«С безумием не торгуются — его принимают или сгорают в нём».
Max Richter — "On The Nature Of Daylight"
— Я этого крольчонка с двенадцати лет растил! И вот как он нам отплатил! Крёстными хочет сделать Кимов! — негодовал Чимин, яростно размахивая руками. — Нет, я конечно сонбэннима уважаю, а Сокджинни хёна люблю, но как Гуки мог так с нами поступить, Хоби-я!
Рыжеволосый альфа рядом устало выдохнул — в тысячный, кажется, за последний час раз. Его походка оставалась невозмутимой, но взгляд был чуть усталым, почти скучающим.
— Нини, — произнёс он, наконец, спокойно, используя прозвище, что сам же дал Чимину в детстве. Давным-давно, когда тот ещё обижался на слово «пухлый» от их однокашников и ел клубнику только по чётным дням. — У них будет трое детей. Ты по-любому будешь крестным одного из щенков, успокойся.
Шатен засопел. Не ответил, что уже было прогрессом. Они шли вниз по лестнице, к нулевому уровню — туда, где находились камеры временного содержания. Сбой на линии наблюдения беспокоил Тэхёна, а значит, проверить нужно было
лично.
Спускаясь по бетонным ступенькам,
братья напарники вдруг остановились — внизу не было света. Хосок едва заметно замедлил шаг. В его движениях появилось напряжение, словно тело инстинктивно уловило опасность ещё до того, как разум осознал, в чём дело. Он кивнул Чимину, а тот кивнул в ответ и без лишних слов снял защёлку с кобуры. Стало не до недовольств по поводу крестин будущих племянников.
Постового охранника не было на месте, что еще больше усугубило нарастающее напряжение.
— Постовой где? — прошептал Чимин, но никто ему не ответил.
Хосок рванул вперёд первым, двигаясь по наитию. Его плечо ударилось о край дверного косяка, но он не остановился, лишь крепче сжал рукоять пистолета, врываясь в камеру №3.
Пак был всего на полшага позади. Оба влетели внутрь камеры, а затем застыли в немом ужасе.
Тело Мин Минхёка, что сидел на бетонном полу, в позе жуткого полусидения, будто он в последний миг пытался оттолкнуться от чего-то... или от кого-то. Его глаза широко раскрыты, замерли в выражении ужаса и боли, а горло... Его просто не было.
Глотка была вырвана, прогрызена, не перерезана ножом, не прострелена — а именно прогрызена, будто убийца — не человек, а зверь. От тела тянулись липкие ошмётки мяса, обрывки кожи, валяясь багряными кусками на полу.
В полутьме было видно плотоядную улыбку Кан Мёну. Альфа сидел, как будто в трансе, облокотившись спиной на стену. Его некогда безупречная форма залита кровью, подбородок, щеки, губы — в алых разводах, а между зубов — застрявшие куски плоти. Его рот растянут в широкую, безумную улыбку, от которой Хосока передёрнуло.
— Блядь, — прошептал он. — Он сожрал его!
Он посмотрел на Чимина и медленно провёл языком по зубам, слизывая остатки крови.
— Он всё время шумел... Плакал, звал его... звал Пака. Как ребёнок. Но теперь он наконец молчит.
Кан рассмеялся, хрипло, срываясь на икоту:
— Я сделал то, что вы не смогли. Освободил невинного!
Хо чуть подался вперёд, инстинктивно заслоняя собой Чимина.
— Приём, это я, Чон, как слышно? — скомандовал он, уже в рацию. — Срочно, подмога, уровень тревоги один! Камера номер три! Повторяю — труп, подозреваемый жив, но... чёрт, он не в себе!
— Ты ведь понимаешь, — вдруг заговорил Мёну, глядя прямо на Хосока, — что это не конец? Я и до братца твоего доберусь, детектив!
И снова — улыбка, расползающаяся на лице, где ещё секунду назад блестели следы чьей-то плоти.
Кондиционер в гостиной работал из последних сил, выдувая едва живое дыхание прохлады, но окна всё равно приоткрыли — Тэ вычитал в интернете, что так полезнее для обновления воздуха, чертова курица наседка.
