Горе невинным

«Сложнее всего предсказать поступки человека, который не видит разницы между игрой и реальностью.» — Джокер, «Тёмный рыцарь»

      

Yellow Flicker Beat — Lorde

Flashback

5 апреля 2020 года       Минхёк стоял в холле главного здания Корейской Национальной Полицейской Академии в Асане — одного из самых престижных учебных заведений страны, где мечты о карьере офицера превращались в суровую реальность. В этом казалось бы холодном и бесстрастном помещении царила атмосфера напряжения и страха, как в преддверии казни. Было ощущение, что даже стены этого места дышали давлением, впитав в себя страхи и надежды тысяч таких же амбициозных юнцов, когда-то стоявших на этом месте. Абитуриенты толпились вокруг, словно заключённые перед отправкой в камеры смертников. Некоторые только окончили школу, как и сам Мин, их лица ещё не утратили детской наивности и искренности. Другие были чуть старше, но уже обожжённые опытом прошлых неудач, с холодным блеском в глазах, в которых читалась решимость и усталость. Альфы, омеги и беты беспокойно переминались с ноги на ногу, шёпотом обсуждая предстоящие испытания, но тишина в воздухе казалась оглушительной, как будто само здание подавляло их голоса. Звук шагов и гул голосов резонировали в мраморных стенах, создавая ощущение, будто стены шепчутся, как заговорщики в тюрьме. Снаружи на парковке, за массивными стеклянными дверями, кучками стояли родители, издали наблюдая за своими детьми. Они выглядели, как призраки прошлого, шепчущиеся об ожиданиях и мечтах, о которых большинство из этих детей скоро забудут, столкнувшись с суровой реальностью обучения в Академии. Где-то среди этих призраков мог бы стоять его отец. Альфа легко мог представить, как тот улыбался бы, сияя своим оптимизмом, заражая окружающих светлой энергией. Он, вероятно, завёл бы разговор с другими родителями, шутил бы и вселял уверенность в их сердца. А после экзаменов он обязательно обнял бы сына, похвалил бы за старание и повёл бы в один из лучших ресторанов Асана на сочную премиальную говядину, как обещал однажды. Если бы только это было возможно. Юноша почувствовал, как внутри него что-то сжалось, но он быстро отогнал эти мысли прочь. Холодный взгляд скользнул по толпе. Он увидел лица, наполненные ожиданием и страхом, слабые, дрожащие, словно пленники в очереди на приговор. Ему было жаль их, но ещё больше он презирал их слабость. «Быдло», — пронеслось у него в голове. Здесь никто не друг, каждый сам за себя. Такие, как они, могли бы с лёгкостью предать друг друга, как крысы, спасающиеся с тонущего корабля. В школе таких было много. Но в следующую секунду взгляд Минхёка наткнулся на светлую макушку омеги, стоящего в тени угла. Он был совсем один, как оторванный листок на ветру, нежный, но почему-то казавшийся совершенно недосягаемым. Лицо его было бледным, почти мраморным, с тонкими чертами, словно высеченными искусным скульптором. Он смотрел вверх на стеклянный потолок, где низкие серые облака давили на здание, как бетонные плиты на гробнице. Его глаза — серые, почти голубые — были лишены жизни, как у куклы. В этом взгляде не было ни страха, ни волнения. Он будто смотрел сквозь потолок, сквозь небо, куда-то в бесконечность, в мир, где не существовало ничего из этого мрака. Цвет его глаз становился темнее под тенью облаков, приобретая оттенок стали, холодный и беспощадный. Что-то в этом омеге заставило Мина замереть, словно от внезапного порыва ледяного ветра. В тот миг, когда он посмотрел на этого парня, всё вокруг будто потускнело, даже звук голосов на мгновение исчез. Будто бы время остановилось. Ему показалось, что в глазах этого незнакомца есть нечто глубже, чем просто отражение пасмурного неба. Там скрывалось нечто тёмное, пугающее, что-то такое, чего сам Минхёк не смог бы объяснить. 8 мая 2020 года              Снова этот омега с серыми глазами. Минхёк встретил его уже на испытаниях по физической подготовке. Среди сотен тел, покрытых потом и страхом, этот парень двигался так, будто всё происходящее было для него незначительной проверкой, очередной рутиной, не заслуживающей эмоций. Теперь Мин знал его имя. Чон Чонгук. Он ломал привычные стереотипы с ужасающей лёгкостью. Там, где от омеги ждали слабости, был холодный расчёт. Там, где его следовало бы обогнать, он оставлял позади даже самых выносливых альф. В рукопашных схватках Чонгук бился не как человек, а как машина, точно просчитывая каждый удар, раз за разом отправляя противников в пыль, будто их существование было для него лишь незначительным препятствием. Он не злился, не улыбался, не злорадствовал. Он просто побеждал. Мин видел, как на него смотрели другие. Омеги — с завистью, с сжатыми губами, а их взгляды