Горе невинным

«Семьи создают монстров так же часто, как и общество.» — Mindhunter

Lux Aeterna — Clint Mansell       В этом году ноябрь в Сеуле выдался непривычно сырым и пронизывающим до костей. С утра город встречал прохладой и мелким, почти невидимым дождём, который висел в воздухе туманной пеленой, цепляясь за волосы и одежду прохожих. Асфальт блестел влажными разводами, словно только что вымытый, а редкие проблески солнца тонули в свинцовых облаках. Люди спешили по своим делам, кутаясь в пухлые шарфы и плотные куртки, пряча лица от ветра, что налетал резкими порывами между высокими зданиями. Даже яркие неоновые вывески казались чуть тусклее обычного, как будто и они поддались общей мрачной, усталой атмосфере столицы. В полицейском участке, что прятался за углом узкой улицы, царила совсем иная атмосфера — горячая, напряжённая, пахнущая кофе, бумагой и всеобщей усталостью. Три с половиной месяца поисков, десятки ложных зацепок, бесконечные часы в прокурорских архивах и подвалах следственного отдела… И вот она — та самая папка, из-за которой всё встало с ног на голову. Тэхён сидел за столом в допросной, перед ним лежали пожелтевшие листы, выцветшие фотографии и аккуратные стопки записей, изъятых при недавнем обыске. Бумаги пахли плесенью и временем, но в них — каждая дата, каждое имя и каждый адрес — были смертельным ударом по легенде о «безумном пророке». Альфа был безумно благодарен своему омеге, напарник даже будучи не при делах смог помочь им найти ту самую лазейку и зацепку, для того чтобы посадить Пересмешника за решетку.

Flashback

      Это был обычный ноябрьский вечер — вечер когда Тэхен наконец-то смог вырваться с работы, и повести своего беременного омегу в его любимое кафе, где готовят очень вкусное маккуксу. Тэхён тогда ещё не знал, что, задав один простой вопрос, он вскроет рану, которую Чонгук столько лет хранил глубоко внутри. Они сидели в машине, сытые и довольно таки расслабленные, несмотря на проблемы в полицейском участке. Вечерний свет падал сквозь лобовое стекло, отражаясь в глазах омеги, но тот упрямо смотрел в сторону, будто бы не решался начать разговор. Ким уже хотел спросить, что именно гложет его малыша, но омега заговорил первым, будто боялся, что, если замолчит сейчас, то больше никогда не решится. — Я должен поделиться кое-чем, Тэ, — голос дрогнул, но в нём было что-то стальное, — Ты уже знаешь, что Чимин — наш с Хо сводный брат, а его родители не наши биологические родители. Брюнет кивнул. Конечно, он знал. И не только по фамилиям и непохожим чертам лица. Когда они с Юнги, Хо, Чимином и покойным ныне Хёншиком учились в академии, Хосок с Чимом вскользь упоминали об этом, не вдаваясь в подробности. А Чонгук уже как-то рассказывал альфе о самом ужасном периоде своей жизни. Не трудно было сложить два плюс два и понять что произошло. Куда труднее и волнительнее беспокоиться о психологическом здоровье своего омеги, который волей не волей стал заложником прошедших событий. — Что такое, клубничка? Ты можешь рассказать мне обо всём, — мягко произнёс Тэхён, стараясь поймать его взгляд. Гук замялся, глубоко вдохнул и, будто отрезав себе путь к отступлению, продолжил: — На днях я разговаривал со своим абоджи… — он чуть опустил глаза. — С отцом Чимина. И… я тебе не рассказывал, но именно Хёнджун нашёл и спас меня девятнадцать лет назад. Он