На столе перед диваном лежали фотографии, планшеты, папки с подписями и распечатки показаний. В углу комнаты что-то тихо играло в колонке, то было чем-то задушевным и иностранным, кажется любимый Чонгуком Бруно Марс.
— Всё еще не вериться в то, как искусно он все это провернул, — почти шёпотом сказал Намджун. — Даже если у него была мания, даже если он поклонялся образу. Мы не говорим о психозе — мы говорим о четкой структуре, может он и псих, но он явно делал это осознанно. Скрываться прямо под носом полиции...
— Это будто культ какой-то, — пробормотал Тэ, не отрывая взгляда от листа. — Символика, повторы на телах жертвы, подсказки.
Очищение через жертвоприношение. Слишком похоже на какой-то шаблон, чтобы быть чем-то случайным.
На противоположной стороне комнаты, сидя в кресле и согнувшись вперёд, Чонгук перебирал старые снимки. Он не смотрел на тело Минхёка — их было достаточно в досье. Он рассматривал другие: паспортные, архивные, школьные, фото Мина из Академии. Тот самый снимок из академии — групповой кадр их потока, из ежегодника. Минхёк там совсем молодой. Где-то в толпе стоял и сам Гук, ещё не уверенный в себе, но с идеальной осанкой и уже обзаведшийся определенной репутацией среди сокурсников.
— Никто не заслуживает такой смерти. Даже он — сказал Чонгук тихо.
Джинён, стоявший у окна с планшетом, обернулся. Вечерний свет резал тени по полу, позволяя им рассредоточиться по гостиной.
— Мне кажется что он всё продумал заранее, вы знали что в детстве, наш охранник состоял на учете в психбольнице? Он скрывал данный факт своей жизни при поступлении в универ, но недавно, Кан снова подал заявку на становление на учёт.
— И... что это даёт ему? — Хосок приподнял бровь, явно не улавливая сути. Его голос прозвучал искренне недоумённо, а взгляд наткнулся на раздраженное лицо Ён-и.
— Серьёзно? — буркнул Чимин, закатывая глаза, но ответить вместо него взялся Юнги, не меняя позиции в углу:
— Если у него будет официально подтверждённая психиатрическая история, то… — он стиснул зубы. — Дело посыплется. Его признают невменяемым, и всё — никакого пожизненного. Максимум — лечебница. И то, если прокуроры вообще рискнут поднимать дело против "больного".
— Ты вообще в академии учился, нет? — кинул Чим снова в сторону Хосока уже с явным раздражением. — Или всё внимание ушло на бицепсы?
— Эй, — Хо цокнул языком, — у меня были отличные оценки!
— То есть, — начал Намджун, снимая очки и протирая их краем футболки, — он просчитал даже путь отхода. Психиатрическую экспертизу как страховку. Вот это, блядь, уровень.
— Псих с мозгами, — мрачно отозвался Юнги, засовывая руки в карманы. — Самая опасная категория. — Ши Ын, что стоял тогда на посту, до сих пор лежит в коме! Этот придурок его хорошенько так приложил! — негодовал Мин. — Да его только за это можно в тюрьму упечь, не говоря уже о многолетней серии убийств!
— Если мы сможем предугадать, что он планировал дальше — возможно, найдём остатки доказательств. Или... его следующую цель — произнес Тэхён, перекладывая распечатки.
Чим уселся на подлокотник дивана, тяжело выдохнув.
— Да кому он теперь нужен? Он уже всё показал. Свою вонючую мессию он завершил. А дальше — что? Новый цикл? Мёну хоть и жуткий, но он не бог. Убивать будучи помещенным под круглосуточную охрану, сидя в карцере у него не получится.
— Новый цикл возможен, — мрачно ответил Намджун. — Если он верит в какую-то символику, он может считать, что должен завершить «жертвоприношение». — Всегда есть шанс на какую-то лазейку, Минни.
