Грехопадение и моя победа

Я подожду. И как только плод созреет, я сорву его.

— Ёсихиро Тогаси, «Hunter x Hunter»

      Тифа не на шутку перепугалась, услышав в трубке голос её дорогого друга детства. И пусть она не поняла, о чем он так сокрушался, уже просто по тому, как он надрывно, нервно говорил, было понятно, что произошло нечто совершенно ужасное. Что её драгоценный друг в опасности…       — Мы должны вернуться в ЛжеНибельхейм как можно скорее! — в беспокойстве воскликнула девушка, в нервозности ходя туда-сюда по дому, — Ну же, Баррет, мы не можем тут отсиживаться!       Она умоляюще взглянула на мужчину, не зная даже, что он испытывает. Опять крутые черные очки скрывали от всего мира его поистине искренние глаза, никогда не способные утаить чувства от других. По тому, как он в задумчивости покачал головой, взявшись за подбородок, она всё-таки могла прочитать некий скептизм.       — Даже не знаю… Я так и не понял, в чем дело. Позвонил, херни сказал, и всё. Не маленький он, разберется, что наделал.       Он небрежно махнул рукой, закончив мысль, и, прекрасно зная человека напротив, Тифа разглядела, что тот сам в некоторой степени беспокоится. Просто не может так взволноваться, как она, ибо не слышал, как и что говорил паренек, которого он вечно звал «тощей задницей». Тогда она глубоко вздохнула, понимая, что если не уговорит его сейчас, то сама отправится на помощь другу…       — Не успеешь. Тифа, я тебя знаю, и вот что скажу — ты туда максимум только через три дня доберешься!       Раздраженный голос Уолесса заставил её саму почувствовать раздражение и до крови закусить губу.       — Это ничего не меняет! Всё равно отправлюсь! — огрызнулась она, мотая головой в большем беспокойстве, чем до этого, и видя, что мужчина не воспринимает её намерения всерьез, выпалила, — Что-то очень плохое случилось, Винсент трубку не берет, а я ему звонила столько раз!       Повисло молчание. А вот это был весомый аргумент, из-за которого Баррет завис, кажется, потихоньку понимая масштаб ситуации.       Действительно что-то хреновое произошло.       — Всё равно быстро туда не попадем. — подал он тихий голос, заметно помрачнев. — Даже если прямо щас рванем.       Тифа опустила взгляд в пол, заставляя себя успокоиться и выровнять дыхание. Да, он прав, как бы она не беспокоилась, это не меняет дела… И всё же, в её сердце поселилась надежда, что всё в итоге будет хорошо, раз она донесла до другого человека свои чувства, так что она тихонечко спросила:       — Но мы ведь?..       — Поедем, поедем, ладно. На рассвете. Заодно других позовем, раз тощей заднице нужны няньки. — Баррет небрежно говорил и небрежно махал рукой. Мол, ерунда. Но Локхарт знала — ему не плевать. Просто строит из себя крутого, чем походил на Страйфа. Тогда на её лице дрогнула улыбка, и она бросилась обнимать боевого товарища, тиская его, как большого плюшевого медведя, отчего он смутился, — Ну, началось! Вот мы приедем туда, а окажется, что ерунда всё! — он осторожно убрал девушку от себя, краснея, что с ним так нежились, и буркнул, лишь бы что-то ещё сказать, — Было бы проще, ответь Винсент на звонок… Или будь там кто ещё…       И тут Тифа широко распахнула глаза, ибо в её голове возникла невероятная мысль.       — А может, выйдет… Может, она поможет?..       — Кто «она»?       Но поздно, Локхарт уже бросилась бежать из дома. Баррет только бросил вслед просьбу подождать и объяснить, что она имела ввиду, но девушку это не остановило. Тогда, вздохнув и покачав головой, он отправился вслед за ней.       Где-то на середине пути, то упуская Тифу из вида, то догоняя с повторяющимся вопросом, куда она, он всё же догадался, что она задумала.       В трущобах холодно, серо, и пусто, пусто. Бедные во всех смыслах люди были смущены, в смятении, разбиты, хотя, казалось бы, были спасены от неминуемого, и самое ужасное теперь позади, так в чем дело? К чему некоторая печаль на лице? Просто продолжение жизни, как бы радостен не был сам лишь этот факт, означал, что завтра будет новый день, завтра будет новая борьба. И спеша, случайно наступая в лужи и ловя на себе чей-то чуть удивленный взгляд, Тифа и Баррет это настроение улавливали так, как никто другой, даже если совершенно привыкли к нему… Церковь.       — Совсем пустая и забытая… — проговорила девушка, остановившись у дверей. Рядом с ней встал Баррет, и они оба бурлили взглядом последнее препятствие на пути. — Но всё ещё, это её место.       — …Ты сюда часто ходишь. — подметил Уоллес с легкой грустью в голосе и неловко почесал затылок.       Девушка, открыв двери, наконец переступила порог, и кинула ответ через плечо:       — Да, но сегодня не просто так.       В церкви было совсем тихо. Никакого звука. Дверь захлопнулась за пришедшими — и всё, ничего не говорило о том, что вне стен церкви хоть что-то… Существует. Это место было само по себе, скромное в своем добром величии.       Тифа, осторожно ступая, вышла в середину, к поляне цветов. Они были слабы и измождены, но стремились существовать и пёстро благоухать — и не в этом ли их красота?       Айрис бы согласилась.       Тифа крайне тяжело вздохнула, чувствуя, как в груди образовывается узел невероятной тоски. Такая тоска, что присуще лишь тем, кто оплакивает мертвых. Но она пришла не оплакивать чужую смерть, а искренне попросить о чуде. Потому, подняв взгляд к потолку, сквозь дыры которого можно было разглядеть пасмурное небо, она начала умолять тихим голосом:       — Пожалуйста, подай ему хоть знак, взгляни, как он там! Он же наш с тобой друг… Если ты в силах, можешь ему хоть листочек на ветру принести, лишь бы отвлечь его на миг?..       