вытащил меня из того дома. Тэхён ничего не сказал — только чуть крепче сжал его ладонь, прекрасно понимая, как тяжело омеге давался этот разговор. — Хёнджун на днях рассказал, что тот псих вёл записи, — продолжил Гук, вцепившись взглядом в пространство перед собой. — Подробные. С датами, местами, именами жертв. Он собирал всё, что считал трофеями. Фото, обрывки одежды… иногда даже… — он резко осёкся, не в силах произнести. — Тогда эти записи и помогли доказать его вину. И я думаю… нет, я уверен… — омега перевёл на альфу покрасневший от напряжения взгляд, — что у Кан Мёну может быть то же самое. Такой, как он, не удержался бы не фиксировать свои «подвиги». Это их гордость. Их извращённая память. Старший чуть придвинулся ближе, не разрывая зрительного контакта, и мягко положил ладонь на колено Чонгука, словно возвращая его в реальность. Он медленными движениями начал поглаживать живот мужа, ощущая как малыши начали пинаться, отвечая на прикосновения отца. — Я рядом, Гу. Ты в безопасности. Никто больше не причинит тебе вреда, — тихо проговорил он, улавливая, как плечи омеги напряглись, а пальцы вцепились в ткань джинсов. Чонгук сглотнул, взгляд его метался, будто он видел перед собой не вечернюю улочку Сеула, а тот холодный, воняющий затхлостью и кровью подвал.  Вздох Гука дрогнул, и он уткнулся лбом в плечо Тэхёна. Альфа обнял его крепче, одной рукой поддерживая за затылок, другой — гладя по спине в медленном, ритмичном движении, чтобы сбить ту паническую дрожь, что пробивалась сквозь тело омеги. — То, что ты пережил… — тихо вымолвил старший, и в его голосе не было ни тени формальности, только искренняя боль и сочувствие. — Я даже представить не могу, каким адом это было для тебя. Мне очень жаль, любимый. Слова Тэхёна ложились на сердце Чонгука тёплым, но тяжёлым грузом, вытесняя защитные стены, которые он возводил годами. По щекам омеги медленно покатились слёзы — тихие, горькие, которые он прятал от мира с того самого дня. Они жгли кожу, напоминая о том, что это не просто воспоминания, а раны, которые так и не зажили. Он так скучал по своим родителям, так тосковал по теплым объятиям папы и басистому хохоту отца. Интересно, как всё это перенёс Хосок? Когда-то Гук был открытым, любопытным ребёнком, бегал по двору с беззаботным смехом, докучая своему старшему брату, но после всего, стал другим. Взгляд помутнел, яркая, кроличья улыбка исчезла, а сердце заполнила осторожность, перемешанная с холодной прагматичностью. И только сейчас, сидя рядом со своим альфой, он впервые за много лет позволил себе перестать быть сильным. Тэхён подался ближе, обнял его за плечи, прижал к груди, как будто своим телом хотел заслонить его от всех кошмаров прошлого. Пальцы альфы медленно скользили по его спине, успокаивая, а подбородок лёг на макушку Гука. — Поплачь, дорогой — прошептал он. — Не держи всё в себе. И Чонгук позволил себе утонуть в этом тепле. Машина наполнилась глухим эхом рыданий, а Тэхён только сильнее прижимал его к себе, шепча едва различимые слова утешения. Перед глазами блондина всё ещё мелькали те страшные картины: комната с тусклым светом, запах железа и гнили, крики родителей, рвущие душу, и его собственный, детский, полный ужаса плач. Эти звуки он носил в себе почти два десятка лет, но теперь, в крепких объятиях капитана, они будто начали терять свою власть над ним.

