Грехопадение и моя победа

— Что с вами, дитя мое? — Отпустите ее, пожалуйста! — взмолилась Майя, и глаза пчелки наполнились слезами. — Ее зовут Минна Кристоф. — Что же из того? — спросила, снисходительно улыбаясь, стрекоза. — Ах! Она такая симпатичная, такая чистенькая… и она же ведь не сделала вам ничего дурного! Стрекоза задумчиво взглянула на Минну Кристоф. — Да, она премилое существо, — пробормотала стрекоза и откусила мухе голову.

— Вальдемар Бонзельс, «Приключения пчёлки Майи»

      И пока Нибельхейм, оторванный от всего остального мира, мариновался в своем безумии, жизнь во всем мире продолжалась если не прекрасным счастьем, то дорожкой к этому самому.       И если с Клаудом и Сефиротом всё было понятно — двое мужчин опять царапали мозги друг другу гвоздями ненависти — то что тогда…       То, что тогда… Делает Нанаки?       Наступала ночь, и последний представитель своей расы бегал по песчаным степям, на которых иногда росла чахлая, серая невысокая травка, на ощупь сухая и жесткая. Весь день он занимался тем, что был един с природой, наблюдая, как мир восстанавливает своё величие. Так хотел бы его дедушка. Он понимал, что вскоре ему надо будет возвращаться в Космо Каньон, где его радостно встретят люди, громко и с гордостью восклицая его имя.       То, что тогда делает Кат Ши?       Мидгар был в самом худшем когда-либо состоянии. Город если не физически, то морально распадался. Понимая это, неживой кот, глупый на вид, способный предсказывать другим, гулял по улицам и веселил детишек, заставляя даже взрослых лучезарно улыбаться. Но какая-то группка подростков, решивших, что можно было бы его разобрать на части и распродать, начали его преследовать, и он убегал, крича, что вообще-то связан с властью в городе. Люди от этого только громче смеялись.       То, что тогда делает Баррет?       Баррет занимался тем, чем никогда бы он ни подумал, что будет делать. Надо было Марлин учить, ведь школа, в которую она иногда ходила, была разрушена в тот день, как плита упала на трущобы сектора пять. Мир был спасен, злодей по роже получил, и теперь бывший эко-террорист, за голову которого обещали много гил, устраивавший небывалые вещи, сидел за маленьким розовым столиком, и читал вслух с драгоценной неродной дочуркой, чувствуя себя придурковато.       То, что тогда делает Тифа?       Тифа готовила ужин Баррету и Марлин, весь день до этого бегая и помогая сиротам и старикам, так ещё успев чуть подработать в новом открывшемся баре. На днях она навестила ту самую церквушку, невольно заговорив с Айрис, и попросив её, если та слышит, помочь Клауду, если тот окажется в беде. А теперь же она тихо напевала мелодию себе под нос, так и не услышав звонок друга.       Через несколько часов она округлит глаза от ужаса, приложив телефон к уху.       То, что тогда делает Сид?       Уйдя с головой в чертежи, мужчина невольно пришел к выводу, что только и делая, что копаясь в них, ему станет скучно жить. Тогда он попытался дозвониться до Юффи, решив ей предложить свои услуги пилота, мало ли, ей нужно. Но она не отвечала. Ниндзя, видать, опять в какую историю вписалась. Тогда он попробовал дозвониться до Винсента — может быть, подвезти того на небольшом воздушном корабле к Лукреции. Но и тот не отвечал. Должно быть, сам отправился к ней, или бегал вокруг своего ненаглядного неродного сына. И, плюнув на свою затею, решив, что перезвонит через несколько дней, налив себе чая, да побольше, он вернулся к винтикам и болтикам, к синим бумагой чертежам с белыми рисунками.              Как же глупо, не так ли, Клауд, что они ничего не ведают?