полные злобы и негодования, исподтишка цеплялись за фигуру Чона, будто надеялись, что он оступится. Альфы — с хищным интересом, пытаясь найти в нём слабое место, которого, похоже, просто не существовало. Беты же были озадачены — их взгляды выдавали смесь недоверия и смущения, словно они наблюдали за чем-то, что не вписывалось в привычные для них рамки. А Чонгуку, казалось, было абсолютно плевать на окружающих. Он не отвечал на эти взгляды, не искал одобрения или признания. Его внимание было сосредоточено на испытаниях, на движении, на победе. Казалось, что даже если бы стены академии вдруг рухнули, он бы просто отряхнулся и продолжил свой путь. Минхёк не мог избавиться от мыслей о нём. Что-то внутри грызло его, вызывало раздражение, настойчиво требовало объяснения. Омеги всегда вызывали у него лишь презрение — хитрые, лживые, коварные существа, прикрывающиеся своей хрупкостью, чтобы манипулировать окружающими. Он слышал это с детства, его отец твердил: «Омеги — те ещё твари, Хёк-а. Они безжалостны, алчны и бессердечны. Они играют на слабостях, отравляют жизнь, разрушают семьи.» Альфа видел множество подтверждений этих слов. Лживые улыбки, приторно-сладкие голоса, кокетливые жесты — всё это было частью игры, частью их природы. За что их уважать? За замалеванные, красивые лица? За слабость, которой они торговали, как самым ценным товаром? За бесконечное лицемерие? Нет. Мин никогда не уважал омег. Но Чон Чонгук… Чонгук разнёс в щепки все его убеждения. Он не был приторным. Не был слабым. В нём не было этой глупой угодливости, столь привычной омегам. Он не играл, не лебезил, не пытался втереться в доверие. Он просто был. Стоял, двигался, дрался — как альфа, как зверь, как нечто, не поддающееся привычным определениям. Минхёку было страшно. Блондин рушил его картину мира, и он не знал, как это остановить. Когда их взгляды встретились, что-то внутри него похолодело. Серые, холодные, бездонные глаза омеги смотрели прямо на него, но будто сквозь него, как будто он был пустым местом. В этот момент Минхёк понял — Чонгук не просто победил на испытаниях. Он победил его. Минхёк почувствовал себя так, будто перед ним стоял не человек, а хищник, которому не нужны ни слова, ни эмоции. Только результат. И это было самым жутким открытием в его жизни.

Настоящее время

      — Ты сошёл с ума, Чонгук — заключил Чимин, как только увидел вошедшего в офис их отдела омегу. — Ты нахера это все затеял? Несмотря на то, что Гук отсутствовал в офисе больше недели, тут в общем-то ничего не изменилось, только разве что кипы бумаг увеличились в объемах. Пробковая доска пополнилась новыми деталями дела, а среди числа жертв, на магнитной доске, висела фотография Хёншика. В кабинете было жарко, но отнюдь не из-за летнего зноя, что проникал в помещение через открытое окно. Давление здесь создавалось иное — тяжёлое, липкое, с примесью усталости, страха и неизбежности. Жаркий июльский ветер заглядывал в окошко, ворочая листы на столе, но даже он не мог рассеять тот запах — смесь кофе, бумаги и невысказанного гнева. Старший омега злился, и это было ожидаемо. — Ты-то, Хо, куда смотришь? Тебе нормально что наш брат собирается зайти к нашему потенциальному Пересмешнику? — шатен рвал и метал, ведь как только он узнал о плане братьев Ким, который был предложен Гуком, омежье сердце не на шутку заволновалось. Хосок, прислонившийся к столу, лишь усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. Он выглядел измотанным — застывшая маска лёгкой иронии не могла скрыть тени в глазах. — Я бы с радостью сказал, что он передумает, но ты же знаешь, Чим, — его голос прозвучал глухо. — Если этот засранец что-то решил, проще планету с орбиты сдвинуть, чем его переубедить. — Мы все знаем что Минхёк не Пересмешник, хён — невозмутимо ответил брату блондин. Он подошёл к своему столу, достал блокнот с записями, сложил туда несколько листов, торчавших из кармана джинс. Юнги оторвался от своего стола и посмотрел на него. Его взгляд был холодным, отстранённым, но в глубине глаз горело пламя ненависти. — Это не отменяет того факта, что он конченое хуйло, Гуки, — произнёс он мрачно, и его голос прозвучал так, будто он выносил приговор. — Даже если он не убийца, этот ублюдок стал причиной смерти Хёншика. Если бы не он, Пак был бы жив. Чонгук обернулся. — Именно поэтому я и хочу с ним поговорить, — произнёс он. Не обращая внимания на встревоженные взгляды своих хёнов, младший вышел из офиса, твёрдым шагом направляясь в сторону допросной. Его движения были стремительными и лёгкими. В коридорах отдела стояла тишина, которую нарушал лишь звук его шагов — глухой, отрывистый, точно отмеряющий оставшееся до чего-то неизбежного время. На нём была