— Я предлагаю обшарить его квартиру, — переводит внимание на себя Сокджин. — А также дом его отца и отчима в Пусане.
— Думаешь, он настолько туп, чтобы хранить что-то у себя? — спросил Юнги, не отводя взгляда от окна.
— Думаю, он высокомерен, — парировал Джин. — Все эти увечья что были на телах жертв, говорят об одном, он слишком самоуверен. Если Кан считал себя пророком — он мог оставить «Евангелие».
— Сынни! Я хочу мороженое! — снова, уже с явной трагедией в голосе, протянул Чонгук, сверкая глазами как побитый щенок, но при этом глядя на Сынмина глазами кота из шрека.
Так как Тэ и остальные ребята, уже который месяц были по уши в
дерьме делах — в прямом смысле: копались в показаниях, следственных записях и попытках найти ту самую улику, которая размажет в пух и прах легенду Кан Мёну о «невменяемом мессианстве» — Гук оставался дома. Или, как он это называл, «на домашнем аресте с эстетически приятным, но капризным блюстителем порядка». С момента задержания Кана прошло уже три с половиной месяца. Теперь за окном был ноябрь, и за это время его живот стал по-настоящему заметным: тройня, двое будущих альф и один маленький омежка, росла без малейших намерений вести себя скромно. Живот ходил ходуном!
Сынмин, его временный «смотрящий», ходил по квартире босиком, в застиранной футболке с надписью
"whatever, I’m tired" и с чашкой зелёного чая в руках, будто слился с этим пространством — спокойный, рациональный, читающий что-то сложно-умное и всегда на шаг впереди по части моральных приёмов.
Чонгук же, наоборот, сгорал. От скуки, от безделья и от невозможности выйти «в люди» хотя бы за ведерком шоколадного мороженого. И, судя по всему, от лёгкой простуды, которую Ким Сынмин взял под свою личную опеку.
— Вы простудились, господин Ким, а потому я не могу дать вам мороженого. Поймите уже и успокойтесь, — строго отчеканил Сынмин, не отрываясь от страницы книги, которую ему рекомендовал этот неугомонный омега, и даже не моргнул.
— Но ты же сказал, что витамины надо получать из еды! — тут же парировал Чон, вскинув указательный палец. — А мороженое... это же молочные продукты, там кальций, а кальций — это...
— Это не аргумент, — прервал бета. — Это очередная попытка манипуляции.
— Ах ты ж, книжный вампир, — пробурчал омега, плюхаясь на диван. — Я с тобой, между прочим, время провожу, развлекаю, даю смысл твоим дням...
—
Ты?
Меня? Развлекаешь? — Сынмин оторвал взгляд от книги, смерив омегу взглядом. — Напомню, простудился ты, потому что решил пощеголять под ноябрьским ливнем, как в клипе из 2000-х, а потом благополучно свалился спать, даже не прогревшись!
Блондин молча дёрнул плечом, словно хотел возразить, но передумал. Лишь сильнее сжал губы, а взгляд метнулся к морозильнику — как будто он мог призвать мороженое силой мысли.
На самом деле, омега действительно не думал, что простудится. Видимо, на фоне беременности тройней его иммунитет решил дать слабину. Не то чтобы он жаловался — в целом, детям ничего не угрожало. Личный врач семьи Ким, господин Ли Шань, делал для этого всё возможное: регулярные осмотры, бесконечные списки запрещённых продуктов, витамины по расписанию. А парнишке оставалось лишь следовать указаниям господина Ли, Тэхёна и Сынмина.
И если с врачом всё было просто — он приходил, проверял, говорил, что делать, то с Тэ и Сынни было сложнее. Тэхён как узнал что его муж простыл, так и порывался бросить все дела и взять отпуск без содержания, но Намджун и все остальные, на пару с самим Чонгуком, уговорили того не делать этого.
Альфа мог звонить каждые пол часа с напоминанием "пить по больше жидкости" или "вкусненько покушать", будто Гук и так не делал этого. Когда ему удавалось приехать домой, даже если на несколько часов, то мужчина вел себя как курица наседка. А Сынмин, этот вездесущий надзиратель в мятой футболке, стоял на страже каждую секунду, не давая ему и шага ступить мимо правил.
