Горе невинным

      

"Сложно ненавидеть того, кого ты понимаешь." — Эрнест Хемингуэй

Massive Attack – "Teardrop"       Тёмно-синий Hyundai Grandeur стоял в переулке, неподалёку от парка, куда нередко захаживал Минхёк на вечерние пробежки. Обстановка вокруг была тихой, лишь изредка мимо проезжали автомобили, нарушая спокойствие улочек Сеула. Влажный июльский воздух наполнял город запахами асфальта и листвы, а вечерний свет, смешанный с огнями уличных фонарей, придавал всему окружению теплый золотистый оттенок. Внутри машины висело напряжение, почти осязаемое, как сам воздух. Мин Юнги, устроившийся на пассажирском сиденье, задумчиво барабанил пальцами по подлокотнику. Его тёмно-коричневые волосы падали на лоб, подчёркивая его яркие, лисьей формы глаза, которые время от времени бросали внимательные взгляды на напарника. Пак Хёншик сидел за рулём, сосредоточенно глядя вперёд. Светло-каштановые волосы были слегка растрепанны, словно он забыл пригладить их перед выходом, а усталость отражалась в тени под глазами. Пак сосредоточенно смотрел вперёд, но его мысли унеслись далеко за пределы темнеющих улиц Сеула. Руль в его руках казался сейчас единственной точкой опоры, способной удержать его от хаоса внутри. Он напрягался, чтобы не выдать себя, чтобы не позволить Юнги заметить, как под поверхностью его внешнего спокойствия бушует буря. «Почему всё так сложно?»— думал он, сжимая руль сильнее. Мышцы на его руках напряглись, а пальцы слегка побелели. Мужчина не мог понять, когда именно это началось. Когда именно Минхёк перестал быть просто фигурой в его расследовании. После той самой операции, когда они оцепляли то казино? Или до всего этого, в самый первый его, Мина, рабочий день? Тот альфа, который изначально вызывал у него лишь подозрение, как-то незаметно заполнил собой каждый уголок его сознания. Это была привязанность, которой он отчаянно пытался сопротивляться, но чем больше он боролся, тем глубже увязал. Он закрыл глаза на мгновение, позволив себе вспомнить. Те ночи, когда Мин оставался у него. Полумрак комнаты, мягкий свет уличных фонарей, пробивающийся через шторы, и тепло их тел, сливающееся в одно. Минхёк всегда был другим в такие моменты — не тем надменным и уверенным альфой, каким он казался в остальное время перед другими. Его голос, обычно холодный, становился мягким, а прикосновения — нерешительными, как будто он боялся разрушить то хрупкое, что между ними возникло. «Почему я ему позволяю?» — Хёншик часто задавал себе этот вопрос. Минхёк — загадка, угроза, тайна, которую ему, как следователю, следовало бы разгадать, а не открывать перед ней свою душу. Но как можно остаться равнодушным к тому, кто в тёмной комнате шепчет тебе на ухо самые нежные слова, кто смотрит на тебя, как будто ты для него единственный? «А вдруг это всё ложь?» — мысль, как острый нож, резанула его сознание. Что, если всё это было частью игры? Что, если Мин, с его красивыми словами и обжигающими поцелуями, просто манипулировал им? Хёншик ненавидел себя за то, что даже такие сомнения не могли заглушить его чувства. Он прикипел к этому альфе всем сердцем, вопреки здравому смыслу, вопреки правилам, которые сам же для себя установил. Он вспомнил их последний разговор. Минхёк тогда смотрел на него с какой-то странной смесью боли и нежности. — Ты всё ещё пытаешься меня понять, Хён-а? — спросил он, наклоняясь ближе. В его голосе звучала усмешка, но в глазах плескалось что-то настоящее, что-то болезненное. — Ты ведь знаешь, что это бесполезно. Пак тогда не ответил. Он только смотрел на него, пытаясь уловить хотя бы проблеск истины в его словах. Но Минхёк всегда был мастером скрываться за маской. И всё же… даже эта маска иногда трескалась. «Что я в нём нашёл?» — снова и снова спрашивал себя Хёншик. Ответ был прост и мучителен: он нашёл в Минхёке то, чего ему самому не