серая, растянутая футболка, бесформенная и потертая, как воспоминания о днях, проведённых в стенах Академии. Она свободно висела на худощавом теле омеги, укрывая его фигуру, словно защитный панцирь. В ней была история, запах прошлого, остатки воспоминаний, которые Чонгук собирался использовать как оружие. Он надел её не случайно. Гук знал, что Минхёк узнает эту вещь с первого взгляда. Он видел её на старых снимках, найденных в доме альфы, среди вороха воспоминаний, с которыми Мин так и не смог расстаться. Фотографии, на которых Чонгук щеголял в этой же футболке, в тот момент, когда их судьбы ещё не переплелись в узел лжи, боли и смерти. Дверь допросной возвышалась в конце коридора, тяжёлая и мрачная, как вход в склеп. Она казалась холодной и отталкивающей, будто сама по себе была олицетворением правды, которую никто не хотел слышать. Блондин остановился перед ней на мгновение, вслушиваясь в свои мысли. Внутри было тихо, слишком тихо. Он толкнул дверь, не замедляя шага, и зашёл внутрь. Помещение встретило его холодным светом люминесцентных ламп, под которыми всё выглядело серым, безжизненным, как на старых фотографиях. В воздухе стоял запах дешёвого дезинфицирующего средства и отчаяния, въевшегося в стены за годы допросов. Минхёк уже ждал его. Альфа сидел за металлическим столом, сцепив пальцы в замок. Его лицо оставалось непроницаемым, но глаза были насторожёнными, цепкими, как у зверя, загнанного в угол. Он внимательно посмотрел на Чонгука, и его взгляд замер на футболке. Всего на секунду в глазах промелькнуло что-то похожее на воспоминание, тень прошлого, но выражение лица осталось каменным. — Давно не виделись, Мин Минхёк, — голос Гука прозвучал мягко, почти ласково, но в этой мягкости был яд. Он не присел, продолжая стоять у двери, смотря на альфу сверху вниз. Минхёк поднял глаза, его губы дрогнули в полуулыбке, но в ней не было тепла. — Ты специально надел её? — произнёс он наконец, его голос был хриплым — он не разговаривал все эти дни. — Ты о чём? — недоуменно спросил омега. — Тебя беспокоит что она такая старая? Прости, мне просто в ней удобно. — невозмутимо садится напротив, доставая блокнот из заднего кармана джинс. — Ты знаешь, о чём я, Чонгук, — голос Минхёка прозвучал глухо, почти шёпотом. Он не пытался скрыть дрожь в голосе. Он устал притворяться. — Ты прекрасно знаешь. Смотрит забвенно, одичало. Налюбоваться им не может. Гук же сдерживает внезапный порыв сбежать, сорваться в комнату, что скрыта за протяжным зеркалом на стене, повиснуть на шее своего альфы, и укрыться от всего этого. С усилием, но сдерживает. — А ты знаешь зачем я сюда пришёл, Минхёк, я не сомневаюсь — смотрит на альфу выжидающе. Будто у них действительно незатейливый диалог, а не допрос. — Ты пришёл из-за Хёншика, — наконец произнёс он, и голос его прозвучал хрипло, как шёпот мертвеца. Он попытался придать голосу уверенности, но слова застряли в горле, выходя отрывистыми, ломкими. — Ты винишь меня в его смерти. — Я пришёл к тебе, Хёк-а, — прерывает омега, и ловит очумелый взгляд Мина. — Но ты зол на меня, я ощущаю твои кислые феромоны, я вижу как ты кривишь свои губы… Чонгук склонил голову набок, его губы дрогнули в усмешке, холодной, лишённой радости. — А разве я не прав? — в его голосе не было ни злости, ни ярости. Только холодное, бесстрастное любопытство. — Давай начнем сначала, зачем ты сталкерил меня, Минхёк? Альфа не ответил сразу. Он сидел неподвижно, словно мраморная статуя, но в его глазах пылал огонь, дикий, болезненный, одержимый. Его взгляд медленно скользнул по фигуре омеги, начиная с кончиков ботинок, поднимаясь выше, вдоль стройных ног, свободной футболки, которая почти скрывала хрупкую фигуру, до безразличного лица с холодными, мёртвыми глазами. Он смотрел на него, как смотрят на нечто запретное, опасное, но невероятно притягательное. В этом взгляде было нечто большее, чем просто интерес или восхищение. Это было одержимое желание, мучительное в своей безысходности. Минхёк смотрел на Чонгука так, будто тот был одновременно его мечтой и проклятием. — Ты видел, да? — голос альфы прозвучал тихо, почти ласково, но в этой мягкости было что-то страшное, болезненно-искреннее. Его губы дрогнули в слабой полуулыбке, которая так и не стала улыбкой. — Тебя же впечатлила эта комната? — Скажем так, я удивлен. Не сказать что это меня как-то впечатлило… — якобы скучающе протянул омега. — Правда, я не совсем понимаю, почему именно Я? — Я рад что меня допрашиваешь ты, Чонгук — блаженно оглядывал его альфа, игнорируя предыдущий вопрос. У Чонгука заиграли желваки. Он почувствовал, как по венам разливается холодное раздражение. Хорошо. Будем играть по-другому. — Ты втерся в доверие Хёншика, чтобы подобраться