Впрочем, мороженое же не преступление. Или всё-таки преступление? Гук вздохнул.
Он понимал, что сейчас для него главное — не встревожить капитана лишними заботами. Тот и так по уши в деле Пересмешника, в этих бесконечных досье и записях. Интересно, он сейчас сидит с тем своим сосредоточенным лицом? Листает бумаги, щурится, ругается на ребят? От этой мысли Гук невольно улыбнулся. Но эта улыбка тут же сменилась лёгким уколом тревоги. Кан Мёну ещё не осудили а значит, дело пока еще не закончено. И пока Тэ с командой не найдут способ опровергнуть его невменяемость, версию с которой уже выдвинул адвокат Кана, это всё будет висеть над ними как туча перед грозой.
Но Гук действительно попытался не загружать себя хлопотами полицейского участка, он официально в декретном отпуске, даже не смотря на то, что был еще на шестом месяце беременности. Формально он должен был отдыхать, набирать силы, «напитываться положительными эмоциями» (цитата господина Ли Шаня), а не думать о преступниках.
К Чонгуку частенько заглядывали родители Тэхёна. Чонсу постоянно привозил с собой тройные комплекты одежды для детей, а господин До гору игрушек. Последнее особенно умиляло и старшего, и младшего омегу. Кто бы мог подумать, что серьёзный альфа и строгий бизнесмен Ким Донхва, привыкший обсуждать многомиллионные сделки с каменным лицом, превратится в сентиментального деда, как только узнает о беременности своего зятя? Он мог стоять у кроваток, которые Гук и Тэ только собирались собрать, и рассуждать о важности правильного освещения в детской, как будто это была очередная презентация нового проекта.
В такие моменты Чон и правда чувствовал себя защищённым. Хоть он и ворчал о лишнем внимании, в глубине души знал: за его спиной целая армия, готовая встать между ним и любыми проблемами.
Похоже, он слишком сильно нахмурился, задумавшись о своём, потому что Сынмин, заметив это, тут же отложил книгу и подошёл ближе.
— Господин, я вас обидел? — бета выглядел искренне встревоженным. — Ну ладно, хотите, я прямо сейчас принесу вам ваше любимое шоколадное мороженое? Только, пожалуйста, не грустите!
Ох уж этот Чонгук! С таким набором капризов он точно сведёт бедного Сынмина в могилу. И ведь сделает это с самой невинной улыбкой на лице.
— Забудь, Сынни, — махнул рукой омега, направляясь в свою комнату.
Как бы он не старался загрузить свою блондинистую голову мыслями об отцовстве и детях, где-то между думами о колясках и игрушках вдруг появлялись другие образы, чёрно-белые, зазубренные, как старая пленка, и он не успевал их остановить.
Всё началось с одной, казалось бы, безобидной фразы Тэхёна по телефону: «Он мог всё это спланировать, чтобы выманить жертву». Эти слова разрезали спокойные дни омежки, как раскаленный нож. Чонгуку даже показалось, что на секунду воздух в комнате стал гуще, а где-то вдалеке он услышал тот самый звук — глухой хлопок двери. И вот уже не ноябрьский вид за окном, не привычный запах жасминового чая в руках Сынмина, а темнота, тяжёлая и живая, чужие руки, грубые, сжимают его, запах пота и железа, смех, хриплый, низкий, будто царапающий изнутри. Он снова пятилетний ребёнок, дрожащий от ужаса, в комнате, где на полу слишком много крови. Он помнит, как хотел закричать, но этот крик застрял в его горле.
Его тогда похитили. Родителей пытали а затем, убили прямо у него на глазах. И если бы дверь не распахнулась с такой силой, что ударила о стену, если бы в проёме не возник высокий альфа в форме, с оружием, держащий его так, словно ему больше никогда ничего не будет угрожать — всё могло бы закончиться иначе. Это был отец Чимина. Человек, который вытащил его из ада и больше никогда не отпустил. Позже, в больнице, он и его муж приняли решение — усыновить Гука и Хосока. Так началась их новая жизнь, в которой запах крови остался только в кошмарах.