хватало. Уязвимость, скрытую за напускной холодностью. Желание быть понятым, даже если он сам отталкивал любого, кто пытался к нему приблизиться. Но теперь эта привязанность стала для альфы цепью. Она мешала ему видеть ясно. Минхёк что-то скрывал, и Пак знал это. Его долг требовал разобраться, но сердце… Сердце кричало, что он не сможет вынести, если эта правда окажется слишком жестокой. «Я сам себя погублю,» — подумал он, горько усмехнувшись. Его светло-каштановые волосы упали на лоб, но он даже не попытался их убрать. — Чувак, ты вообще слушаешь меня? — голос Юнги вырвал его из размышлений. Хёншик обернулся к напарнику, его лицо снова обрело маску спокойствия. — Что ты там говорил, мелкий? Мин наблюдал за напарником несколько минут, прежде чем решился нарушить тишину. — Бро, ты сейчас выглядишь так, будто собираешься написать завещание. Расслабься хоть немного, а? — Он подался вперёд, наклоняясь к Хёншику. — Может, после всего этого отправимся в сауну? Развеешься, погреешься. Пак коротко хмыкнул, но даже не посмотрел на друга. — Юни, я в порядке. Просто… думаю. — Думаешь? — Мин приподнял бровь, ухмыльнувшись. — Знаешь, я могу понять, почему ты на взводе. Но если будешь так напрягаться, превратишься в каменную статую. А мне нужно, чтобы мой напарник остался живым и адекватным. В свете уличных фонарей лицо Хёншика выглядело осунувшимся, словно годы вдруг наложили на него свой отпечаток. Светло-каштановые волосы, обычно аккуратно уложенные, были слегка растрёпаны, а под глазами виднелись тени, будто следы бессонных ночей. Это был не тот Хёншик, которого Юнги привык видеть. Он вспомнил, как несколько лет назад они сидели в этом же положении, только не на очередном задании, а где-то на окраине города, после успешного дела. Пак тогда смеялся, запрокинув голову, держа в руках банку с дешёвым пивом. Юнги тоже смеялся, глядя, как его напарник рассказывает очередную нелепую историю о том, как они выкрутились из сложной ситуации. Вот он был тогда — Хён-а. Уверенный, живой, яркий. Человек, который мог бы затащить кого угодно на свою сторону. Были и другие моменты — вечера, когда они напивались в баре после тяжёлой недели, громко спорили о смысле жизни и смеялись над собственными проблемами. Были ночи, когда они просто сидели в машине, как сейчас, и говорили обо всём, что их волновало. Юнги делился своими проблемами в отношениях с неугомонным Чимином, а Хёншик всегда был рядом, всегда находил слова поддержки или шутил, чтобы разрядить обстановку. Теперь же перед Юнги сидел кто-то другой. Тот же Пак Хёншик, но лишённый того внутреннего света, который когда-то заставлял всех вокруг чувствовать, что всё будет хорошо. — "Если ты так продолжишь, ты сломаешься, Хён-а", — хотел сказать Юнги, но вместо этого просто вздохнул. Альфа наконец отвёл взгляд от дороги и посмотрел на Юнги. В его глазах читалась усталость, но где-то в глубине всё ещё теплилась искра решимости. — Юнги-я, ты ведь знаешь, почему я так переживаю. — Его голос стал тише, почти шёпотом. — Что-то здесь не так. Минхёк ведёт себя слишком… идеально. — Ну, может, потому что он знает, что за ним следят? — Юнги пожал плечами. — Ты же понимаешь, он не дурак. Тэ правильно сделал, что приказал нам за ним следить. И если честно, я ему до сих пор не доверяю. Хёншик вздохнул, откинувшись на спинку сиденья. — Да, но… — Он замялся, подбирая слова. — Это сложно, Юни. Я… я хочу понять, что с ним происходит. Может, он попал в беду? Может, это не он всё начал, а просто оказался втянутым? Мин прищурился, внимательно глядя на друга. — Дружище, я всё понимаю. Ты заботишься о нём, вы оба альфы — и, знаешь, я не из тех, кто будет осуждать. Но ты ведь сам понимаешь, что в нашем обществе это… как сказать… не самая простая ситуация. — Ты хочешь сказать, что всё дело в нас? — Пак поднял бровь, его голос зазвучал