End of flashback

      — Это дневники, — тихо сказал Намджун, сидящий рядом, скользнув взглядом по корявому почерку. — Он фиксировал каждое убийство. Вплоть до того, что ел в тот день, как был одет и в каком состоянии находилась жертва. Тэхён сжал зубы, чтобы не выругаться. Страницы были аккуратны, почти педантичны — как бухгалтерская книга смерти. Ни один безумец не стал бы столь методично и хладнокровно вести записи, фиксировать орудия убийств, придумывать ритуалы и подбирать места. Это была работа трезвого, расчётливого ума. На следующий день Кан Мёну вывели на специальную комплексную психолого-психиатрическую экспертизу. Кабинет был залит мягким светом, стены безлико-бежевые, но атмосфера — как в операционной перед сложнейшей операцией. Комиссия из пяти специалистов, каждый с десятками лет опыта, слушала его ответы, наблюдала за жестами, ловила мельчайшие реакции. Кан пытался играть роль одержимого — сбивчивая речь, внезапные паузы, странные фразы, — но слишком часто взгляд его становился колючим и сосредоточенным, слишком логично выстраивались его фразы, когда он думал, что никто не заметит. Результат экспертизы огласили в тот же вечер. — Психически здоров, — отчеканил главный эксперт, снимая очки. — Личностное расстройство не исключено, но оно не мешало ему в полной мере осознавать характер и последствия своих действий. Он планировал убийства и скрывал их на протяжении двадцати лет. В коридоре здания суда на секунду воцарилась тишина, а потом Тэхён тихо выдохнул и посмотрел на Намджуна. У них в руках теперь было всё: дневники, вещественные доказательства, и самое главное — заключение, которое в суде прозвучит как приговор. — Вот и всё, Пересмешник, — подумал он, глядя в сторону коридора, где под охраной ждал своего суда тот, кто так долго считал себя неприкасаемым. — Твои игры закончились.       Сеульский Центральный суд в тот день был переполнен. Тяжёлые дубовые двери одного из залов суда распахивались одна за другой, впуская в зал людей — журналистов с камерами, родственников жертв, сотрудников полиции, пришедших поддержать коллег. В воздухе стоял гул: шёпоты и перешёптывания звучали явно громче чем хотелось бы, но некого было в этом винить — повод для этого имеется весомый. Казалось, что сама атмосфера вибрировала от напряжения. На задних рядах толпились десятки представителей СМИ. Щёлканье камер, тихое шуршание блокнотов, красные огоньки диктофонов — всё это сливалось в один сплошной нервный гам. Журналисты переговаривались полушёпотом, кто-то торопливо печатал на ноутбуке, стараясь опередить своих коллег. Оно и понятно: сегодня начинались долгожданные судебные слушания по делу Пересмешника — того самого человека, чьё имя уже несколько месяцев не сходило с обложек таблоидов и новостных порталов. Каждое движение в зале фиксировалось ими, будто это была какая-то сцена театра, а не суд. Для репортёров это было главным событием года: серийный убийца, чьи преступления растянулись почти на два десятилетия, снова предстал перед правосудием. И интрига только усиливалась тем, что три с половиной месяца назад он хладнокровно убил Мин Минхёка — бывшего полицейского, ранее проходившего по делу как подозреваемый. Шёпоты в зале становились всё громче: одни гадали, как поведёт себя Кан Мёну, другие обсуждали, удастся ли адвокатам вновь выкрутиться и выставить его невменяемым. А третьи уже представляли будущие заголовки: «Пересмешник в зале суда», «Новые признания убийцы», «Судебная драма десятилетия». На первых рядах расположились родители жертв Пересмешника. Их лица были живыми портретами боли и утраты. Кто-то судорожно сжимал в руках пожелтевшие фотографии детей, словно боялся, что стоит отпустить — и память рассыплется пеплом. Кто-то беззвучно плакал, пряча мокрые глаза в платок. Видно было, как альфы и омеги держались