Он много лет учился держать этот ящик в голове запертым. Да так, чтобы даже сам ключ потерялся в глубине памяти. Иногда ему казалось, что всё это случилось не с ним, а с кем-то другим, каким-то мальчиком из старой, чужой истории. Но в деле Пересмешника было слишком много знакомого, может быть и не в деталях, но в том, как зло планирует каждый свой ход, как шаги выверены и холодны до безумства. Это возвращало его туда, откуда он пытался сбежать на протяжении девятнадцати лет.
Чонгук положил ладонь на свой живот, ощущая, как кто-то из троих толкнул в ответ, словно подтверждая — он здесь, он живой, и жизнь продолжается. «Нет, — подумал он, чувствуя, как крепнет внутри решимость, — мои дети никогда не узнают, о том, что значит жить в страхе». Но чем твёрже он убеждал себя в этом, тем яснее понимал: оставаться в стороне он не сможет.
Найдя свой телефон, Гук набирает номер Пак Хёнджуна, альфы что спас его в тот злополучный день. На третьем гудке щёлкнуло соединение, и в динамике раздался тёплый, чуть охрипший от радости голос:
— Сынок! Как же давно я не слышал твоего голоса, Гуки — в этих словах было столько неподдельной теплоты, что у Чонгука сжалось сердце. — Как дела? Всё хорошо? Как твой муженёк?
Он закрыл глаза, позволяя себе на мгновение просто слушать этот голос. Голос того, кто вытащил его из самого тёмного места в его жизни, кто, по сути, подарил ему второе дыхание. Сколько бы лет ни прошло, в нём по-прежнему жила та же сила и безусловная забота о своих детях.
— Всё хорошо, — выдохнул Чон-Ким, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Как ты, отец?
— Мы с папой очень скучаем по вам, — тут же отозвался пожилой альфа, и в его голосе смешались обида и лёгкий укор. — Вы так редко звоните, что я уже начинаю сомневаться, не забыли ли наши собственные дети наши номера. Но… — он слегка понизил тон, словно отодвинув трубку, чтобы покоситься куда-то в сторону, — на самом деле у нас сейчас дел невпроворот. После открытия второй точки кафе, посетителей стало хоть отбавляй.
Чонгук невольно улыбнулся, представив, как оба его отцов носятся по своему уютному кафе, которое пахнет свежеиспечёнными булочками и корицей, а на окнах мерцают лампочки гирлянд. Эта картина всегда грела ему душу. Старший омега, Пак Джебом, всегда мечтал, чтобы Хёнджун поскорее вышел на пенсию и перестал рисковать жизнью, носившись за преступниками по ночным улицам. Джебом переживал за мужа так, что иногда даже сам себе казался назойливым, но ничего не мог с собой поделать. Его любовь к Хёнджуну была слишком крепкой, чтобы равнодушно смотреть, как тот возвращается домой с порезами на руках или с синяком под глазом.
И именно поэтому он бесился, когда лет десять назад Чимин и Хосок, вдохновлённые примером Хёнджуна и своей собственной мечтой, поступили в полицейскую академию. Джебом пытался отговорить их, убеждал, что это опасно, что в жизни есть тысячи других путей, но омежка и альфа лишь упрямо сжимали челюсти и говорили, что хотят защищать людей. И потому, когда Гук однажды твёрдо сказал, что намерен пойти в полицию, Джебом лишь молча посмотрел на него долгим взглядом, в котором смешались тревога и гордость, а потом тяжело выдохнул и кивнул. Он знал — переубеждать бесполезно. Оставалось лишь принять этот выбор и быть рядом, даже если сердце сжималось от страха, ведь любовь к младшему сыну всегда перевешивала собственные опасения.
Беременный уже открыл рот, чтобы что-то ответить, но отец снова заговорил, и в его голосе появилась едва заметная серьёзность:
— Но ты всё-таки скажи, Гуки… Ты ведь не просто так позвонил, верно?