Но в церкви ничего не поменялось. Не то, чтобы она питала больших надежд, и не представляла, что после её слов тут же ворвется поток Лайфстрима, из него выйдет Айрис и радостно скажет «да без б, Тифочка!», и всё будет хорошо, но всё равно, продолжавшаяся тишина невольно удручала…       Тифа медленно опустилась на колени посреди полянки, приложив руки к груди. Баррет лишь стоял сзади неё, на миг удивившись.       — Ой, да ладно тебе, Тифа! — махнул он рукой, другой уперев в бок, и покачал головой. — Ты сказала, он там плакался, что сделал плохое? Так что ему так рваться помогать, если он сам виноват!       Девушка обернулась на него, не зная, с чего это вдруг Уоллес такой циничный. Но хотела она того или нет, она признавала смысл его слов. Что её друг такое ужасное сделал, что в сердцах воскликнул, что больше не хочет жить? Насколько тяжек его поступок, что он просил о собственном убийстве?       Тем не менее…       — Разве ты не хотел бы спасти его, зная, что можешь это сделать? — Тифа наклонила голову, слегка грустно прикрыв глаза, словно смертельно устала. Она была бледна от беспокойства и от того, что в данный момент совершенно бессильна… Пусть и не сдается, что хочет показать другому. Девушка обернулась на мужчину, взглянув на него не так пристально, как он на неё, и произнесла с неким жаром, — Даже если он виноват, и неважно, что он сделал, ведь это твой друг, а друзьям всегда хочешь помочь!       Баррет неловко почесал затылок, видимо, пойманный врасплох. На такие заявления он не мог ничего ответить, и Локхарт, тихо вздохнув, продолжила про себя молиться.       «Пожалуйста, даже если ты хоть бледный призрак в мире, помоги, чем можешь!»       Ничего. Вновь ничего. Тифа убрала руки с груди, выдыхая. Ну конечно… На мертвых надеяться очень глупо. Она поднялась, обернулась к спутнику, собираясь было предложить пойти обратно, но ничего не произнесла. Потому что Баррет Уоллес, до этого скептичный и цинично рассуждавший о всей ситуации, стоял, приложив руку к груди и задрав голову. Тоже молился.       И со временем, когда он почувствовал взгляд девушки на себе, он будто проснулся ото сна, и затараторил:       — А что! Просто, раз уж ты делала, то и, э… Я решил присоединиться. Нет, не волнуюсь я об этом мудаке Клауде! Ты не подумай, что я такой сентиментальный…       Девушка рассмеялась, пока Баррет краснел, как девчонка, продолжая лепетать оправдания, и в тихой пустой церкви, где цветы скучали по людям, впервые за долгое время было так оживленно.       Спасибо, друзья.       

***

      Черное-черное пространство, где технологии и природа взялись за руки под руководством однокрылого ангела. Его приятное убежище, созданное им в мире мгновения падения метеора на планету, и стоит этому мигу завершиться, пропадет и это лимбо.       Огромные рыбы, облики которых были высвечены неоновым зеленым светом, беспечно плавали в аквариумах под равнодушным взглядом Сефирота. Беря паузу в своем важном деле, он иногда бросал взгляд на них, и в том, как он щурился, можно было прочитать его холодное, бессердечное отношение к детям природы. Казалось бы, всё живое — это братья и сестры, даже если они поедают и убивают друг друга. Но этот мужчина решил, что его семья — одна лишь матушка, упавшая когда-то с небес, настигшая планету, как хворь. А значит, что? Всё ниже его.       Он вернулся к своему делу. С минуту он настраивал микроскоп, положив образец на предметный столик, и взглянул в окуляр. Клетки его матери жадно расползались в стороны, подминая под себя другие. Удовлетворительный результат. Надо бы капнуть другой образец. Сефирот взялся за пипетку с готовой жидкостью, капнул — на миг его рука дрогнула от неумения обращаться с такими вещами — и, ещё раз отрегулировав микроскоп, взглянул на результат.       Матери не понравилось.       — Я не ученый. — устало ляпнул мужчина в пустоту, резко выпрямившись, и, случайно взглянув на единственного, кто его сейчас мог внимательно слушать, обратился к нему с едкой иронией, — Так что прости, если будет больно.       Ворона в клетке, до этого молча смотревшая на него своими черными блестящими глазами, начала биться с громким отчаянным карканьем. Но это не остановило однокрылого ангела, и он, открыв клетку, выхватил птицу, сжал крепкой хваткой. Поднес её тело поближе к себе, не чувствуя даже, как бьется сердце живого существа в страхе, и как бедняжка пытается вырваться на свободу. Легко взявшись за шприц, он мастерски ввел в ворону какую-то бледно-зеленую жидкость, которая переливалась до красного оттенка. Поначалу птица билась в его руке и голосила, но с каждой секундой, как в неё вводили непонятную субстанцию, она всё ослабевала и ослабевала, вскоре совсем замолчав, лишь глупо взирая на человека, решившего, что он выше человечества.       