друг за друга, будто только это слабое человеческое тепло удерживало их от того, чтобы окончательно провалиться в бездну отчаяния. Среди них — родители Ким Да Рыма, молодого альфы, жестоко убитого Кан Мёну всего год назад. Их взгляд был тяжёлым, пронзительным, полным немого вопроса: «За что?» Они сидели, сцепив пальцы, и в этом было что-то страшное — словно сама их скорбь обратилась в обвинение, сильнее любых прокурорских речей. Чуть позади них — родные других погибших: папы с уставшими от слёз лицами, отцы, в глазах которых вместо привычной силы жила только усталость и горечь. Казалось, вся эта боль собралась в одном помещении, давя на стены и потолок, превращая воздух в свинец. Слева от семей жертв сидели сотрудники полиции — часть из первого отдела, нынешние коллеги Тэхёна и Намджуна, а также те, кто уже давно ушёл на пенсию, но не смог остаться в стороне. Среди них — седовласый детектив Квон. Он сидел неподвижно, с выпрямленной спиной, будто до конца сохранял офицерскую выправку. Но руки его едва заметно дрожали, выдавая напряжение и ту бурю, что рвалась внутри. Каждый раз, когда его взгляд останавливался на скамье подсудимых, в глазах вспыхивала боль, смешанная с глухой яростью. Пересмешник жестоко расправился с его напарником, Со Кан Джуном, оставив тело омеги в доме Мин Минхёка. То, что следователи увидели тогда на месте преступления, преследовало Квона в кошмарах до сих пор: раскинутые по холодному полу останки, словно марионетки в кровавой пьесе, и ощущение, будто убийца наслаждался каждой деталью этой извращённой композиции. Это был не просто акт насилия, а демонстрация власти — показательный удар по тем, кто когда-то стоял у него на пути. Для Квона Со Кан Джун несомненно был ближе, чем обычный напарник. Омега всегда оставался для него чем-то большим — родной душой, солумейтом, хотя сам Квон осознал это слишком поздно. Его резкий, иногда невыносимый характер не позволял сказать тех простых слов, которые омега ждал от него. Они делили годы службы, ночные выезды, драки, расследования и усталые шутки за кофе в прокуренных кабинетах. И, несмотря на всё, что их разделяло, Квон Хва Ун искренне любил его. Теперь же на душе у пожилого альфы осталась только пустота и нестерпимое сожаление. Он сидел в зале суда, слушая, как прокурор перечисляет имена жертв, и чувствовал, что каждое произнесённое слово — это новый удар по его сердцу. Но сильнее всего резало имя того, кого он потерял, не сумев защитить. Когда очередь дошла до стороны защиты, Кан Мёну вёл себя так, будто находился не под судом, а во главе своего театра, на сцене. Холодный и достаточно сдержанный, он сидел, слегка откинувшись назад, и лишь изредка скользил взглядом по залу. В его глазах сквозила уверенность, как будто всё происходящее было лишь временным недоразумением. Чуть заметная ухмылка играла на губах, и казалось, что он едва сдерживает желание рассмеяться — настолько нелепым ему казался этот спектакль, где он всё равно считал себя главным режиссёром и сценаристом. Его адвокат, мужчина средних лет в идеально сидящем костюме, после своей речи, то и дело наклонялся к нему, что-то быстро говоря. В его голосе звучали нотки раздражения — очевидно, стратегия защиты требовала от подсудимого хотя бы показного раскаяния или смирения. Но Кан, кажется, и не слушал его. Мужчина не боялся заключения. Его взгляд блуждал по залу: задерживался на лицах родителей жертв, словно испытывая их на прочность, потом скользил к рядам полицейских и прокуроров, и, наконец, снова возвращался к судье. В очередной раз, после просьбы судьи, адвокат Кана поднялся с места, поправил лацканы дорогого костюма и ровным голосом повторил уже знакомый аргумент: — Подсудимый долгие годы страдал шизофренией, Ваша честь. Все эти убийства результат больного воображения, мой подзащитный был не