холоднее. — Нет, Хён-а, не в вас. А в том, как мир смотрит на такие пары, — ответил Юнги мягко, его тон стал серьёзным. — Я знаю, как тяжело приходится. Я знаю что ты боишься его потерять, ты ведь так долго искал себе пару. Но это не значит, что сейчас ты должен закрывать глаза на очевидные вещи. Тэхён не стал бы давать нам это задание, если бы не был уверен, что с Мином что-то не так. Хёншик сжал руль так, что побелели костяшки пальцев. Его мысли крутились вокруг слов друга, но он не мог отделаться от чувства, что где-то допустил ошибку. — А если мы ошибаемся? — тихо сказал он. Юнги на секунду задумался, прежде чем ответить: — Если мы ошибаемся, то извинимся и отпустим. Но ты сам знаешь, капитан редко ошибается. Так что не убивай себя мыслями о том, чего, возможно, нет. Тишина снова заполнила машину. Где-то вдалеке раздался звук сирены скорой помощи, которая быстро растворилась в шуме города. Старший альфа устало провёл рукой по лицу, затем взглянул на Мина. — Ты хороший друг, Юни. Даже когда ты меня бесишь своими шутками. Юнги рассмеялся, его глаза блеснули хитростью. — Ну что ты, Хён-а. Я просто стараюсь держать тебя в здравом уме. Без меня ты бы уже сошёл с ума. Хёншик усмехнулся, и на несколько мгновений напряжение ослабло. Но в глубине души он знал, что ответ на все его вопросы где-то рядом. И что этот ответ раскроется, возможно, раньше, чем он готов к этому.       Спустя два часа, Минхёк завершил свою пробежку в парке и направился домой. Следователи, оставаясь на безопасном расстоянии, следили за ним, стараясь не привлекать внимания. Его маршрут был предсказуем: утренние и вечерние пробежки, работа, возвращение домой, редкие визиты в магазины. Но даже в этом однообразии что-то не давало покоя. Каждый его шаг казался отрепетированным, словно он понимал, что за ним наблюдают. Когда Мин скрылся за дверью своего дома, напарники остановились. Тишина в машине стала густой, как летний вечерний воздух, окутывающий город. В голове Пака роились мысли, как мухи вокруг лампы. Ему нужно было что-то делать, но при этом оставаться в рамках приказа. — Ну что, будем так и сидеть, пока он не ляжет спать? — наконец заговорил Юнги, оборачиваясь к напарнику. Его голос звучал одновременно шутливо и напряжённо. Хёншик молча смотрел вперёд, словно надеясь, что решение появится само. Но вместо ответа он услышал резкий звонок телефона. Вибрация прорезала воздух, как нож. — Со-сонбэ? — произнёс Пак, взглянув на экран. Его тон стал серьёзным, а взгляд настороженным. Юнги тут же выпрямился, его глаза блеснули интересом. — Это господин Со? Что ему нужно? Пак ответил на звонок. Голос на том конце линии звучал взволнованно, но сдержанно. Со сообщил, что у него появилась важная информация, которую нельзя обсуждать по телефону. Её нужно было передать лично, и времени на раздумья не оставалось. Когда разговор закончился, в машине снова повисла тишина, но теперь она была совсем иной — гнетущей, словно тучи, собравшиеся перед грозой. — Ну и что будем делать? — младший нарушил молчание, его голос звучал так, будто он уже знал ответ, но хотел услышать его от напарника. Хёншик задумался на мгновение, затем обернулся к напарнику с твёрдым взглядом. — Я пойду. Ты оставайся здесь. Если Хёк выйдет или что-то изменится, сразу сообщи мне. — Ты шутишь, Хён-а? Ты хочешь оставить меня одного? — Юнги нахмурился, его лисьи глаза сузились. — А если он заметит меня? Если всё пойдёт наперекосяк? — Юни, ты справишься. Это всего на пару часов. — Пак слегка улыбнулся, но в этой улыбке было больше усталости, чем уверенности. — Я должен пойти к Со. Его информация может быть ключевой. Ты знаешь, что он не стал бы звонить просто так. Юнги прикусил губу, его руки непроизвольно сжались в кулаки. Внутри него что-то протестовало, но он знал, что спорить с другом бесполезно. — Ладно, — наконец выдохнул он, опуская голову. — Но если что-то пойдёт не так, я тебе этого не прощу. — Ты всегда можешь на меня рассчитывать, Юни, — Хёншик похлопал друга по плечу и вышел из машины, оставляя его наедине с мыслями и наблюдением за домом Минхёка. Юнги проводил его взглядом, чувствуя, как в груди сжимается ледяное предчувствие. «Только не наделай глупостей, дружище,» — подумал он, возвращаясь к своей задаче. Время тянулось медленно, но ему оставалось лишь ждать.       