Закончив, Сефирот убрал шприц в сторону, и довольно улыбнулся. Кажется, всё вышло. Он положил птицу на стол. Она едва встала на свои лапы, которые покрылись то ли волдырями, то ли странной пузырчатой коркой, подняла свою голову, из которой начали расти короткие ростки, и издала нечто вроде рыка. Её глаза налились кровью, и она, хрипя, теряя черные перья, которые отрастали новыми зеленными, теряя былой облик, став крупнее, мясистее и злее, начала искать себе жертву. Взгляд упал на клетку, стоявшую недалеко от неё на столе — там мирно спала обыкновенная крупная мышь, с шерсткой пшеничного оттенка, нетронутая какими бы то ни было экспериментами. Ворона заковыляла к ней, и по её новым перьям стекала ручьями, начавшая расплавляться, её же плоть. Сефирот внимательно следил, всего лишь взглядом следуя за своей жертвой.       Ворона бросилась на клетку, как обезумевшая, вернее, как раз обезумев, чем разбудила мышку, начавшую судорожно искать выход для побега. Вороны — птицы умные, и эта легко разобралась, как открыть клетку клювом, вначале перевернув её на бок. Что ты собираешься делать с мышкой, а? Сефирот никак не вмешивался, и не собирался. Ворона выхватила своей когтистой лапой мышь, кинула её на стол, и, набросилась сверху, широко распахнув крылья, после чего с минуту…       Мужчина закрыл лицо руками, вспомнив те ужасные вещи, что над ним совершил его враг, и громко рассмеялся. Но это был лишь короткий момент слабости, который он себе позволил, находясь в полном одиночестве.       — Какая придурь. — только прокомментировал он, когда схватил птицу, начавшую тут же истошно орать с горловыми булькающими звуками. Он взглянул ей в глаза, и преспокойно с ней заговорил поучительным тоном, как с разумной, будто он — профессор, а глупая птица — ученик. — Ты можешь сколько угодно над ней издеваться, только толку? Ваши ДНК не сочетаемы, потомства не будет. И смотри, какие травмы ты ей уже нанес. Так и убить можно. О, или ты таким способом хотел передать ей клетки моей матери? Я мог бы похвалить за такую преданность, но не стану.       Полуживая мышь тем временем жалобно пищала. То, что с ней произошло, никогда не должно было происходить, природа такого не придумывала. Её буквально разорвали изнутри. Однокрылый ангел легко прихлопнул её, невинную жертву, отчего раздался хлюпающий звук. Теперь на столе было больше крови.       Ворона, до этого сходившая с ума, резко замолчала, видимо, поняв, что она следующая. Сефирот приблизил своё лицо к ней поближе, изучая результаты, и бесцветно, ровно сказал:       — Спасибо, ты справилась куда лучше предшественницы.       И он сжал её тело так сильно в своей руке, что вскоре раздался треск, и птица стала сломанной игрушкой, всего лишь кашей из плоти и перьев без твердой опоры. Он отпустил её, и мертвая плоть упала к его ногам.       — Никогда не думал, что буду таким заниматься. Но я всяко лучше этого придурка Ходжо. Клауду понравится, как вы думаете?       Огромные рыбы, облики которых были высвечены неоновым зеленным светом, беспечно плавали в аквариумах под равнодушным взглядом Сефирота.       Ему, конечно же, не нужно чье-либо одобрение или разрешение сделать то, что он хотел. А хотел он совершить поистине жуткую вещь со своим врагом — это была и месть, и это же было подобно тому, как если бы он, однокрылый ангел, был королем, что выдаст орден своему любимому рыцарю. От этой мысли Сефирот улыбнулся недобро, и окинул взглядом длинный лабораторный стол, усыпанный ошметками плоти, перьями, шприцами и пустыми клетками.       Однако, не успев, как следует насладиться собственным злодейством, он резко почувствовал, как тело ломит. Стиснув зубы, он коснулся своей шеи… Усыпанной мучительными поцелуями мести, располневшие фиолетовыми и синеватыми переливами. На секунду лицо врага мира перекосилось от смеси негодования и ненависти. Но он заставил себя отбросить все эти чувства в сторону, ибо находил в них нечто унизительно человеческое. В том, что он был ранен такой местью, мужчина находил грустную правду, заключающуюся вот в чем — его враг, Клауд Страйф, последняя капля его человечности, последнее, что делает его, однокрылого ангела, похожим на смертного.       Он достал из ящика, что был рядом под рукой, зеркальце, да пудру. Хмыкнул, заключив, что это чересчур по-девичьи думать о парне и позорно закрашивать его засосы, но, увы, иначе от них не избавиться. Тихо подойдя к аквариуму, полному тупых рыбин, и, чувствуя своё превосходство перед ними, он вновь заговорил с ними от скуки:       — Это я должен был победить его в той битве… И, как последнее, что оставалось бы с ним сделать, так это лишить его всякого человеческого достоинства… — его собственные глаза, выражавшие смертельный холод, отразились в маленьком зеркальце. Чуть покрутив его в руке, он вскоре увидел в нем отражение тех самых синих матовых пятен позора на его шее. Осторожно замазывая их, скрывая под слоями пудры, он фыркнул, не то от увиденного и того, что делает, не то, как дополнение к следующей сказанной мысли, — Но ничего, всё будет исправлено. И я поставлю окончательную точку в нашей борьбе, покончу с последней своей слабостью.       — А может, лучше запятую поставишь? Мне кажется, так и стоит сделать, ведь это значит, что у Клауда будет шанс тебя остановить!       Мужчина поднял взгляд, не испугавшись того, что внезапно раздался чей-то радостный голосок. По ту сторону аквариума, тоже глядя на рыбок, стояла знакомая ему фигура. На его лице дрогнула улыбка иронии, пусть и не так он хотел поприветствовать гостью. Вернувшись взглядом к зеркальцу и продолжая спокойно своё дело, он заговорил, выражая каждой произнесенной буковкой недоброжелательность:       — Мнение убитой я не собираюсь учитывать. Убитой, что мне мешается под ногами до сих пор. Тебе было весело заставлять каждую букашку облеплять мне лицо, когда я ничего не понимал, не так ли, глупая Сетра?       