ко мне, да? — омега намеренно смягчил тон, сделав голос чуть ниже, почти доверительным. Ему нужно было подкрасться ближе, не спугнуть. Вытащить из Минхёка правду, прежде чем тот снова спрячется за ухмылками и извращёнными играми. Альфа перестал улыбаться. Губы его дрогнули, глаза сузились, превращая взгляд в узкие щёлки. Он был похож на человека, которого вдруг застали врасплох, но тот быстро взял себя в руки. Лёгкая напряжённость пробежала по его челюсти, и он лениво провёл языком по пересохшим губам. — Какое это теперь имеет значение, м? — его голос прозвучал почти устало, но в этой усталости было что-то хищное, словно зверь в клетке, изучающий каждого, кто приблизился слишком близко. — Он всё равно уже мёртв. Чонгук ощутил, как внутри что-то дёрнулось. Может, это оно? Может, именно здесь Минхёк сорвётся? Он медленно, не спеша, придвинулся ближе, стул заскрипел, разрезая напряжённую тишину, и теперь они сидели почти вплотную. Его тёмные глаза впились в лицо альфы, изучая каждую реакцию. — Скажи честно, Минхёк-а, — его голос стал низким, почти ласковым, но в этой мягкости ощущался стальной стержень, готовый пробить любую броню. — Он был тебе небезразличен, ведь так? Минхёк смотрел прямо перед собой, не двигаясь. В его глазах не было ни печали, ни вины, только лёгкая тень скуки, будто этот допрос уже начал его утомлять. Затем он медленно повернул голову, его губы растянулись в блеклой ухмылке. — Небезразличен? — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Забавно. Ты правда считаешь, что я способен на такие чувства? Чонгук не отводил взгляда. Он видел, как Мин играет, как тянет время, надеясь, что омега потеряет терпение и свернёт с верного пути. Но нет. Он не сдастся. — Это был твой способ приблизиться ко мне? — продолжил Чонгук, не отрывая взгляда от его лица. — Ты использовал Хёншика, зная, что он мой друг? Ты водил его за нос, игрался им, кормил ложью, а когда он стал ненужен, просто… списал его, как отработанный материал? На этот раз Минхёк не улыбнулся. Он медленно выдохнул, затем провёл пальцами по столу, изучая прохладный металл, будто раздумывал, стоит ли отвечать. Глаза его блеснули чем-то мимолётным, похожим на раздражение, но он быстро скрыл его. — Ты сам всё прекрасно знаешь, — наконец произнёс он. — Так зачем все эти вопросы, а? Ты хочешь услышать, что я его убил? Что я отрубил его голову и смотрел, как угасает свет в его глазах? Или, может, ты надеешься, что я заплачу, раскаюсь, сделаю твой чёртов допрос легче? Чон молчал. В его груди нарастала тяжесть. Минхёк не выглядел раскаявшимся. Он не выглядел даже обеспокоенным. — Я хочу знать, связан ли ты с Пересмешником, — холодно сказал он, отсекая любые пути к уходу от ответа. — Ты знаешь, кто это. Ты знаешь больше, чем говоришь. И я узнаю, какая у тебя с ним связь, Мин. Неожиданно, альфа засмеялся. Тихо, хрипло, почти по-доброму, но в этом смехе не было ничего человеческого. — Ты, правда, думаешь, что сможешь разобраться в этом, Гуки? — его голос был мягким, почти дружеским. — Думаешь, если я якобы связан с Пересмешником, ты сможешь меня сломать? Выбить из меня правду? Или… — он наклонился ближе, так, что их лица оказались почти в опасной близости, — …ты боишься, что ответ тебе не понравится? Чонгук не отвёл глаз. Он чувствовал этот момент, чувствовал, как воздух в комнате стал ещё тяжелее, давящий, вязкий. Ещё одно слово — и игра изменится. Но он был готов. — Попробуй, Хёк-а, — его голос прозвучал тихо, почти шёпотом. — Просто попробуй сказать, что тебе есть, что скрывать. — Как тебе семейная жизнь, м? — интересуется вдруг альфа вместо ответа. — Твоя метка заживает, значит и ты принял его как альфу, не так ли? «А вот и момент!» — думается омеге, что вдруг включает свою актерскую игру. Лицо его становится сокрушенным, а взгляд, что он кидает на Мина, внушает альфе какое-то ныне неизвестное чувство. Жалость и тревогу. — Не говори о том, чего не знаешь, Хёк-а — смаргивает одинокую слезу Гук, поднявшись с места, а затем бросает небрежное: — Я приду послезавтра, надеюсь что смогу услышать от тебя что-то полезное.       