Прошло три часа, Мин лениво водил пальцем по экрану телефона, проверяя последние уведомления. Тишина в машине давила, казалось, даже воздух внутри стал плотнее. Резкий звук нового сообщения заставил его вздрогнуть. Открыв мессенджер, он быстро пробежал глазами текст от Хёншика. "Юнги, всё хорошо. Завтра расскажу, что хотел доложить Со. А пока Тэ дал нам немного времени на отдых. Оставь машину и иди домой, Юнги-я. У меня есть запасные ключи. Я приду и сам продолжу слежку." Читая эти строки, он почувствовал, как напряжение, накопленное за вечер, начало спадать. Хён-а, как всегда, был предельно лаконичен, но в его словах звучала твёрдая уверенность. Это немного успокоило альфу. Он знал, что напарник никогда не бросит дело на самотёк, и если Хёншик говорит, что справится, значит, так и будет. Юнги потянулся, выгибая спину, и почувствовал, как хрустнули затёкшие мышцы. Сутки слежки в машине были не самым приятным занятием, особенно когда ничего не происходило. Он улыбнулся уголком губ, представляя, как Хён-а наверняка уже мчится по улицам города, сосредоточенный, как всегда, на работе. — Пак Хёншик, ты идеален, — пробормотал Юнги себе под нос с легкой усмешкой, запуская пальцы в свои темно-каштановые волосы. Он медленно завел машину, а затем вновь выключил фары и заглушил двигатель и на секунду замер, раздумывая, не забыл ли чего. Гулкий стук часов на руках альфы, которые ему подарил Чимин-и, напомнил о позднем времени. Он подумал о том что может всё-таки нужно дождаться друга? "Хён-а прав. Нужно расслабиться. Ночь длинная, а мы всё-таки люди, а не машины," — попытался успокоить себя Мин, слегка улыбнувшись своим мыслям. Юнги вышел из машины, почувствовав, как ночной воздух коснулся его кожи. Он вдохнул глубоко, позволяя себе насладиться этим мгновением свободы. Звёзды над головой мерцали в густой тьме, а свет фонарей вырисовывал чёткие силуэты деревьев вдоль улицы. Он чувствовал себя чуть легче, зная, что напарник держит всё под контролем. Закрывая машину, альфа бросил взгляд на пустую дорогу. Где-то далеко слышались отголоски ночного города, приглушённые, будто мир решил ненадолго замереть. — Ладно, Пак, — пробормотал он, запирая дверь и проверяя замок на всякий случай. — У тебя ключи, как всегда. Только не опоздай завтра. Мужчина засунул руки в карманы куртки и неспешно направился домой. Его шаги звучали ровно и спокойно, отражая его уверенность в том, что завтра будет новый день, полон привычной работы, шуток с напарником и задач, которые они, как всегда, разрулят вместе.       Лампочка на потолке кабинета лениво мигала, словно сама пыталась уйти от мрачной атмосферы, которая наполнила комнату. Хон Джису сидел за своим столом, окружённый стопками бумаг, разбросанными флешками и чашками с давно остывшим кофе. Перед ним мерцал экран ноутбука, на котором пустая страница текстового редактора раздражающе напоминала о непростом выборе, который ему предстояло сделать. Он склонился над клавиатурой, но пальцы зависли в воздухе, так и не коснувшись клавиш. Его взгляд был пустым, а мысли — запутанными, как трос, связанный в десятки узлов. «Написать статью… и разрушить свою жизнь. Или отказаться — и лишиться её совсем?» — Джошуа тяжело вздохнул, стиснув виски. На экране компьютера светился черновик заголовка:

«Ким Тэхён: наследник миллиардного конгломерата под прикрытием капитанской формы».