Айрис звонко рассмеялась, закрывая одной рукой рот, а второй схватившись за живот. От звонкого девичьего смеха, однокрылый ангел невольно вспомнил сначала её последнее свидание с Заком, затем свидание с Клаудом там, в «Золотом Блюдце», как парень тепло ей улыбался, и сжал зеркальце так сильно в своей руке, что на нем появилась трещинка…       — Да, это было очень весело. — закончив, и утирая слезы, выступившие от смеха, произнесла Айрис, кивнув самой себе. Тут же она резко поменялась в лице, и, подняв серьезный взгляд на мужчину, мрачно произнесла с чувством вины — А теперь я по делу. Меня просили ему помочь много раз, теперь призвав молитвой, чтобы тебя остановить…       Может быть, она бы сказала ещё какую мысль, побледнев в лице, но её прервал стальной голос:       — Поздно. Ты вновь проиграла мне. От тебя толку нет, проваливай, глупая Сетра.       Сефирот, подняв на неё безумный взгляд, хищно улыбнулся. Лицо же девушки в ответ было спокойное, и этим она говорила ему, что не боится и не сдастся так просто. Его руки задрожали от невольно всплывшего приятного воспоминания, как его враг оплакивал её смерть. Это было похоже на сладкую лихорадку. К этому мокрому восторгу примкнули и унизительные, постыдные воспоминания того, как он стонал под Клаудом. О, и мысль, мысль, что он собирается сделать с ним, тоже возникла. И всё это смешалось в голове, став одной мерзкой смесью, отразившись на его лице ледяным потом и больным блеском в глазах. Но он же джентльмен, образцовый герой, некогда решивший стать образцовым злодеем, потому, испытав нечто похожее на смущение, попытался скрыть эти неправильные мысли от девушки, вновь опустив взгляд на зеркальце.       Оно оказалось разбито в его сжатом кулаке.       Это его смутило. Вот так глупо поддаваться эмоциям, не заметив, что он сделал, из-за какой-то там наивной девчонки и деревенского паренька? Желая упрекнуть Айрис в том, что она сюда заявилась, он медленно поднял голову и приоткрыл было рот, но её нежный голос неожиданно для него раздался совсем рядом:       — Давай помогу. Исправлю его ошибки.       Он повернулся к девушке, внимательно взглянув ей в глаза, полные решимости, и, неожиданно для самого себя, отвернувшись, легко подал ей пудреницу, при этом самовлюбленно заявил:       — Вот такое отношение к себе я горячо приветствую.       — Я делаю это лишь из-за Клауда, дурак… — надулась девушка, принимая пудреницу и разглядывая чужой засос, который она решила скрыть первым. — А теперь стой смирно, и никаких мне тут мечей в живот…       Но мужчина её давно не слушал, просто взирая пустыми глазами на детей природы, не способных осознать его величие. Чем он отличался в этот момент от того себя, что потерял волю и разум? Тем, что осознанно превращал себя в красивую проклятую куклу, чтобы господствовать над миром самым эстетичным образом.       Айрис была осторожна, стараясь лишний раз не давить на шею, и чтобы пудра лежала ровно, красивым слоем, там, где и нужно. Не потому что относилась к Сефироту хорошо, но потому что в её душе нет того зла, что подтолкнуло бы её над ним издеваться после всего произошедшего. И в ней были та доброта и чуткость, что бесили мужчину до судороги. Потому, она спросила мирно, не отвлекаясь от дела:       — Ты ведь был счастлив с ним в те дни, не так ли?       Сефирот услышал вопрос, словно сквозь пелену сна. И этот вопрос ранил сильнее, уколол шипом сердце, чем, если бы она начала насмехаться над ним. Этого вопроса он старательно избегал и на эту тему не хотел думать, сосредоточившись на своем коварном плане. И тут приходит призрак прошлого, кинув в лицо колющий вопрос, словно грязное белье.       — То был не я, а моя безвольная версия. Кто-то другой жил с ним в те дни. — сухо ответил он, медленно закрыв глаза, чтобы девушка не удумала искать в них правду.       Но перед его взором возникло лицо Страйфа, полное юношеского смущения, и он вспомнил, как тот неспешно ему что-нибудь, да и рассказывал. Вспомнил, как они держались за руки.       Вспомнил, как его телом упивались.       У него задрожали плечи. Он открыл глаза, оскалившись. И проговорил спокойно и тихо, пусть и шипя, как раненная змея, чье тело измазалось в собственной и чужой крови:       — …Я прекрасно понимаю, что с его точки зрения, я заслужил то, что он со мной сделал. Ведь я сделал ему много зла. Ведь я сделал бы то же самое с ним.       Неправильные глаза с щелочками-зрачками столкнулись с глазами девушки, полные человечности. Она медленно убрала руки с его шее, и с легкой робостью, присущей в таких разговорах, но в то же время, не церемонясь с чужими чувствами, спросила, устало вытирая пот со лба:       — Сделал бы с ним, то же самое, просто потому что хочешь его тело, а не чтобы почувствовать себя победителем, не так ли? Потому что с головой не в порядке, и влюбился?       Аквариум разбился. Вода тут же рванула из него потоком. Теперь пол был усыпан осколками, и вскоре обувь девушки промокла. Она задрала голову, когда ей капнуло на лицо, и увидела — рыбы просто плавали в воздухе. Она взглянула на мужчину с легким испугом. Сефирот так и застыл на месте, смотря вперед с нечитаемым выражением лица.       И он заговорил.       — Я попросил бы никогда…       Одна рыба взорвалась, и теперь кровь полилась дождем на них. Айрис нервно сглотнула, но попыталась подавить страх и оставаться спокойной в лице, даже если они теперь были с ног до головы окрашены в красный.       — Не говорить со мной…       Ещё одну рыбу просто скрутило пополам, как половую тряпку, выжимая из неё кровь, и её плоть попросту разорвало от такого скручивания. Ошметки полетели вниз, чудом не падая на их головы.       — На эту тему…       Одна из древних рыб издала свой рёв, похожий на тот, что издают киты. Её изнутри разрывало, выворачивая всё внутреннее наружу.       — Ведь это касается лишь меня и Клауда Страйфа.       И однокрылый ангел, чьи волосы и лицо были в крови, лихорадочно взглянул на девушку, задрав и наклонив голову набок. Будто вот-вот эта красивая кукла сломается, раскрошится, будто вот-вот этот мужчина потеряет свою гордость окончательно, и начнет дрожащими руками прибирать её к себе обратно.       Айрис только медленно кивнула, понимая, что её испуг в глазах всё равно был виден. Но спокойно, словно всё было под контролем, она ещё в довесок устно согласилась, натянуто улыбаясь:       — Хорошо, пожалуй, ты прав. Ваше это, мальчишечье дело.       И словно ничего не было.       Никакой крови на них. Нет осколков и воды под ногами.       …Огромные рыбы, облики которых были высвечены неоновым зеленным светом, беспечно плавали в аквариумах под равнодушным взглядом Сефирота.       — Иди к нему. — вдруг предложил он гостье, с издевкой улыбнувшись и заложив руки за спину. — Попробуй остановить его. Но он всё равно ко мне придет. Ведь я уже ему предложил запретный плод.       Айрис показушно фыркнула, сложив руки на груди, и произнесла напоследок:       — Зря ты так птичек мучаешь!       И пропала, оставляя мужчину громко смеяться с её глупых слов.       

***

      Придется сделать с собой что-то плохое, не так ли? Что-то плохое, что ты уже сделал с другим? И тебе страшно и боязно, стоит вспомнить чужие пальцы в себе, не так ли?       Не так ли, Клауд?              И кто со мной говорит? Сефирот, это ты, что ли?              Кто я — не имеет значения, Страйф. В чем моя цель — вот это у себя спроси.              Это точно ты. Я твою манеру говорить и голос не перепутаю ни с чем. Дай угадаю — ты в моем подсознании с целью не дать мне покоя?              Ты его не заслуживаешь с того дня, как должен был пропасть в огне! Какой покой тому, кто выжил вопреки всему, вопреки всему вмешался в ход истории, и вопреки всему вписал себя в сагу о конце мира? Мы оба понимаем, что твоё сердце так изранено, что нет дороги назад, и счастье ты никогда не найдешь. Но знаешь…       Я мог бы быть счастливым, вообще-то. Даже больше скажу — я был счастливым. Например, когда Юффи навязалась в нашу компашку, я тогда её холодно игнорировал, а она лезла дальше… Смешно вспоминать. И когда мы с Тифой разыгрывали роли, на ней было чудесное платье, но я так и не решился ей сделать комлимент. Когда я перепутал реплики, и подошел к Баррету со словами, что он моя возлюбленная. Как я и Кат Ши смотрели на фейерверки. Уйма такого было. И было весело. Так что, пожалуйста, просто уйди, я и без тебя знаю, как мне иногда бывает хуёво.              …Но тебе нравится, когда я тебе об этом напоминаю.              …Я уже говорил, и повторюсь. Я итак к тебе приду. Хватит ко мне лезть. Оставь меня.              Представь, Клауд, как я любой твой каприз исполняю, лишь бы ты назвал меня любимым. Как я буду грызть твои пальцы до крови, чтобы ты плакал от боли, а потом вылизывать ранки, как кошка, и смотреть на твоё смущенное личико. Мы могли бы каждую ночь разглядывать далекие-далекие звезды, среди которых затерялись планеты, ожидающие меня. Сражаться, сколько душе угодно, и за каждый твой проигрыш, я бы кидал тебя в ядро земли, чтобы затем достать из него и носить тебя на руках. Разве не звучит весело? Мы были бы счастливы. Не отказывай себе в удовольствии.              ХВАТИТ!!! ХВАТИТ, ОСТАВЬ МЕНЯ В ПОКОЕ, ПСИХ!!!              Клауд резко присел на кровать, весь в холодном поту и тяжело дыша. С минуту он приходил в себя, потихоньку возвращая к себе чувство реальности. Тяжело выдохнув, он приложил руку к голове.       Как он мог понадеяться хоть на минуту покоя? Конечно, его враг не даст ему расслабиться. И, что самое ужасное, Страйф понимал, что в сложившейся ситуации виноват только он, так что даже права не имел жаловаться. Медленно поднявшись с кровати, он быстро заметил свою одежду на тумбочке, и, как только снял с себя уже ненужные бинты, быстро оделся. Желая побыстрее привести себя в порядок и уйти из дома, он неотрывно глядел на мирно лежавшую Юффи. Только лица её не было видно, ибо она лежала, повернувшись к стенке, но парень был уверен, что она спит.       И только уходя, он услышал её тихий голос, отчего остановился у дверного проема.       — Зачем?..       Какой грустный вопрос, не менее грустным голоском. Страйф прикусил губу, недовольный, что не смог незаметно уйти. Ах, зачем. Какой интересный вопрос, только непонятный. Он, стоя к ней спиной, с нетерпением в голосе бросил через плечо ответный вопрос:       — Что, «зачем»?       — Сделал… Ну это… — девушка звучала ослабленной, запутавшейся, ибо совсем недавно проснулась от вечного сна. Но было понятно, что она всё помнит, всё понимает.       