в себе. Он не отдавал себе отчёта в происходящем. В зале послышался ропот, но судья тут же поднял руку, требуя тишины. На лицах родителей жертв читалось негодование — им снова пытались сказать, что жизнь их детей оборвал не монстр из такой же крови и плоти, а «невменяемый больной». Первыми подали голос родители, папы и отцы погибших. Голоса дрожали, руки многих сжимали давно пожелтевшие фото, на которых были изображены убитые пересмешником, ни в чем неповинные дети. — Мой сын ушел в школу и больше не вернулся… — сказал один светловолосый, пожилой омега, едва удерживаясь от рыданий. — И теперь вы хотите сказать, что он «не понимал, что делает»? Но он прятал тела, он играл с нами, он наслаждался нашим страхом. — Мой Гису! Он так и не закончил школу, не поступил в университет, его мечты так и не исполнились! — надрывно прокричал один из отцов, что тоже теряли терпение и самообладание. — Этот монстр отобрал у наших детей жизни с особой и изощренной жестокостью, а вы смеете утверждать что он не осознавал своих действий? — Тишина в зале суда! — громко перебил гомон судья, резко ударив молотком по дереву. Журналисты, сидевшие на последних рядах, торопливо записывали каждое слово. Красные огоньки камер мигали, фиксируя каждую эмоцию, каждую слезу, каждый взгляд. — Возражаю, Ваша честь, — вмешался прокурор, поднимаясь, — свидетели ясно указывают на то, что подсудимый действовал осознанно. И сегодня мы представим доказательства, которые опровергнут версию защиты. — Возражение принимается. Продолжайте, прокурор, — выдохнул судья, слегка подвинув очки на переносице. Его голос звучал сдержанно, но в нём чувствовалась тяжесть момента — предстояло услышать то, что могло изменить ход всего дела. Прокурор не стал торопиться. Он раскрыл папку, достал несколько файлов в прозрачных обложках и аккуратно разложил их перед собой. Его руки двигались уверенно, будто он ждал этого момента все эти дни. Хотя это действительно так и было. Ведь несмотря на то, что ребята из полицейского участка Каннам, лишь недавно нашли этот дневник, прокурор должен был убедиться в совместимости данной улики с делом. — Ваша честь, — начал он, — сторона обвинения располагает вещественными доказательствами, которые указывают: подсудимый Кан Мёну не только осознавал свои действия, но и тщательно планировал каждое преступление, бесчеловечно записывая всё в свой блокнот. Он поднял один из документов, и в зале воцарилась мёртвая тишина. — Это страница из личного дневника подсудимого. На ней подробно описано убийство, произошедшее пятнадцать лет назад. Преступление, по которому подсудимый тогда избежал подозрений. Гул пронёсся по рядам, кто-то из родителей жертв судорожно сжал фотографию своего погибшего ребёнка, а журналисты замерли, всматриваясь в прокурора. Тот медленно развернул документ и глядя прямо на судью, зачитал: — «Он кричал так, будто кто-то услышит, но я знал, что никто не придёт. Крики затихли в ночи, и с каждой минутой я чувствовал, как внутри расправляются крылья. Я закрыл окно, только когда наступила тишина, У Ён-и, наш милый У Ён-и отправился к праотцам». — под конец, голос прокурора задрожал от переизбытка эмоций, но он стойко попытался дочитать все предложения. Отец и папа У Ёна, Юн Сунчоль и Юн Хёнсу встали со своих мест, дрожа в немом гневе, омега был в шаге от истерики. В зале послышались всхлипы, несколько омег не сдержались и разрыдались вслух. Судья снова поднял молоток: — Тишина! Предупреждаю: любые излишние проявления эмоций и высказывания будут расцениваться нарушениями порядка. Господа Юн, займите свои места, прошу вас. Прокурор, воспользовавшись паузой, продолжил твёрдо: — Так же, описанные в записях детали увечий, полностью совпадают с результатами вскрытия. Это убийство ребёнка из Сондогу, 2009 год. И эти сведения известны были только