Эти слова резали его, как нож. Написать такое — значит обрушить на себя гнев целого мира: как Кима, так и всех тех, кто окружает этого человека. Джису хорошо знал, что за подобные разоблачения обычно платят страшную цену. Конгломераты вроде того, что принадлежал семье Кима, не просто подавали в суд — они уничтожали противников, превращая их в теней, которых никто не вспомнит. Да его потом никто не станет нанимать на работу! С богачами шутки плохи... Но всё это казалось детскими страшилками по сравнению с тем, что угрожал ему Мин. Телефон на столе завибрировал, его звук показался оглушительным в тишине кабинета. Джошуа вздрогнул, прежде чем схватить трубку. На экране высветилось имя: Минхёк. Он закрыл глаза и, тяжело выдохнув, ответил: — Я ещё не закончил, — быстро выпалил он, пытаясь удержать голос от дрожи. На том конце линии послышался хриплый смех, который заставил мурашки побежать по его спине. — Джису-я, я не спрашиваю, закончил ли ты. Я звоню, чтобы напомнить: у тебя нет другого выбора, — голос альфы был холодным, как лёд. В каждом слове звучала угроза. — Ты понимаешь, что делаешь? — голос репортера внезапно стал громче, и в нём зазвучали нотки отчаяния. — Ты собираешься разрушить не только Кима, но и меня. Они уничтожат меня, Мин. У таких людей, как он, есть всё: деньги, связи, власть… Даже фабрики троллей будут работать на них! — У таких людей, как он, есть всё, кроме слабости, — отрезал Минхёк. — Они играют по своим правилам, но я хочу видеть, как этот дом из карт разваливается. А ты, Джису, — его голос стал мягче, но от этого только страшнее, — будешь моим тузом. — Откуда у тебя вообще такая информация? — резко перебил Джису. — Как ты узнал про его причастность к Taesung Corp? — Это уже не твоя забота, — усмехнулся Минхёк. Его голос звучал сдержанно, но в нём чувствовалось удовлетворение охотника, загнавшего добычу в угол. — Ты просто делай свою работу. Напиши статью. Добавь туда побольше драматизма, ты же в этом мастер. — Мин, ты свихнулся. Это не просто статья. Это… это война! — голос Джису надломился, его пальцы сжали трубку так, что побелели костяшки. — Тогда приготовься к войне, — резко бросил Минхёк. — Но если ты вздумаешь отказаться… — Он сделал паузу, в которой Джису почти услышал собственное сердцебиение. — Ты знаешь, что будет. Звонок оборвался. Тишина в комнате была давящей, как бетонная плита. Джису медленно положил телефон на стол, его рука дрожала. Он обхватил голову руками, чувствуя, как страх поглощает его. «Чёрт. Чёрт. Чёрт!» — мысли метались, как мотыльки вокруг лампы. — «Если я сделаю это, они уничтожат меня. Если не сделаю — он.» Хон поднялся из-за стола и начал ходить из угла в угол. В голове стучали слова Минхёка: «Приготовься к войне…» Но кто он в этой войне? Пешка? Орудие? Или жертва? Он остановился у окна и посмотрел на ночной Сеул. Огни города переливались, как алмазы, но за их яркостью скрывалось что-то мрачное, неизбежное. «Может, просто написать черновик? Не публиковать. Если покажу ему, что работаю, он успокоится.» — Эта мысль мелькнула, но её тут же заглушил голос совести. — «А потом что? Ещё один приказ? Ещё одна угроза? Омега вернулся к столу, но вместо того чтобы открыть ноутбук, взял ручку и начал писать на листе бумаги. Его руки дрожали, буквы выходили кривыми.

«Ким Тэхён — наследник миллиардного конгломерата. Его пара — Чон Чонгук, омега из обычной, средне статистической семьи. Тайны их отношений хранятся за стенами участка полиции, однако…»

Джису отбросил ручку, словно обжёгся. — Чёрт возьми, Минхёк, — прошептал он, чувствуя, как в груди разгорается ярость. Но эта ярость не могла победить страх, который держал его в своих когтях. "In the House - In a Heartbeat" — John Murphy       Мин Минхёк стоял у окна своей спальни, едва раздвинув шторы, и смотрел на улицу. Узкая полоска света, вырывающаяся из-за занавесок, подсвечивала его лицо, и в этом свете читались усталость и ярость. Взгляд альфы был прикован к знакомой машине с тёмными стёклами, которая стояла через дорогу. Он заметил её ещё три дня назад. Тогда он списал это на простое совпадение. Но теперь? Теперь эта машина стала для него символом насмешки. — «Думают, что я ничего не замечу? Идиоты.» — мысль сжигала его изнутри, как кислота. — «Методы слежки своих же коллег так легко узнать. Кто там сидит? Хосок? Или, может, эта мелкая язва Чимин?» Он сощурился, пытаясь разглядеть мельчайшие детали сквозь тонированные стёкла. — «Нет, это