Как только Чонгук вышел из допросной, его начало трясти. В груди гудело, будто он только что выбежал из горящего здания, а в висках отдавался пульс, с каждой секундой наращивая темп. Гулкие шаги по коридору отдавались в ушах болезненным эхом, мир вокруг сжимался, казался слишком тесным, слишком ярким, слишком резким. Он чувствовал, что ещё немного — и его вырвет прямо здесь, у всех на глазах. Стремительно направляясь в сторону уборной, он не заметил, как врезался во что-то твёрдое. Нет, не во что-то. В кого-то. Тело отбросило назад, запахло чем-то знакомым, древесным, терпким — запахом лесной хвои, смешанной с чем-то тёплым, успокаивающим. Родным. Чонгук моргнул, а в следующее мгновение его уже удерживали крепкие руки, прочно прижимая к себе, будто опасаясь, что он вот-вот рассыплется на части. — Клубничка, — голос был низким, мягким, как бархатная ткань, проведённая по коже. — Дыши. Всё хорошо. Тэхён. Чонгук с силой зажмурился, вдыхая его аромат, цепляясь за реальность, как утопающий за спасательный круг. Тэ крепче сжал его в объятиях, пальцы медленно скользили по спине, поглаживая, успокаивая, якоря его здесь, в этом моменте, не давая утонуть в панике. — Я думал, что ещё чуть-чуть, и ты его сломаешь, — хрипло шепнул альфа ему в ухо, его дыхание обожгло кожу, и от этого Чонгука пробрало до самых костей. По спине прошла волна мурашек, заставляя дыхание сбиться, но не от страха. Омега шумно выдохнул, чуть покачал головой, пытаясь собраться. — А я думал, что откинусь от ужаса, — признался он, голос дрогнул, но Тэхён этого не заметил, или сделал вид, что не заметил. — Но не откинулся же, — брюнет чуть отстранился, заглядывая в глаза омеги, в которых ещё плясали остатки шока. — Ты справился. Я видел, как он дернулся, как его взгляд метнулся в сторону, когда ты начал давить. Мин почти раскололся. Блондин сжал пальцы в кулаки, остатки адреналина всё ещё жгли вены, но он чувствовал, что контроль возвращается. — Почти — не считается, — тихо сказал он, качая головой. — Мне нужно больше. Мне нужна правда. Мне придётся прикинуться будто он меня привлек. Ким изучающе посмотрел на него, его взгляд был мягким, но внимательным. Он знал, как важно для Чонгука докопаться до сути, но знал и другое: если тот погрузится в эту бездну слишком глубоко, выбраться будет почти невозможно. — Ты сам видел, — продолжил омега, голос становился твёрже с каждым словом. — Он играл со мной. Вёл себя так, будто ничего не значит, только я имею значение. Но в какой-то момент он поменялся. Это было мгновение, но я заметил. Он наверняка знает или догадывается, кто скрывается под личиной Пересмешника. И что более вероятно… Он сам часть этой чёртовой игры. Тэхён нахмурился, его пальцы сильнее сжали плечи Чонгука. — Тогда давай его дожмём. Омега вдруг улыбнулся. Тошнота и страх отступили, на душе появилось ощущение спокойствия. Альфа всегда может успокоить трепещущее сердце Гука, и осознание этого факта, безусловно отдавалось теплом в грудной клетке. — Отвезти тебя домой, солнце? — участливо произнёс Тэхён, внимательно вглядываясь в его глаза, те самые, серые, как осеннее утро перед бурей. — Я хочу остаться, — почти капризно пробормотал Чонгук, позволив напряжению схлынуть, расползаясь по венам тёплой волной усталости. — Целую неделю без дела проторчал, а тут хоть руки приложить можно. Ким усмехнулся, уголки губ дрогнули в тени снисходительной, но тёплой улыбки. Он протянул руку, небрежно растрепав светлые волосы омеги, словно тот был ребёнком, которому позволили немного поныть, прежде чем вернуть его к реальности. — Ты мелкая язва, милый, — пробормотал он, качая головой, но в голосе не было ни капли раздражения. — Ладно, пошли в офис. Поможешь разгребать всякую рутину, если так горишь желанием. Младший недовольно фыркнул, но спорить не стал. Вместо этого он потянулся, расправляя затёкшие плечи, и сделал глубокий вдох, словно пытаясь очистить лёгкие от липкого послевкусия допроса. Коридор отдела встретил их привычной суматошной атмосферой: где-то в стороне ругался один из оперативников, стук клавиатур сливался в монотонный гул, в воздухе висел запах кофе, бумаги и лёгкой усталости. Это было знакомо. Уютно, несмотря на всю жесткость будней. Войдя в офис, Тэхён первым делом сбросил пиджак на спинку стула и с силой провёл рукой по лицу, прогоняя накопившееся за день напряжение. Чонгук же, не мешкая, подошёл к столу, машинально пробежавшись взглядом по разбросанным папкам и раскиданным записям. Старших хёнов тут уже не было, видимо разбрелись по участку, или снова взялись за допрос Джошуа, который тоже что-то мутил. — Что у нас тут? — лениво протянул он, переворачивая лист с чьим-то неразборчивым почерком. — Всякий хлам, — отмахнулся альфа, разваливаясь в кресле. — Заявления, отчёты, пара новых ориентировок. Тебе всё равно, что именно разбирать, так что можешь взять вот это. — Он ткнул пальцем в тонкую стопку листов. Омега склонился над документами, его глаза быстро пробежались по строчкам. Обычная и стандартная, рутинная работа. Статистика, отчёты, сухие формулировки, за которыми скрывались чьи-то жизни, чьи-то сломанные судьбы. Всё это выглядело таким безликим, таким дежурным, что на мгновение Чонгук задумался — а сколько подобных бумаг прошло через этот стол? Сколько из них заканчивались не сухим «дело закрыто», а