***

      И чувствуя… Чье-то чужое тепло… Клауд медленно открыл глаза, какое-то время ничего не соображая. Нечто невообразимо отвратительное было совершено за последние несколько дней, цепочка ужасных событий, что давила на его голову железной цепью, и вскрытая невероятная правда, словно открыли банку протухших консерв — парень был выжат, как лимон, корка которого вскоре засохла на дне мусорки. Приходя в себя, он без эмоций смотрел вперед, чуть тихо вздыхая и жмурясь. Ему хотелось обратно провалиться в сон, но не это он обещал… Кому-то… Потому, через силу, он заставил себя внимать реальности. Ему было мягко и удобно, ощущая тепло, которое невозможно добиться огнем или теплым одеялом. Спокойно, словно кто-то пообещал ему обо всем позаботиться.       И тогда Страйф понял, пусть и не сразу, что он сидел на коленях врага, приложив голову к его груди и чувствуя, как чужие пальцы чуть поглаживают его по голове, зарываются в волосах с чуткостью. Дебильный трон, и всё то же самое дебильное место тьмы.       — Ведь чудесно ни о чем не беспокоиться, чувствуя мою добродетель, не так ли?       — Херня.       Грубо ответив, Страйф резко отстранился от тела врага, поднял было руку, сжатую в кулак, чтобы ударить негодяя по носу, но тот, выглядя совершенно спокойно, сам легко оттолкнул его, и парень тяжелым мешком упал на пол, прохрипев от внезапного удара. Ещё и пинок по голове получил, отчего он инстинктивно закрыл голову руками, с минуту от боли потерявшись в пространстве.       Сефирот, приложив ладонь к губам, тихо посмеялся с Клауда, чуть наклонившись вперед, чтобы лучше увидеть, как он страдает от боли.       — Я надеюсь, ты помнишь, о чем мы толковали недавно. — решил напомнить он, полный самодовольствия. — Но если моё предложение тебе противно, можем решить вопрос, как в старые добрые времена.       Клауд быстро встал на ноги, с таким перекошенным лицом, словно его ошпарили горячей водой. Холодный пот тут же выступил на лбу, стоило ему вспомнить то мерзкое предложение. Взгляд зацепился за Бастер неподалеку от него, что бережно Сефирот сам убрал в сторону. Тогда он ловко, молниеносно схватил родное оружие в руки, поднял над головой, и застыл на месте, опустив голову и смотря в глаза врага.       Сефирот со спокойным выражением лица продолжал сидеть на троне из проводов и корней, положив ногу на ногу. Этот трон, всё равно, что комментарий о падшем ангеле — существо лабораторное, страшный грех человеческой руки, но приближенное к сути «природности» больше, чем любой другой человек. Извращенный правдой, он решил, что является вершиной эволюции — ну что за животное мышление, однако оно и приблизило его к существованию недозревшего до конца Бога. И жутко, когда такой сумасшедший, ничего не боясь, смотрит в ответ тебе в глаза, холодный и мрачный, но с легкой полуулыбкой, полной самодовольствия. Потому Клауд нервно сглотнул, почувствовав, как руки на миг от душевной слабости задрожали.       — Убьешь меня, и много что потеряешь. Но я знаю, ты этого не сделаешь.       — Сделаю!.. Так надо! — глаза парня блеснули мрачным огнем гнева, и он задрал голову, продолжая бурлить взглядом врага.       Минута, две, но ничего не происходит. Только лицо Клауда кривится от надрыва души, а меч дрожит в воздухе, словно лист на ветру, показывая нерешительность давно замаранных в крови рук хозяина. И словно Сефирот запустил руки в его грудь, полную сомнения и смятения, в плоть, и с силой сжал его громко бившиеся сердце. И оба знали, почему ничего не происходит.       Страйф боялся узнать, что будет, если убьет врага и вернется к реальному миру. Ответов не было, гарантий не было, одна лишь полная неизвестность, гнетущая и уничижительная, ставящая человека на своё место. Вот он убьет врага мира — и Винсент с Юффи никогда не вернутся к жизни, ибо действительно были окончательно убиты! Вот он убьет врага мира — и они вернутся к тому миру, что вот-вот может раздавить метеор! Это куда хуже, чем, если тяжкий грех, совершенный им же самим, аукнется и в том мире — ведь попросту человечества не станет, его самого, в том числе!       Сефирот наклонил голову, и плавно отвел взгляд в сторону, как бы соблазняя на сделку, словно оно небольшое хулиганство, и проговорил намеренно тихо, делая паузы, и неуверенно, давая четко понять, что решение за Клаудом:       — И твоя милая матушка, и наш давний друг Зак, и даже глупая Сетра, все, кого ты только захочешь — все они могут быть счастливы в этом мире, но не в том, ибо мертвы. Твои убитые в этом мире друзья, быть может, будут живы там. Но только здесь, знаешь, я могу тебе предложить нечто большее.       