не они… Скорее всего, Юнги. И мой любимейший альфа.» Имя Хёншика вызывало у Мина волну раздражения, от которой на лбу выступили тонкие жилки. Пак, со своей уверенностью, с этим ненужным теплом, с любовью, которая была не только запретной, но и смешной. — «Как он меня бесит,» — пронеслось в голове. — «Его напускное благородство. Его, так называемая, преданность. Любовь. Как будто она вообще кому-то нужна.» Пальцы парня нервно сжались в кулак. Образы из прошлого всплыли перед глазами, как тени на воде. Хён-и — властный, уверенный, красивый. Да, он умел оттрахать как следует, заставить забыть всё. Минхёк не мог отрицать этого, но теперь… Теперь эта мысль вызывала только гнев. Он чувствовал, как внутри него что-то тлеет, едва не разгораясь в пламя. Эти мысли, эти воспоминания, они терзали его, как колючая проволока, сжатая вокруг сердца. Он закрыл глаза, надеясь сбросить их, но вместо этого образы нахлынули ещё сильнее, яркие и такие живые, что от них хотелось кричать. Минхёк не мог забыть того ощущения — смешанного страха и восторга, когда Хёншик сжимал его за запястья, прижимал к себе, смотрел так, будто видел насквозь. Его голос, низкий, чуть хрипловатый, звучал в ушах, словно песня, от которой невозможно избавиться. "Ты принадлежишь мне. Ты же знаешь?" Мин тогда смеялся в ответ, прятал свои истинные чувства за словами, но в глубине души что-то трепетало. Тот момент, та власть, что Хёншиик имел над ним, казалась невыносимой и в то же время... нужной. Да, он играл с Паком, притворялся, манипулировал, чтобы пробраться ближе к Чонгуку. Гук был целью, единственной целью. Но как же так получилось, что в этой игре он сам стал частью чужой жизни? Привык к присутствию Хёншика, к его голосу, к тому, как он буднично доставал чашки из шкафа, будто это был их общий дом. "Я же всего лишь хотел использовать его. Почему тогда он так прочно укоренился во мне?" Мин встал и нервно начал ходить по комнате, словно пытаясь вытрясти из себя эти мысли. Он ненавидел их, ненавидел себя за слабость. Но самым невыносимым было то, что он ненавидел не Хёншика, а то, что тот значил для него. Это было больше, чем просто ночи. Это была привычка. Это был запах — терпкий, чуть древесный, оставшийся на его простынях. Это были моменты, когда Пак смеялся — редкие, но такие настоящие, что Мин не мог смотреть на это, не ощущая, как внутри что-то дрожит. "Как я позволил этому случиться? Как я позволил ему приблизиться так близко?" Его пальцы снова сжались в кулак. Гнев бурлил в нём, заполняя каждую клеточку его тела. Он знал, что должен был контролировать всё. И долгое время он думал, что контролировал. Но теперь он понимал, что Пак Хёншик выиграл. Не в той игре, которую они вели. Не в плане. А в чём-то гораздо более важном. Он оставил след. Тот самый, который невозможно стереть. — «Всё это чушь. Никому не нужна эта любовь. Она только разрушает. Она делает слабым.» Его взгляд снова упал на машину. Губы дрогнули, словно он хотел сказать что-то, но вместо этого лишь тяжело выдохнул. Мин закрыл шторы и медленно отступил от окна. Внутри него разрасталась ярость, граничившая с паникой. Эти записки. Эти сообщения от Пересмешника. Они были повсюду: в ящике стола, в почтовом ящике, даже на экране телефона. «Ты следующий.» Эти два слова преследовали его, как навязчивый призрак. Ужас, который они вызывали, переплетался с ненавистью. — «Это он заставляет меня так думать. Это он хочет разрушить меня. Я ведь люблю Гука. Люблю.» Но даже эта мысль теперь звучала пусто. Чонгук… Его лицо всплыло в памяти: мягкие черты, взгляд, полный доверия. Минхёк когда-то готов был умереть ради него. Но сейчас? Сейчас в его голове осталась только пустота. Или это был страх? — «Нет. Это Пересмешник. Это он заставляет меня так думать. Он пытается сломать меня. Заставить забыть.» Альфа провёл руками по лицу, словно пытаясь стереть остатки мыслей. Он подошёл к столу, где на экране телефона светилось последнее сообщение от Джису:

«Хорошо. Завтра статью выпустят в свет. Надеюсь ты знаешь что делаешь, Хёк»