очередным неопознанным телом в морге? Он чувствовал на себе взгляд брюнета. Тот наблюдал за ним, не говоря ни слова, но Чонгук знал — он что-то выжидал. Может, искал признаки усталости. Может, надеялся, что омега сам скажет, что вдруг перегорел. Но нет. Гук поднял голову и спокойно посмотрел на него. — Я не остановлюсь, Тэхён-а. Не надейся. Ким усмехнулся, покачав головой. — Даже не думал. Внезапно, встав с кресла и небрежно поцеловав блондина в макушку, альфа направился к выходу. Его движения были привычно уверенными, но в них сквозила лёгкая усталость — день выдался длинным, и это он только начинался. — Я пошёл, малыш, — бросил он через плечо, поправляя пиджак. — Наши ждут на допросе Хон Джису. Подошлю к тебе Хо. — Удачи, капитан, — ответил Чонгук, пытаясь изобразить улыбку, но выходило как-то не очень. Омега привык к постоянному обществу своего напарника, коими они были на территории участка. И это выводило его из колеи, нормально ли настолько привязываться к человеку, что потом никуда не хочешь его отпускать? Да, они пара, но в порядке ли вещей так зависеть от человека? Чонгук не знал. Он никогда не считал себя человеком, способным к привязанности. Но с Тэхёном было иначе. Без него вокруг становилось слишком тихо, слишком пусто. Ранее он никогда не встречался с кем-то, да и вообще социализация была не для него. Ему волне хватало своих двух безумных старших, угрюмого Юнги, и временами подключающегося к ним Хёншика. Горло свело судорогой, будто кто-то с силой сжал его изнутри ледяной рукой. Он заставил себя моргнуть, но этого оказалось недостаточно. Боль потери застала его мгновенно, словно нож под рёбра, и вместе с ней полились и слёзы. Он не хотел плакать, не мог. Чёрт, он же работал в отделе который занимается серийниками, он видел тела, он видел кровь, он знал, что такое смерть. Но одно дело — видеть, и совсем другое — терять. Таким и его застал вошедший Хосок: заплаканным и в слезах. — Ты чего, Куки?! — его голос прозвучал резко, срываясь на тревогу. В два шага он оказался рядом, обнял младшего, похлопывая по спине, как когда-то в детстве. — Этот ублюдок что-то тебе сделал? Минхёк? — Нет, это я сам… — хрипло выдавил младший, вжимаясь в тепло старшего брата. Хо молча держал его, покачивая из стороны в сторону, как когда-то делал их папа, а затем и папа Чимина, когда детские кошмары терзали их ночи. Только вот теперь кошмар был настоящим, и от него не проснуться. Не получалось. Старший Чон хоть и пообещал себе, что не даст увидеть своему братику смерть кого-то близкого, не учёл что судьба может быть слишком жестокой и изворотливой. Внезапно омега почувствовал, как внутри всё переворачивается. Желудок сжался, словно в тиски, а во рту появился привкус металла. Тошнота накатила резко, без предупреждения, и Чонгук, не раздумывая, сорвался с места, практически влетая в ближайшую уборную для омег. Что за… — Чёрт… — он едва успел захлопнуть за собой дверь, прежде чем тело скрутило в очередной спазм. Колени подогнулись, пальцы с силой вцепились в прохладный керамический край раковины, а по спине прошёлся липкий холодный пот. В голове шумело, пульс бился в висках глухими ударами. За дверью раздались быстрые шаги. Через секунду Хосок уже оказался внутри, его голос срывался на тревогу: — Гук?! Омега тяжело дышал, склонившись над раковиной, мир перед глазами плыл, как в тумане. Всё тело ломило, как после тяжёлой тренировки, а во рту неприятно саднило, словно он выкурил пачку сигарет натощак. — Всё нормально… — прохрипел он, но омежий голос звучал так, будто он сам в это не верил. Хосок молниеносно оказался рядом, его ладонь легла на лоб Чонгука. Тот передёрнулся от неожиданности. — Ты себя видел? — голос старшего стал резче. — Гук, ты белее бумаги! Ты вымотался? Или… — Он замолчал, изучая его лицо, но явно не мог прийти к однозначному выводу. Чонгук сжал зубы, но не ответил сразу. Всё внутри было перевёрнуто с ног на голову — тошнота, резкая слабость, этот холодный пот, казалось бы, ничего особенного, просто стресс, недосып, нервы. Только вот в глубине сознания закралось странное, липкое подозрение. Нет. Мысль была настолько нелепой, что на секунду он даже перестал дышать. Это невозможно. Это просто не может быть! — Гук-а? — Хосок слегка встряхнул его за плечо, возвращая в реальность. И в следующую секунду мир провалился в темноту. Гулкий стук, и его тело рухнуло на кафельный пол, безжизненно обмякнув. Последнее, что он услышал перед тем, как сознание отключилось, был крик альфы.       