— Пап, — наконец выдохнул он, позволив себе чуть сбавить обороты и перейти на тот тихий, почти детский тон, который появлялся у него только в разговорах с Хёнджуном. — Скажи, как ты тогда смог меня найти? И как собрал улики против того ублюдка, чтобы передать их прокурорам? Я ведь тогда ничего не понимал. Просто очнулся уже у вас дома, а до этого — только темнота и… кровь.
На линии повисла пауза. Даже сквозь лёгкое потрескивание связи Гук почти ощутил, как в комнате отца стало тише, как будто он замер, пытаясь подобрать слова.
— Это была не только моя заслуга, Гуки, — наконец заговорил Хёнджун, и его голос стал глубже, как всегда, когда он вспоминал что-то слишком личное. — Тогда всё произошло слишком быстро и мы с отделом работали на пределе, почти без сна, без права на ошибку. Я знал, что каждая минута может стоить тебе жизни.
В его словах не было бравады — только сдержанная сила и усталость человека, который однажды уже прожил собственную войну.
— Улики… — он тяжело выдохнул, словно вспоминая холод того утра, запах мокрого асфальта и металлический привкус адреналина. — Я собирал их так, будто от этого зависела моя жизнь. На самом деле, так и было. Потому что на кону была твоя жизнь, а значит — всё остальное переставало иметь смысл. И если бы пришлось… я бы прошёл через это снова. Даже если бы мне пришлось по кускам собирать правду и по капле выдавливать признания.
Хёнджун помолчал ещё секунду, а потом, словно решившись, заговорил медленнее, но твёрдо, будто снова переживал всё заново:
— Тогда, девятнадцать лет назад, мы уже знали, кто стоял за похищением и убийством ваших родителей. Но доказательств на ордер и задержание не было — сплошные слухи, неподтверждённые показания и догадки. Всё держалось на тонких нитках. Я не мог сидеть на месте, зная что моих друзей и их пятилетнего сына наверняка пытают, нашёл первого свидетеля случайно — старый осведомитель из портового района, которому я когда-то помог уйти от смертельных разборок. Он видел, как тебя, закутанного в одеяло, вынесли из дома. Он запомнил машину: новенький, черный мерс, такой же какой был у моего подозреваемого.
— Его слов и фоторобота, что был составлен, было достаточно для того, чтобы мы поехали с обыском в дом убийцы — Чхве Хичоля, конкурента твоего отца по бизнесу. Чхве был чеболем, а потому, мое начальство пыталось вразумить меня, и не копать себе "увольнение". Но показания моего осведомителя стали ключом к его поимке.
Омега слушал его затаив дыхание. Хёнджун никогда не делился с ним подробностями того дня — эта тема всегда обходилась в семье стороной. Пакам хватило того, что Гук был травмирован этой трагедией, вскрывать еле зажившие шрамы им не хотелось.
— Мы пришли в его особняк ранним утром, — продолжал Хёнджун, — Дождь только перестал лить, асфальт блестел, а в воздухе висел запах мокрого бетона. У ворот стояли двое охранников в костюмах, которые явно привыкли решать дела кулаками, а не переговорами. Когда я показал им ордер, один усмехнулся, второй поморщился, но им пришлось открыть нам дверь.
— Внутри было слишком тихо, мы разделились. Мой напарник пошёл в западное крыло, я — в восточное, где по плану дома, находились хозяйские спальни и личный кабинет Чхве. В кабинете всё выглядело стерильно — дорогой стол из красного дерева, стопка бумаг, сейф в стене.
— Знаешь, я все думал, зачем такому богатому человеку убивать людей? Зачем он всё это делает? Может он безумец? — хрипло выдохнул старший. — Но я случайно дотронулся до одного из книжных шкафов, и наткнулся на вторую дверь, замаскированную под панель.