Мин усмехнулся, но это была горькая усмешка, в которой не осталось ничего, кроме отвращения. «Джису. Трус. Он всё сделает. Конечно, сделает.» Альфа бросил телефон на стол и уселся в кресло. Его взгляд стал холодным, а губы сжались в тонкую линию. «Эта статья уничтожит Ким Тэхёна. Уничтожит его жизнь, его репутацию, всё, что он так старательно строил. А Чонгук? Семья Кима никогда не допустит, чтобы он остался с простым человеком не из их круга. Они найдут ему пару из своей элиты. Сосватают с кем-то, кто будет соответствовать их стандартам.» Губы Минхёка дрогнули в улыбке, но в этой улыбке было больше злости, чем радости. «Тэхён потеряет всё. Гук останется один. И, возможно, тогда он поймёт, кто действительно его любил.» Но где-то в глубине души эти мысли не приносили облегчения. Вместо этого они оставляли ещё больший хаос, ещё больше вопросов, на которые не было ответов. Минхёк закрыл глаза, прислонившись к спинке кресла. Просто исчезнуть. Стать пустотой. Пропасть. Тогда не будет ни страха, ни ненависти, ни боли. Но он знал, что это невозможно. Пересмешник найдёт его где угодно. Как бы далеко он ни ушёл.       Солнечный свет, словно робкий гость, пробивался через оконные стёкла и мягко ложился на ковёр в гостиной. Тёплые лучи играли на деревянных брусках конструктора, который с увлечением собирал маленький альфа. Его крошечные пальцы с ловкостью мастера ставили одну деталь на другую, а в уголках глаз блестела неподдельная радость, такая хрупкая, словно хрусталь. Рядом сидел омега с тонкими чертами лица, чьи изящные пальцы держали кружку чая, от которой струился лёгкий пар. Его улыбка, голос, даже само его присутствие были подобны мягкому покрывалу, укутывающему мальчика теплом и безопасностью. Это был его папа — Усан. На диване напротив, лениво потягиваясь, сидел высокий альфа. Его глаза цвета горького шоколада смотрели на сына с гордостью. Ёхан был воплощением уверенности и силы. Казалось, его спокойствие могло выдержать любую бурю. Дом был наполнен уютом, будто сам воздух здесь пропитывался смехом и добротой. Мальчик знал: этот дом — его крепость, непоколебимая, как скала. Но он ошибался.       Однажды вечером всё изменилось. Тишина, привычная и умиротворяющая, была разорвана резкими голосами из кабинета. Мальчик, прижав к груди любимую игрушку, стоял в коридоре, слушая, как звуки радости сменяются гневом и отчаянием. — Ты разрушил всё, что у нас было! — крик омеги звучал, как раскат грома. — Я отдал тебе свою жизнь, а ты… — Это была ошибка, — отрывисто ответил Ёхан. Его голос звучал приглушённо, но мальчик слышал в нём что-то новое — раскаяние, смешанное с усталостью. Ошеломлённый, мальчик не сразу понял, что дверь распахнулась. Усан, его папа, вышел из комнаты с глазами, полными слёз. Он остановился, встретив взгляд сына, и опустил плечи, словно под тяжестью мира. — Прости меня, малыш, — прошептал он, но в его голосе не было уверенности. Это были не слова утешения, а слова прощания. На следующее утро папа ушёл. Дом стал пустым, лишённым тепла. Мальчик часто садился у окна, поджав колени, и ждал. Дни тянулись, сменяясь неделями, а те — месяцами. Надежда, как маленький огонёк, трепетала в его сердце, несмотря на всё. Он писал письма — аккуратным, вычурным почерком, рассказывая папе о том, как скучает, как любит, как верит. Но ответа так и не последовало. И всё же альфочка не терял надежды. Он верил.       Свой одиннадцатый день рождения он встретил с радостью. Мальчик проснулся рано, надел свою лучшую рубашку, которую сам выгладил накануне. С улыбкой он побежал к отцовской комнате, зная, что в этот день отец будет рядом. Но, открыв дверь, он замер. На широкой кровати, где когда-то Усан читал ему сказки, лежал Ёхан. Его руки нежно обнимали чужого омегу. Они смеялись, шёпотом говоря друг другу что-то тёплое, а мир вокруг них казался несуществующим. — Ты — всё, о чём я мечтал, — произнёс Ёхан, его голос звучал мягко, но мальчик чувствовал, как эти слова обрушиваются на него, будто град ударов. Мальчик отшатнулся, его сердце разлетелось на тысячи осколков. Тот, кого он любил, заменил его. Заменил папу. Заменил самого мальчика. Он побежал в свою комнату, захлопнул дверь и упал на кровать, утопая в рыданиях. Этот день должен был быть светлым, но стал моментом, когда его вера умерла. После свадьбы с новым омегой Ёхан стал другим. Его глаза, в которых когда-то мальчик искал утешение, стали холодными, как лёд. Отчим находил любое оправдание, чтобы унизить мальчика перед отцом. — Он слабый. Ты жалеешь, что у тебя есть такой сын, верно? — шептал он Ёхану, а мальчик знал, что эти слова доходили до цели. Наказания стали привычным делом. Любая ошибка, любой протест оборачивались вспышкой гнева. Тело мальчика покрывали синяки, а в душе росли шрамы, которые не могли зажить. Он больше не узнавал в этом мужчине своего отца. Тот, кого он любил, был мёртв, заменён тенью, которая только разрушала. Школа была ещё одним адом. Дети чувствовали его слабость и использовали это. Они смеялись, толкали, ломали его вещи. — Ты никто, — выкрикивали они. — Даже твой отец тебя не любит! Мальчик терпел, но внутри него всё разрушалось.       