Блондин проснулся от тепла сильных и ласковых рук, что неторопливо поглаживали его щёки. Запах хвои, с оттенками можжевельника приводил его в чувство, освежая и наконец выводя из забвения. Открыв свои серые, омега столкнулся с взволнованным взглядом зелёных, взмокших глаз. Не выдержав, альфа выдохнул: — Клубничка, ты так меня напугал… И приблизившись к любимому, такому родному лицу, целует, целует, целует. Искусанные за последние пару часов альфьий губы, проходятся влажными поцелуями по аккуратному, чуть округлому носу, по оленьим, таким большим сейчас глазам, а затем не обделяют и лоб. Чонгук инстинктивно закрывает глаза, и подаётся вперед, по привычке ловя каждую ласку старшего, но всё ещё не понимает что происходит. Веки тяжёлые, словно отлитые из свинца, но он не может позволить себе снова провалиться в забытье, у него было слишком много вопросов, которые хотелось задать капитану. — Тэ, что случилось? — голос хрипит, словно его горло только что обожгли изнутри. — Почему я в больнице?.. Тэхён отвечает ему не сразу. Вместо этого он берёт со столика стакан воды, аккуратно подносит его к губам младшего. Тёплые пальцы мягко поддерживают его за затылок, помогая сделать пару глотков. Вода холодная, но достаточно приятная. Она словно смывает с языка горечь, наполняя рот чистотой и свежестью. — Я помню как отключился в туалете, а Хо выглядел таким напуганным — пробормотал Чонгук. — Гук-а, ты беременный, — перебивает своего любимого брюнет, окончательно вводя Чона в вступор. — В тот раз у нас с тобой всё-таки получилось… — Тэхён даже и не пытается скрыть свою радость, что скатывается крупными капельками по щекам, и растягивается в квадратной, но такой искренней улыбке. Чонгук смотрит на него, не мигая. Он слышит эти слова, но они не находят отклика в его сознании. Они просто висят в воздухе, как нечто нереальное, нечто невозможное. — Ты… — младший сглатывает, но во рту снова все пересохло. Его пальцы сжимаются в кулак, ногти впиваются в ладони. — Ты уверен? — Врач сказал, — альфа хрипло смеётся, утирая мокрые щеки ладонью. — Я бы не стал в это верить, если бы сам не услышал. Чонгук открывает рот, но слова застревают в горле. Он не знает, что сказать. Он не знает, как это принять. Беременный. Он. Омега, который даже представить не мог, что это случится с ним. Гук не дышит. Просто смотрит на Тэхёна, чувствуя, как в груди медленно поднимается волна паники. Чон задыхается. Воздух вокруг кажется плотным, липким, будто сгущённым в тёмную субстанцию, не пропускающую кислород. Всё внутри него сжалось до состояния натянутой струны, готовой лопнуть в любой момент. Сердце бьётся так быстро, что его гул отдаётся в висках болезненной пульсацией. — Тише, малыш, дыши, — голос Тэхёна пробивается сквозь панику, будто сквозь грохот далёкой грозы. Тихий, но настойчивый. Уверенный. Он не приказывает, не давит — ведёт. Альфа медленно вдыхает, демонстрируя, как это делать: глубокий вдох, задержка, плавный выдох. Чонгук невольно ловит этот ритм. Вдох. Задержка. Выдох. Повторить. Руки дрожат, но он слушается. Старается. Пытается хотя бы на секунду удержаться в этой реальности, не позволить панике снова засосать его в бездну. — Всё хорошо, — Ким наклоняется ближе, его голос звучит мягко, но твёрдо. — Я рядом, слышишь? Он берёт ладони омеги в свои, сжимает, тёпло, крепко. Он не даёт ему улететь в эту пугающую пустоту, не даёт страху взять верх. На каком-то инстинктивном уровне, альфа понимает причину паники своей пары. Младший судорожно вздыхает, чувствует, как пальцы альфы чуть сильнее сжимаются, пытаясь сфокусировать его внимание в настоящем, в происходящем сейчас. Ему нужно время, чтобы осознать. Чтобы впустить в себя эти слова, эти мысли, этот новый, ошеломляющий факт. Чонгук не знает, что ответить, что сказать. Он просто смотрит, наблюдает, ловит этот момент, когда Тэхён вдруг наклоняется и медленно, осторожно касается губами его лба. Омега вдруг моргает. И будто только лишь теперь понимает, насколько сильно его любят. — Я… — голос садится, слова не находят выхода. Тэ и не требует их. Он просто прикладывает ладонь к его пока еще плоскому, омежьему животу. Блондин вздрагивает, а потом чувствует, как в груди поднимается нечто необъяснимое. Это больше, чем страх. Нечто куда больше, чем тревога. Это радость. Настоящая, искренняя, пронзительная. Он вдруг улыбается во все тридцать два, смотрит на своего мужчину, на этого безумца, который сейчас кажется самым счастливым человеком на планете, и вдруг понимает: он тоже счастлив. Он носит в себе их ребёнка. И этот факт переворачивает весь привычный его мир. Sirens — Ludwig Göransson       Хон Джису всегда говорили «твой длинный язык и наглость станут твоей погибелью». Но амбициозному, целеустремленному омеге, не было дела до каких-то там ценностей и морали. Он всегда шёл по головам, вгрызаясь в глотку всех своих соперников журналюг, таких же наглых, ушлых людишек как