Парень цокнул. Ах, очень понятно стало — «ну это». Ну это — это что? Убийства? Или?..       — Зачем я это сделал? Просто… Отомстил ему.       Юффи приподнялась на локтях, и обернулась к фигуре Страйфа. Тот стоял, повесив голову, и плечи у него заметно дрожали.       — Долбоеб ты, Клауд.       Парень хотел бы фыркнуть, сказать ей, отвязаться от него, нагрубить, лишь бы не было так пронзительно больно, но слова встали поперек горла, и он приложил дрожащую руку к лицу, нервозно улыбнувшись себе под нос. Как же девчонка права. А она и не думала закончить вдалбливать ему в голову свою правоту, и продолжила тараторить с неким надломом в голосе, словно вот-вот разрыдается:       — Вот не надо было, как долбоеб поступать, хорошо всем было бы, а теперь всё хуйня. Зачем было такие мерзости делать, фу, я не поверю, что ты это делал с удовольствием! Фу! Что скажут другие, когда узнают! Как ты другим в глаза смотреть будешь? А что Айрис бы на это сказала? Ты, блять, обосрался по полной программе! Блин, ты представляешь, как я зла на тебя?       Она ожидала, что парень обернется, состроит жалобное лицо, начнет просить прощения, или, напротив, накричит на неё, начнет свою речь про то, что он никак и ни в чем не виноват. Но нет. Он не поменялся в позе. И повисло на некоторое время тяжело молчание, которое Юффи потратила на то, чтобы глотать сопли и пытаться сдержать слезы. Её начало опять клонить в сон…       Тишину, наконец, нарушил Клауд, продолжая стоять к ней спиной и намеренно звуча беспристрастно, спокойно:       — Отдыхай. Я всё исправлю.       Юффи положила голову на подушку, уже не способная бороться со слабостью, бормоча, что её друг полный дурак, и вскоре уснула, оставляя виноватого одного. Тот, ничего больше не сказав, вышел из комнаты, даже не обернувшись на неё.       Быстро спустившись по деревянной лестнице, он внезапно услышал мужские голоса, и понял, что на кухне кто-то был, так что встречи не избежать. Но не то, чтобы это смутило его, скорее ему было больше интересно, кто мог хозяйничать в его доме.       Какие люди. Брайан Локхарт, отец Тифы, дядя Джозеф, не изменившийся во внешности с годами, и который был в своё время известен разведением чокобо, и ещё мужчина, которого Клауд с минуту вспоминал. Ах, точно, звали его Стэн, важный член местного сельсовета, иногда приходивший к Клаудии с проверкой, как ей живется, будучи матерью-одиночкой. И вымогать с неё спелых яблок, блин. Невольно возникшая ностальгия для Клауда быстро прошла, стоило мужчинам обратить на него внимание, а ему разглядеть их, да получше. И сразу стало понятно, что его тут не жалуют.       — Очнулся? — подал голос дядя Джозеф, покуривая свою старую деревянную трубку и как-то со злой насмешкой улыбаясь. — Ох, парень, выглядел ты неважно, когда тебя принесли.       Страйф, стоило ему это услышать, нахмурился.       — Да ну, не лезь к пареньку. В конце концов, мы ему спасибо должны сказать. — тут же встрял в разговор Брайан, прозвучав раздраженно и махнув рукой.       — Ага, спасибо, Клауд Страйф, за большую услугу перед Нибельхеймом. — язвительно хмыкнув и заложив руки за спину, подхватил разговор Стэн, — Было больно, я так предполагаю?       Страйф побледнел, не поверив, что услышал, и злобно взглянув на мужчину, прыснул:       — Вас ебать не должно.       — Лишь интересуюсь самочувствием человека, принесенного голым и окровавленным. Твой вид перепугал детишек! — развел руками мужчина, и басовато рассмеялся.       Клауду не хотелось больше находиться в одном месте с этими тремя, смотревшими на него с презрением, осуждением, и в то же время, с некой жалостью вперемешку с циничностью. Они смотрели на него, как на важную разменную монету для достижения собственного благополучия. Отвратительно было от этой мысли. Потому, стоило ему увидеть свой меч, он быстро за него схватился, и бросил отцу Тифы:       — Позаботьтесь о Юффи, пожалуйста.       — Не переживай, господин сам просил. И просил напомнить тебе, чтобы ты не задерживался. — с долей сочувствия произнес Брайан, но даже не взглянул на собеседника.       «Господин», о, какое словечко! Под стать этой высокомерной суке с белыми волосами! Клауда как током ударило оттого, что люди, которых он знал всё детство, своего убийцу называют ГОСПОДИНОМ, и отправляют его к нему, как проданного раба!       — Без блядских напоминаний знаю, епт. — сплюнул Клауд, уходя от мужчин, напоследок только взглянув на них с ненавистью, перебросив через плечо Бастер.       Он быстрым шагом покинул собственный дом, помня злосчастную дорогу. В голове крутились совершенно разные мысли, от простой ненависти к Сефироту, до невыносимого чувства вины перед Винсентом — по сути, он два раза предал мужчину, у которого итак жизнь была горька на вкус, как дёготь. Но Бастер за спиной и яркий солнечный день просили Клауда думать, что всё будет хорошо, что всё исправимо.       Несмотря на то, что парень шел отдаться чужим рукам.       