Хёнджун чуть понизил голос, будто даже спустя годы этот момент не утратил веса:
— Там, за дверью, был подвал. Узкая лестница вела вниз, и с каждым шагом становилось всё холоднее. Первое, что я почувствовал, был запах — смесь сырости, крови и металла. В дальнем углу, за решёткой, на грязном матрасе, сидел ты. Потерянный, в огромном свитере, который явно был не твоим. Глаза… — он замолчал, сглотнув, — твой взгляд был таким безжизненным, это был уже не тот малыш, которого я знал. Ты был весь в крови, Гуки. Этот урод, он успел...
Он перевёл дыхание, прежде чем продолжить:
— Мы нашли не только тебя. Там же были мешки с телами твоих родителей и их окровавленной одеждой, орудия, которыми их пытали и записи. Чхве вел дневник — дотошный, мерзкий, с деталями, которые потом прокуроры использовали, чтобы прижать его к стенке. Именно эти записи и стали тем, что его добило в суде. Да и анализ ДНК доказал что он посмел
тронуть тебя...
Чонгук слушал, не перебивая, сжимая телефон так, что костяшки пальцев побелели. Каждый образ, который рисовал Хёнджун, врезался в его память так, будто это происходило прямо сейчас — холодный подвал, тяжёлый запах ржавчины и крови, дрожь в руках, когда он, пятилетний, пытался удержать на себе свитер, пахнущий чужими феромонами. Он знал, что это воспоминание всегда будет где-то внутри него, но услышать его глазами другого человека… это было почти невыносимо.
— Отец — голос сорвался, и он вынужден был сделать глубокий вдох. — То, что ты нашёл тогда… всё это… Оно ведь помогло прокурорам безоговорочно закрыть дело?
— Да, — твёрдо ответил Хёнджун. — Мы не оставили ни единого шанса адвокатам Чхве выкрутиться. Он получил пожизненное, и даже самые сильные связи не смогли его вытащить. Потому что у нас были не просто косвенные улики, а прямая, материальная база — предметы, записи, свидетели.
Чонгук замер, словно в голове щёлкнул тумблер. Сердце билось быстрее, не от страха, а от ясного понимания — это именно то, что нужно Тэхёну сейчас. Не догадки, не намёки, не «возможно» и «скорее всего», а железные, неоспоримые доказательства, которые похоронят версию о «невменяемом пророке» Кан Мёну так же, как в своё время похоронили Чхве.
— Он наверняка хотел сделать поддельную психо-неврологическую экспертизу, да?
— Именно, — Хёнджун чуть понизил голос, словно вокруг мог кто-то подслушать. — Такие, как он, всегда играют на слабых местах системы. Убеждают суд, что они жертвы своих же иллюзий, и уводят разговор от фактов. Если бы мы тогда не нашли то, что нашли он бы сейчас ходил на свободе и, возможно, продолжал бы делать то же самое.
— Спасибо тебе отец, за всё, — выдохнул Чонгук, и голос его вдруг предательски дрогнул. Он поспешно провёл ладонью по лицу, но всё равно почувствовал, как к глазам подступает тепло. — Чёрт бы побрал эту сентиментальность — пробормотал он себе под нос, — только хуже стала с этой беременностью.
— Гук-и… — на другом конце линии голос Хёнджуна стал мягче, глубже, с тем редким оттенком нежности, который Чонгук слышал лишь в самые особенные моменты. — Мы с папой хотели бы приехать. Познакомиться с твоим альфой, с его семьёй. Увидеть, наконец, нашего беременного сынулю не через экран, а вживую.
— Я… — он сглотнул, чтобы не сорваться на тихий смешок. — Я буду рад, отец, очень. Только предупреждаю: у нас тут… как бы сказать… своя атмосфера. Чим, Хо и Тэ, сейчас заняты одним делом, собственно поэтому я тебе и звонил...
— Я так и понял, — в голосе Хёнджуна послышалась едва уловимая улыбка. — И всё равно хочу приехать.
Когда звонок оборвался, в доме стало странно тихо, но это была уже другая тишина, не давящая своей безысходностью, а наполненная ожиданием. Чонгук опустил телефон на колени и, не удержавшись, провёл ладонью по животу.