следствию. — Можете прочитать, Ваша честь, сторона защиты — помощники по очереди показывают материалы суду и адвокату подсудимого. Затем, прокурор положил дневник на стол и посмотрел прямо на Кан Мёну: — Это не галлюцинации. Это не вымысел. Это прямое признание подсудимого. Все взгляды обратились к Пересмешнику. Тот сидел неподвижно, чуть склонив голову набок. На его лице играла едва заметная ухмылка, будто в очередной раз доказывая всем присутствующим, что он наблюдал спектакль, разыгрывающийся специально для него. Его адвокат напротив выглядел растерянным и побледневшим, явно не ожидая удара именно в эту точку. Судья перевёл взгляд на подсудимого, голос его прозвучал сухо: — Кан Мёну, желаете ли вы что-то сказать по поводу представленных доказательств? Зал замер, словно перестал дышать. Все ждали ответа мужчины — впервые за весь процесс, растянувшийся почти на две недели, он должен был заговорить сам. — Мои родители никогда не любили меня — внезапно раздаётся в глухой тишине голос убийцы. — Я думал, что у меня была семья, знаете, как у всех — продолжил он, склонив голову набок, словно рассказывая сказку. — Но получилось так, что мой ублюдочный отец изменил моему папе. А папаша-шлюхан умотал в Штаты, оставив меня гнить на пару с отцом. Саркастичный смешок пронзил зал. — О, я так хорошо помню издевательства этих мелких обоссышей со школы — хмыкает Кан. — Так хорошо помню как собственный отец по наставлениям своего нового муженька, лупил меня чем придется за каждую мою оплошность! — Тогда то я и услышал его. — восторженно говорит он, вызывая у всех находящихся в зале суда, странные мурашки по телу. — У меня наконец-то появилась внутренняя опора, тот, кто понимал меня с полу-слова! Как же он был горд мной, когда я поступил в полицейскую академию! Как же он меня хвалил за мои первые достижения в полиции! — маниакально улыбается подсудимый. — Он говорил мне, что я избранный. Что у меня особая миссия — очищать этот мир от мусора. И знаете, что? Он был прав. Каждый мой шаг, каждое убийство было не ошибкой, а подарком. Каждый из этих убитых, таких же маленьких ублюдков как дети из моей школы. — Я давал им то, чего они заслуживали! Смерти, долгой и мучительной! — заорал он. Кан слегка подался вперёд, его голос стал тише, но от этого только страшнее: — Вы называете это зверствами, а я считаю, что это было безупречной работой лесного хирурга! Как волки, считаются таковыми, так и я вскрывал гниль общества, пока вы закрывали на нее глаза. — Он резко вскинул голову и уставился прямо в сторону пожилого детектива. — Квон! Хочешь узнать, почему я убил твоего Кан Джуна? В зале повисла мёртвая тишина. Множество глаз устремились на седого мужчину, чьи руки дрожали, сжимая колени. — Да потому что он был таким же шлюхой, как мой папаша! — выкрикнул Кан, брызгая слюной. — Думаешь, твой Кан Джун не знал, как ты всю жизнь сходил по нему с ума? Знал! И смеялся над тобой, играя в несмышлёного, притворяясь идиотом! Резкая тень пронеслась по лицу Квона, но он остался сидеть, будто сросшись со скамьёй. Кан же продолжал, всё больше впадая в исступление: — А вашего Пак Хёншика, этого жалкого гомосека, тоже я прикончил! Жаль, что вы не видели, как он скулил и плакал перед смертью, как последний ничтожный пидор, мечтающий о сильной альфьей заднице! — подсудимый разразился безумным смехом, отдающимся эхом от каменных стен. В этот момент терпение лопнуло. Юнги, сидевший среди полицейских, вскочил на ноги, глаза его налились кровью. — Тварь! — крикнул он, бросаясь вперёд. — Я тебя сам прикончу, мразь! Он рванулся к скамье подсудимых, кулаки сжаты, на губах дрожали проклятья. В зале поднялся хаос: кто-то вскрикнул, Чимин же пытался оттащить его за рукав. Но Юнги был в ярости. Двое приставов перехватили его на полпути, вцепившись железной хваткой, и буквально