Страйф отвлекся от своих мрачных мыслей из-за ощущения чужого присутствия. На него никто не глядел, никого рядом не было, только вот детишки далеко впереди играют у крайнего домика, у полянки, но один лишь их вид и развешенное белье на веревочках рядом с разными домиками, заставили его почувствовать, что теперь место живое. Не бездушная реплика, не слабое воспоминание, не злонамеренная иллюзия, а всё взаправду. От этого он растерялся, на миг позабыв, куда он шел, и прежнее настроение улетучилось, оставляя его с чуть удивленным выражением лица смотреть на горизонт, что прикасался дымкой далеких лугов к мягкому синему небу. Далекие горы растеклись акварельным наброском где-то там, далеко-далеко позади детишек, что играли свободно и разгульно… Парень неуверенно поплелся дальше, осознав, что если убьет Сефирота, если уничтожит мир вечного мгновения, то не будет ни этих детей, ни, возможно, такого чудесного денька, дышавшего листвой. Быть может, там, в реальном мире, угроза метеорита неминуема, и даже великие горы исчезнут. От этой мысли стало… Страшно.       Клауд хотел было пройти мимо детей незамеченным, пойдя от их компашки чуть влево, чтобы не столкнуться напрямую, ибо явно сегодня не тот день и не то настроение, чтобы с ними хоть взглядами пересекаться, но те, увидев крутого мечника издалека, сами бросились к нему, и он раздраженно цокнул языком. Не успел он моргнуть, как уже был окружен мальчишками и девчонками, глядевших на него с разными эмоциями на лице. Но одно их точно объединяло — всем им был интересен Страйф, как новая игра, и всех их он не мог вспомнить. Видел ли он их хоть раз? Например, в тот злосчастный день?.. Он окинул взглядом компашку детворы, желая грубо их растолкать и пойти дальше, но одна девочка неожиданно бросилась на него, потрясла за руку и прокричала:       — Поделись!       — Чем ещё? — не скрывая раздражения, спросил парень, на миг вздрогнувший от неожиданного прикосновения, и опустив взгляд, разглядел обычную такую милую девчонку с розовым бантиком на макушке. Не какая-то там злая иллюзия любителя манипулировать, чье имя начинается на С.       — Королем! Королем с белыми волосами! Это он тебя принес! Он краси-и-и-ивый! — девочка начала трясти его за руку, топнув ножкой и нахмурившись от зависти.       — Он не красивый, а крутой. И страшный! — встрял один мальчишка, что всё это время глядел на Клауда с приоткрытым ртом, ибо, видимо, завидовал, что у него классный меч.       — Да, Элли, он страшный! Я перепугалась, когда его увидела! — с важностью и строгостью, копируя взрослых, высказалась другая девочка. И кто-то утвердительно закивал, кто-то покачал головой, протянув «ну», словно не могли согласиться полностью.       — Он не страшный, а очень даже добрый! — запротестовала девочка, зовущийся Элли, опять больно тряся Клауда за руку, отчего он грозно на неё взглянул, но она не обратила на это внимание, и продолжила спор, быстро говоря и глядя на подругу. — Вы все разбежались с криками, а я, потому что умная и храбрая, подошла к нему, и спросила, кто он. Он мне сказал, что король, и принес своего непослушного принца, и попросил меня позвать взрослых. Я не хотела звать взрослых, я хотела поговорить с королем! Я спросила, король чего он, и он сказал, что вселенной! — тут она восторженно вздохнула, как и подобает девочке, увидавшей нечто столь таинственное и чуждое в облике незнакомца, но не способной отнестись к этому не иначе, как к веселой сказке о романтике. — И что его принц когда-нибудь будет с ним вечность, но тому нужен сейчас покой! — тут она кивнула на Клауда, что был теперь бледным в лице и с каким-то испугом в глазах.       Глупая, наивная девочка, которая не знает, что погибла от моего огня, ибо мирно спала в своей маленькой кроватке. Не жалко ли тебе её, Клауд?              Страйф резко вырвал свою руку из рук девчонки, чем напугал её, и она попятилась ко всем остальным. От этого его жеста, дети начали глядеть на него с некоторой настороженностью. И один мальчишка, запрокинув голову, видимо, почуяв момент, когда может проявить себя, произнес так, будто это была случайно сказанная мысль:       — Ну, короче, два пидора.       Другие мальчишки важно закивали — принц и принц, не круто! Девочки наоборот, затараторили, все, как один, что это очень романтично и круто! Начались жаркие споры, и на какой-то момент все забыли о Клауде, который мрачно обвел их всех взглядом, понимая, что все они погибли в один и тот же день.       Что их не должно было быть здесь и сейчас, весело кричавших чепуху.       Он начал уходить, круто поменявшись в лице — вернулось прежнее настроение — и дети закричали ему вслед, в спину, театрально маша руками на прощание:       — Передай привет королю!       — Нет, нет, будь мужиком, выбей ему зубы! Почки отбей!       — Тили-тили тесто! Жених… И жених!       — Фу-у-у-у-у!       — Позови его в гости, он красивы-ы-ы-ый!!!       …Путь, полный тяжких дум и вырывающихся из груди вздохов, продолжился. Несмотря на то, что дул приятный теплый ветерок, а бабочки красовались над слабыми, но всё ещё яркими цветками, на душе у парня было липко, мокро, одним словом, тягостно. И мир, полный надежды на прекрасное будущее, и небо, глядевшее синевой на бескрайние луга, всё это только давило на парня.       Страйф остановился у самого входа в особняк Шин-ры, как только достиг его, пораженный увиденным человеком. Нет, не верно, она лишь наполовину человек…       Айрис, без всяких смущений грызла красное яблоко, чавкая, и сидя, как парень — широко раздвинув ноги, чуть качая головой в такт музыки, что она вспоминала у себя голове. Она делала вид, что в их повторной встречи нет ничего такого. Что всё хорошо и обыкновенно.       — Приветики. — с набитым ртом кивнула она другу, после чего перевела взгляд на горизонт. — Не иди, лучше пошли гулять.       