Одним весенним вечером, после очередного избиения, он лежал на полу своей комнаты. Его тело горело от боли, губы кровоточили. Но самое страшное было не снаружи, а внутри. Всё стало серым. Мир утратил свои цвета, как будто сама жизнь покинула его. И тогда он услышал голос. Тихий, но властный, он звучал не извне, а изнутри. — Вставай, — сказал голос. — Ты не жертва. Ты сильнее, чем они. Мальчик поднялся, глядя на своё отражение в зеркале. Его глаза больше не были наполнены страхом. Теперь в них светился холодный блеск. — Люди смеются, чтобы скрыть слёзы, — прошептал он своему отражению. — Но я буду смеяться, чтобы показать силу. Так появился Пересмешник. Он не ждал любви. Он видел мир насквозь. С этого момента Мёну перестал быть ребёнком, который верил. Ныне же, он стоял в замкнутом месте, где сырость затхлого помещения казалась живой, обвивающей каждый угол тёмными щупальцами. Здесь воздух был плотным, густым, словно сам пропитался кровью, покрывавшей пол и стены. Засохшие пятна казались древними рунами, вырезанными на камне времени, а свежие алые полосы поверх добавляли этой картине ужаса ещё больше зловещей выразительности. Запах железа был повсюду, липкий и навязчивый, как напоминание о том, что жизнь может закончиться в одно мгновение. Пересмешник стоял посреди этой сцены. Его тёмная фигура, словно из теней, отбрасывала длинные очертания на залитый кровью пол. Улыбка играла на его губах — не радостная, а бездушная, как у того, кто наслаждается своей властью над чужой жизнью. Воспоминания кружили в его голове, наполняя разум странной смесью удовольствия и презрения. — Вы, людишки, иногда такие глупые, не так ли? — его голос был тихим, прошелестевшим, как змея, скользящая в траве. Он поднял лицо мужчины, сжимающегося перед ним в последнем отчаянном ужасе. Светло-каштановые волосы падали на лоб, скрывая тёмные глаза, в которых плескалась паника. Пальцы Пересмешника сжали подбородок, заставляя посмотреть прямо в его безжалостные глаза. — Ты уж прости, дружок, — продолжил он, его голос был одновременно ласковым и пугающим. — Но таковы правила игры. Движение было молниеносным. Топор в его руке скользнул по воздуху, как хищная птица. Одно точное, сильное движение, и голова Хёншика отделилась от тела. Тело рухнуло на пол, словно кукла с оборванными нитями, оставив за собой алый след, который растёкся, образуя лужу, в которой отражались тени и кровь. Голова с всё ещё открытыми глазами осталась в руке Пересмешника. Глаза, в которых застыла немая мольба и ужас, смотрели в пустоту. — Красиво, — пробормотал он, слегка наклонив голову, словно оценивая работу мастера. Затем с лёгкой небрежностью он бросил голову в заранее подготовленную коробку, аккуратно выстланную чёрной тканью.       Следующим утром над Каннамом светило яркое солнце, которое, казалось, высмеивало контраст между светом снаружи и тьмой, скрытой внутри людских жизней. В главном полицейском участке всё было, как обычно: дежурные листали отчёты, обсуждали дела, попивали кофе. Никто и подумать не мог, что это утро станет началом нового кошмара. Курьер вошёл в участок с лёгкой улыбкой на лице, держа в руках небольшую коробку. Простая упаковка, перевязанная тонкой чёрной лентой, не вызывала никаких подозрений. — Мне сказали что я могу оставить посылку тут, — спокойно произнёс курьер, ставя коробку на стол и оставляя подпись. Минхёк, не привыкший к подобным сюрпризам, нахмурился, но всё же открыл упаковку. Первое, что он увидел, была чёрная ткань, аккуратно укрывающая содержимое. Едва он её откинул, в воздухе разнёсся запах, от которого мгновенно замерло сердце. Железо. Кровь. И там, на дне, лежала голова Пак Хёншика. Его глаза, такие живые вчера, теперь были мёртвым напоминанием о том, что жизнь может оборваться в одно мгновение. На внутренней стороне крышки была приклеена небольшая карточка, на которой крупными буквами было выведено: "Смех в лицо смерти. Смех — моя месть." Кровь отхлынула от лица Минхёка. Его руки задрожали, а сердце пропустило удар, прежде чем заколотилось с удвоенной силой. Паника, ужас, шок — всё смешалось в одно, обрушившееся на него, как лавина. Раздался истошный крик.