вытащили из зала, пока он продолжал рваться вперёд, осыпая Кана ругательствами. Его голос ещё долго эхом отдавался в коридоре: — Ублюдок! Ты за всё ответишь! Судья вновь ударил молотком, стараясь перекричать шум. — Порядок в зале суда! Немедленно! Но порядок наступил не сразу. Журналисты едва не падали друг на друга, пытаясь зафиксировать всё, что произошло, их камеры щёлкали как пулемёты. Родители жертв закрывали лица руками, кто-то плакал, кто-то шептал молитвы. Пересмешник же улыбался. Спокойно, с торжествующим видом. Словно это он управлял процессом, а не судья. — Чон Чонгук, я жалею только лишь о том, что не успел добраться до тебя — елейно заглядывает в глаза сидящему среди своих коллег и друзей омеге, что невольно обхватил свой живот в защитной жесте. Рядом с ним сидел Тэхён. Его пальцы крепко сжали плечо Чонгука, словно удерживая его от того, чтобы сорваться. Альфа наклонился чуть ближе, прикрывая его собой, и яростный блеск в его глазах был готов прожечь насквозь. В висках у Тэ пульсировала вена, челюсти были сжаты до скрипа. Запах хвои, плотный и тяжёлый, расплылся вокруг, заставив многих из близ сидящих людей ощутить то напряжение, которое буквально рвало его изнутри. Кан же не отводил взгляда, словно смакуя каждый миг. — Ты думаешь, они тебя защитят? Твои жалкие друзья, — продолжил он, наклонившись вперёд. — Но в моём списке твоя фамилия стояла последней. Самой сладкой. — Ты заигрался, господин старший полицейский — внезапно подал голос омега, смело заглядывая в глаза подсудимого. — Погубив жизни стольких людей, ты как никто другой заслуживаешь наказания!        В зале раздался одобрительный гул, кто-то захлопал, но судья немедленно ударил молотком: — Тишина в зале! Я предупреждаю всех присутствующих — ещё одно нарушение порядка, и я удалю из зала виновных! Тэхён крепче сжал плечо Чонгука, его запах хвои стал ещё резче, обволакивая и защищая омегу от этого леденящего взгляда подсудимого. Сам Тэ едва сдерживался, чтобы не сорваться и не броситься на Кан Мёну. Адвокат убийцы вскочил, судорожно поправляя очки: — Ваша честь! Мой подзащитный находится в болезненном состоянии, его слова нельзя воспринимать всерьёз! Но прокурор уже встал, его голос звенел, как сталь: — Наоборот, Ваша честь. Именно эти слова подтверждают: подсудимый действовал расчётливо, с ясным сознанием, и прекрасно понимал, что творит. Это не болезнь. Это холодная, осознанная жестокость. — Я прошу вас вызвать на дачу показаний его родителей, которые проходят по делу подозреваемыми в соучастии и сокрытии!        Судья ударил молотком: — Порядок! Порядок в зале суда! Сторона обвинения, сторона защиты, я требую от вас соблюдение протокола! Прокурор не отводил взгляда от скамьи подсудимых: — Ваша честь, родители Кан Мёну, Кан Ёхан и Кан Ушин, проходят по делу как лица, которые знали о его преступлениях и способствовали сокрытию улик. Мы располагаем доказательствами — банковскими переводами, показаниями соседей и журналом посещений психиатрической клиники, — которые подтверждают их причастность. Адвокат вспыхнул: — Это недопустимо! Родители подсудимого не являются прямыми участниками преступлений! Но судья холодно посмотрел на альфу поверх своих очков: — Я вновь предупреждаю вас, сторона защиты, соблюдайте протокол! Если будет установлено, что они помогали скрывать следы, это уже состав преступления. Прокурор, приводите свидетелей. Тяжёлые двери снова открылись, и в зал ввели Кан Ёхана и Кан Ушина. Альфа и омега выглядели так, будто время уже давно стерло с их лиц жизнь. Пожилой омега держался прямо, подбородок упрямо вздёрнут, но его дрожащие руки выдавали волнение. Ёхан, отец подсудимого был бледен, с осунувшимися чертами, шёл чуть позади, будто тень, и не смел поднять глаз. Они выглядели намного хуже, чем в прошлую их с Тэхеном встречу. Журналисты