Клауд тупо глядел на неё, не совсем веря, что Айрис реальна, и что она с ним говорит. Значит, и тот прошлый их разговор был реален? Словно учуяв этот вопрос, девушка бросила ответ:       — Теперь я пришла не жалеть тебя, а уговорить не идти с ним на сделку. Иди против него, разрушь этот мир.       — …Значит, ты знала. — первое, что вырвалось из парня с некой ноткой чувства преданного, и Айрис виновато потупила взглядом, понимая, о чем он. — Ты знала, что мы в мире какого-то там тупого момента перед большим «бум» метеора об Гаю.       — Да. Я знала. — осевшим голосом призналась она, вновь кивнув. Надгрызенное яблоко мирно лежало в её руках. Решившись, она продолжила объясняться ровным голосом, но в котором читалась глубокая печаль — Но от меня ничего не зависит — будет или не будет этот мир. Только от тебя и от него. Так что я решила не вмешиваться. Вдруг всем было бы хорошо, все были бы счастливы, даже если это всё неправда… Но ты…       Она опустила голову низко-низко под взглядом вмиг расстроенного Клуда, готового было броситься её обнимать. О боже, это он виноват, что счастливая сказка, о добром Сефироте в выжившем мире, не сбылась, а ведь этого она и хотела. Сдерживая слезы, Сетра заговорила с ним вновь с некой строгостью, пересиливая себя:       — Не соглашайся на сделку. Меня попросили тебе помочь, и я повторюсь — не слушай его. Убей его и верни всех живых к настоящему миру.       — Он обещал мне Винсента. Обещал вернуть мне, кого захочу. И метеор может нас всех уничтожить, если я убью его.       Айрис не сдержала гневного возмущения во взгляде, и подняла глаза на Клауда, поджав губы. Он звучал раболепно, словно покорился чужой воле, и это не могло не злить. И, действительно, его голубые глаза ничего не выражали.       — Тебе страшно вернуться в тот мир, Клауд? Страшно перед последствиями твоих поступков?       — Да, Айрис. Ты должна понимать.       — Нет. Нет, не пойму. Не пойму, как можно было так отвратительно поступить с врагом, а потом идти у него на поводу. — сурово покачала она головой, закрыв глаза. От этого осуждения, Страйф готов был упасть на землю и закрыть лицо руками, настолько ужасно скверно было ему. Он лишь отвел взгляд, сжав руки в кулаки до побелевших костяшек. Айрис, смягчившись в голосе и взглянув на него с жалостью, предостерегающе ему произнесла. — Любая с ним сделка опасна, и ты в большой беде.       — Я должен всё исправить! Сделаю, что тот хочет, и он вернет Винсента! — выкрикнул он, нахмурившись и кинув на неё взгляд, лишь бы увидеть её личико. Оно было не гневным, наоборот, полно дружеской нежности, но он всё равно почувствовал, что его решение сердило её.       — А что потом?       А что потом?       Вопрос, нервирующий. Вопрос, который хотелось бы избежать. Клауд почувствовал, что, с одной стороны, услышать его от Айрис, было неприятно, и что-то заныло в груди, с другой же стороны, его решимость это никак не поколебало. Что будет, то будет, и когда он хотел было ей это и сказать, лишь бы отмахнуться от боязни перед будущим, она вдруг резко встала, и, взглянув ему в глаза, ответила на свой же вопрос:       — А потом он победит, и всем будет несладко. Если ты дашь ему отпор, то…       — Ты живая или нет, Айрис?       Девушка закусила губу. Опустила голову и взглянула вбок, и длинные волосы, от своей тяжести, перекинулись через её плечо, свиснув вниз. Клауд сложил руки на груди, смотря на подругу, как расстроенный отец на дочь, и тоже произнес ответ на собственный вопрос:       — Нет, ты не живая. А вот он мог бы тебя воскресить.       Её образ начал потихоньку таять.       — Просто скучая по мне, Клауд, ты готов позволить ему сделать с тобой такое? — образ подруги начал таять, и голос звучал так же — тающе.       — Ты пришла, уговаривать меня не идти. И у тебя не вышло. Теперь я ещё больше хочу тебя и Зака оживить. — заплетаясь, рассеяно произнес парень. Он сам понимал, что звучал убого.       Совершил неотвратимое. И продолжит в слепой надежде, что это правильно. И никто его не уговорит остановиться, застыть, ничего не делать. Никто не мог до этого, когда стоны Сефирота заполняли его голову, никто не может и сейчас, когда коварная улыбка врага мира всплывает кошмаром в его голове.       Бесполезно. Это просто бесполезно. Страх овладел этим человеком, но никто не мог в полной мере понять и осудить его, как он самого себя — на его месте любой бы сдался, боясь неотвратимого. Понимая это, девушка тяжело вздохнула, спускаясь по ступенькам, оставляя парня позади себя. Он смотрел ей вслед, желая схватить её за руку и удержать рядом с собой, но понимал, что не имеет право сделать этого. Не после всего им совершенного.       Айрис обернулась через плечо. На её светлом лике, несмотря на то, что она таяла, как снежок в середине весны, растворялась в солнечном дне, как сахар в чае, застыла добрая улыбка.       — Я уверена, что всё будет хорошо. И ты будешь спасен.       И стоило ей опустить ресницы, она перестала быть. А особняк Шин-ры ласково поприветствовал Клауда Страйфа широко распахнутой от сквозняка дверью.       Тем, кто идет на эшафот, оружие во спасения себя, уже не нужно. Вот что Страйф понял с опозданием, смотря вглубь здания, вновь во всей красе походившее на логово зла. И, словно отбрасывая последние крохи гордости прежнего себя…       Бастер был оставлен позади, воткнутый в землю, созерцающий приятный лживый пейзаж.