это не сохранилось в ваших преданиях, но Царрун всегда брал слишком высокую цену, — скорбно проговорил я.       И никогда не озвучивал ее наперед.       Ян задумчиво хмыкнул. А затем подвинул ко мне миску.       — Садись.       Я послушно устроился за столом, где Ян тут же вручил мне ложку и ломоть хлеба. И словно понимая мою растерянность от столь непривычного для меня действа, принялся есть первым, призывая повторять за ним.       Духам нет нужды в пище и питье, но тело, в котором меня заперла ведьма, похоже, во всем жило по законам смертных. Нутро яростно заурчало, стоило мне поднести ко рту первую ложку теплой похлебки, а от ее насыщенного вкуса и запаха мягкого хлеба едва ли не пошла кругом голова.       — Ну как? — настороженно поинтересовался Ян. А я лишь закивал, не в силах оторваться, чем вызвал у него искреннюю светлую улыбку.       Мысли о смертном теле внезапно извернулись и напомнили об одном из страхов, одолевших меня этим утром. И как только я расправился с молоком и последними кусочками хлеба, а Ян убрал со стола всю посуду, я решился спросить:       — Скажи, раз ты смог меня узнать, выходит, я выгляжу таким, каким ты меня видел?       — Конечно. А ты можешь выглядеть иначе?       — Могу, — ответил я и тут же хмуро себя поправил: — Мог.       Ян тихо вздохнул.       — Во снах, в которых ты выводил меня из леса, ты всегда виделся мне именно таким.       — Значит, ты сохранил этот облик еще с нашей первой встречи?       — Сохранил? Я? — удивился Ян.       Я кивнул и, чувствуя, как тепло изнутри и снаружи наполняют тяжестью тело и мысли, привалил голову на сложенные на столе руки.       — На берегу я принимал тот облик, какой хотелось видеть тебе, — проговорил я.       Щеки Яна налились румянцем.       — Получается, так, — потупил он взгляд, ну а мне от вида его робости стало вдруг еще теплее. — Но даже если бы все сложилось иначе, мы все равно смогли бы найти друг друга, правда?       — Правда, — согласился я. У нас было достаточно того, что знали только мы.       Хотелось спросить Яна о чем-то еще, но я не смог, ни язык, ни веки больше меня не слушались. Я было встревожился, но быстро сдался. Пускай. Главное, Ян в безопасности. Главное, он рядом.       — Займусь дровами, — услышал я прежде, чем провалиться в мягкую тьму.