напряглись, потянулись ближе, объективы камер жадно ловили каждое выражение лиц, каждый вдох. Атмосфера накалилась ещё сильнее: было ясно, что сейчас вскроются тайны, которые так долго хоронились за стенами семьи Кан. Прокурор поднялся, держа в руках папку с документами. Его голос прозвучал твёрдо, но спокойно, отчего напряжение в зале только усилилось: — Кан Ушин, вы знали о том, что ваш сын совершал убийства? — прокурор сделал шаг ближе, и взгляд его был пронзительным. Омега выдержал паузу, словно борясь с самим собой. Подбородок оставался гордо вздёрнутым, но голос дрогнул: — Он мой пасынок, господин прокурор. Я знал, что с ним что-то не так. Но я не хотел верить. Я думал что это из-за его скверного характера. Прокурор чуть наклонился вперёд, словно желая поймать малейшую дрожь в голосе свидетеля: — И во что же именно вы «не хотели верить», Кан Ушин? — его слова были спокойны, но резки, как лезвие. Омега выдохнул, на секунду прикрыл глаза. Казалось, каждое слово даётся ему с трудом: — Он был жестоким мальчиком. Не слушал ни меня, ни своего отца. Постоянно… испытывал границы дозволенного. Мог обижать животных, ломать вещи, а потом смотреть, как мы на это реагируем. Я видел всё это, но… я тешил себя мыслью, что это просто подростковая дерзость. — Это ложь! Гнусная ложь! — начал орать подсудимый, в ярости брыкаясь по скамье подсудимых. — Грязная подстилка! — Подсудимый, успокойтесь! — вновь приструнил его судья, добиваясь тишины в зале. Но Кан будто не слышал, его голос стал почти визгом: — Грязный омега! Ты всю жизнь меня ненавидел! — он ткнул пальцем в сторону Кан Ушина. — Ты хотел, чтобы я сдох, да?! Всё время твердил, что я не твой сын! Ушин вздрогнул, но подбородок не опустил. Голос его был тихим, но твёрдым: — Я никогда не хотел твоей смерти, Мёну. Я хотел, чтобы ты перестал убивать. — Ложь! — прорычал Кан, ударяя кулаком по скамье. — Ты и твой дружок! Думаете, я не знал?! Думаете, я не видел, как вы смотрели друг на друга? — он внезапно повернулся к Ёхану, своему отцу, и крикнул: — Ты любил этого проститута больше, чем меня, да?! Хреновый из тебя вышел папаша, говнюк! В зале повисла мёртвая тишина. Ёхан, сидевший рядом с Ушиным, впервые поднял голову. Его губы задрожали, словно он хотел что-то сказать, но сдерживал себя. Прокурор сразу перехватил момент: — Кан Ёхан, вы подтверждаете, что знали о преступлениях своего сына, но покрывали его из-за страха или чувства вины перед ним? Все взгляды устремились на седого альфу. Его дыхание сбилось, глаза метались между сыном, прокурором и залом, где сидели семьи жертв. Он перевёл взгляд на сына, и в этом взгляде не было ни гнева, ни ненависти — только усталость и бесконечная боль. Голос его прозвучал глухо, но в зале он отозвался эхом, будто ударил по нервам каждого: — Да, я знал. В зале раздался вздох, похожий на единый вскрик. Журналисты рванулись к клавиатурам, щёлканье камер усилилось, а у родителей жертв на лицах проступил шок и ярость. — Я знал, — продолжил он, слёзы катились по его щекам, но он не вытирал их, — и я боялся. Боялся, что если расскажу он убьёт Ушина. Боялся, что он убьёт и меня. Мёну заржал, наклонив голову набок, как дикий зверь: — Вот видите? Даже мой отец признал — я был сильнее всех вас! Но судья резко ударил молотком: — Тишина в зале! Подсудимый, ещё слово без разрешения — и вас выведут! Ёхан поднял руку, будто защищаясь от чужих слов, и, обессилев, выдохнул: — Я был трусом. Я позволил этому продолжаться. Но это не болезнь, Ваша честь. Он знал, что делает. Всегда знал. И я… я виноват в том, что молчал. Я виноват в том, что не любил своего сына. Зал замер, внезапно стало так тихо, Каждый из присутствующих находился в странном и жутком оцепенении от происходящего. Даже адвокат Кана опустил глаза, понимая, что только что рухнула вся линия защиты.