и он сам. Ему не было дела до судеб людей, о которых он писал статьи, посвящал скандальные сводки и раскрывал грязные или не очень секреты, приукрашенные клеветой. Он никогда не задумывался о карме, воле божьей, о бумеранге. А стоило бы, теперь уже нехотя осознаёт Джошуа, сидя в камере обезьянника, уставший от ежедневных допросов с пристрастием, которые ему устраивают следователи первого, сраного отдела участка Каннам-гу. Омега сидел, привалившись спиной к холодной металлической стенке камеры, и смотрел в пустоту. Он перестал считать дни, давно потерял счёт часам. Допросы превратились в рутину, и, несмотря на то, что его били не кулаками, а вопросами, с каждым новым заходом следователей он чувствовал, как силы покидают его. Потолочный свет мерцал с неприятным, раздражающим жужжанием, давая понять, что даже техника здесь давно доживает свой век. Где-то в коридоре раздавались голоса, звяканье ключей, щелчки замков. Джису казалось, что звуки доносились словно сквозь вату, как будто он находился по ту сторону реальности. "— Сегодня всё закончится" , — сказал ему Пак Чимин несколькими часами ранее. Этот сладкоголосый гадёныш стоял напротив него, сложив руки на груди, и усмехался так, будто всё уже давно решено. В глазах плясало удовлетворение, в голосе — уверенность, которой Джису уверен, позавидовал бы сам дьявол. Он нервно сглотнул, ловя себя на том, что его ладони холодные и липкие. Отвращение к себе поднялось внутри волной, но не такой мощной, как страх, который зарождался где-то в груди и потихоньку разливался по венам. Он не боялся следователей, не боялся тюрьмы — он всегда считал, что выйдет сухим из воды, как и раньше. Но сейчас… Сейчас внутри всё сжималось в ледяной ком. В коридоре внезапно замигал свет. Тусклые лампы с шипением вспыхнули, затем погасли, а после вновь ожили, создавая тревожный эффект стробоскопа. В узком пространстве полицейского участка начало нарастать напряжение. Джису сглотнул, чувствуя, как по коже пробегает неприятная дрожь. Тишина. Слишком громкая. Слишком ненормальная. Как перед бурей. Из тени выскользнула фигура. Довольно высокий мужчина, облачённый в простую чёрную одежду, плавно шагнул из мрака. Маска закрывала его лицо, и в свете мерцающих ламп она казалась безликой, гладкой, будто сам воздух вокруг неё искажал реальность. Джошуа вздрогнул. Пересмешник. — Ты ведь всегда знал, что твоя болтовня тебя погубит? Да и дел вы натворили с Минхёком, м? — голос незнакомца был низким, размеренным, почти ласковым. — Ты… Вы про что? — голос омеги сорвался, стал жалким, хриплым. — Ты всё ещё думаешь, что твой сумасшедший Минхёк придёт тебе на помощь? — в ответ раздался тихий смех, похожий на шелест тонкой бумаги, рвущейся под пальцами. — Жалко. Я-то надеялся, что ты умнее. Джису сделал рывок, хотел вскочить, заорать, позвать охрану, но… Руки не слушались. Тело словно вросло в пол. Что-то липкое и невидимое сдавило конечности, как паутина. — Сопротивляться бессмысленно. — Голос незнакомца приближался, а затем… Свет в коридоре резко погас. Осталась только темнота. Джису задышал чаще, быстро оглядываясь, но вокруг — ничего. Ни единого звука, кроме стука собственного сердца, бешено колотящегося в груди. Паника всколыхнулась внутри него, как ядовитый туман. — Давай поиграем, Джису. Шаг. Где-то совсем рядом. Чёрт. Чёрт. Чёрт! — Ты ведь любил разоблачения, не так ли? Копаться в грязном белье других? Выворачивать чужие жизни наизнанку? — Незнакомец продолжал говорить, теперь прямо у него за спиной. Хон замер, даже не смея повернуть голову. Где охрана? Где эти чёртовы копы? Они ведь должны быть здесь! — Как думаешь… — голос стал медленнее, глубже, почти нежным. — Что чувствовали те, чьи жизни ты разрушил? Вдруг что-то холодное коснулось его шеи. Металл. Лезвие? — Ты забирал у людей всё. Но, знаешь, в чём разница между нами, Джису? Мужчина в маске наклонился ближе, его дыхание обожгло кожу журналиста. — Мне даже не придётся тебя убивать руками, ты настолько труслив, что сам и сдохнешь от страха. Джису захрипел, пытаясь вырваться от окутавших его невидимых рук, что прутьями обвили его всего, но мир вдруг… заглох. Его сознание оборвалось, будто кто-то вырвал страницу из книги его жизни. Когда свет в коридоре снова вспыхнул, в камере уже лежал лишь его хладный труп. Дверь камеры была заперта, преступник не оставил после себя никаких следов. Следующим утром, заголовки таблоидов и газет будут пестреть ещё одной ужасной новостью: «Подозреваемый в соучастии по делу Пересмешника, Хон Джису был найден в своей камере. Предварительным диагнозом является сердечный приступ. Тело было обнаружено сотрудниками полицейского участка Каннам, без каких-либо признаков насильственной смерти.»