Перед глазами Клауда возник образ черепа его матери. А в ушах будто зазвучал смех Зака, но в то же время, ему казалось, что не этого хотел бы его друг. Не этого хотел бы его друг — чтобы он, не спеша, опустил меч, тихо, не веря, но с неудержимой надеждой, спросил:       — Правда?..       Сефирот вновь поднял взгляд на своего врага, и в его глазах загорелось больное безумие, которое он испытывал, чувствуя себя победителем:       — Да, Клауд.       Но парень, увидев этот огонечек, быстро пришел в себя, мотнув головой, словно прогонял минутную слабость, и вновь поднял меч, громко воскликнув с ноткой возмущения:       — Ага, ну конечно, стану я тебе верить!       Тогда враг мира смягчился в выражении лица, поняв, что рано праздновать победу. Улыбка сползла с его лица, и он опустил взгляд в пол, и теперь в его глазах можно было прочитать легкое волнение, боязнь, что всё рухнет.       Массивный, высокий и опасный, он поднялся с трона, всё равно, что балерина покидает зрительское кресло, чтобы вскочить на сцену для танца. И, с опущенным взглядом, что не поменялся, он протянул удивленному Клауду руки.       И к этим рукам прилетели сверчки, бабочки и мотыльки, растворяясь в зеленные огоньки, а из этих зеленных огоньков…       Возникла Юффи.       Страйф, округлив глаза, убрал трясущейся рукой меч за спину, и легко подхватил девчушку в свои руки — Сефирот сам её отдал, как тонкий хрусталь. Стоило теплым ладоням почувствовать теплое тело Юффи, её убийца не сдержался, и восторженно прошептал ей с улыбкой облегчения:       — Ты жива!..       Он тут же бросился бежать с телом подруги на руках. Спустился по ступенькам вниз, и в волнении, в некотором нетерпении, он опустился на колени, положил её на пол, придерживая её, расположил её голову на свои колени, и обратился к ней:       — Скажи что-нибудь!       И его подруга… Медленно открыла глаза. Рассеянная, слабая и слегка бледная, но не мертвецки белая, она посмотрела на него.       — Клауд, привет… Я жива?..       Он тут же начал её обнимать, думая, как надо бы её согреть, а то от неё отдавало холодом человека, прибывавшего в болезни, и шептать извинения. Он не мог поверить, что она жива, слишком счастливый, почувствовав небывалое облегчение.       — Юффи, если это ты, скажи что-нибудь, что знаем только мы с тобой, пожалуйста…       Девушка по-свойски фыркнула, и от этого Клауд задрожал, ибо вот она, живая, та самая Юффи, и эта самая Юффи своим звонким голоском, пусть и ослабшим, заговорила:       — Помнишь, мы в машине обсуждали гарем из кучки Тифы? Типо, много-много Тиф…       Это она! Клауд заулыбался самой своей радостной, большой улыбкой, которая была так редка для него, возникающая в самые веселые беззаботные дни.       Но выражение лица его быстро стало испуганным, и улыбка пропала, ибо он почувствовал, как из его рук ускользает её образ, разлетаясь на зелёные огоньки, становившиеся насекомыми. Он взглянул в бессмысленную улыбку Юффи, которая вместе с ней пропала, оставляя стрекоз и бабочек облеплять его лицо. Тогда, обняв самого себя за плечи, он истошно заорал, зная, кто виноват:       — Верни её, верни её!!!       И в следующую секунду он почувствовал, как чьи-то руки обвили его, и легкий поцелуй в щеку, там, где ползала божья коровка, и услышал бархатный шепот:       — Я лишь показал, что могу сделать.       Страйфу будто голову снесло. Только что ему дали такое счастье, облегчили его душу, стерли его ошибки, только чтобы потом вмиг его этого лишили, требуя плату. Надо платить — хорошо, только верните то, что, казалось, вернуть невозможно! Он обернулся к врагу, позволяя тому взять его за руки, и они оба поднялись на ноги. В истерике, в ломке, в желании всё исправить, в дикой нужде, Клауд молящее просил его:       — Пожалуйста, верни её, я сделаю всё, что угодно, только верни её и Винсента! Пожалуйста! — он крутился, вертелся, хватал мужчину за плечи и слегка тряс его, видя, как на его лице расцветает довольная улыбка, а глаза полны сумасшествия. Просто глядя в лицо Сефирота, ему стало так невыносимо больно, и он простонал, не сдержав слез. — Я виноват, пожалуйста, только верни их!..       Он рухнул на колени, закрыв лицо руками и проливая горькие слезы, пока Сефирот смотрел на него довольный сверху, совершенно не тронутый раскаяньем. Нет, это раскаянье было всё равно, что долго выдержанное холодное вино, глотками которого надо наслаждаться медленно, а не пить разом.       — Хочешь моё тело, Сефирот?! Отомстить мне за то, что я с тобой сделал? Ну и забирай!!! — заорал парень, чувствуя, что окончательно проиграл, всхлипнув в конце.       Он поднял голову, чтобы истошно прокричать новые гневные слова, смотря в лицо врага, но тот наклонился к нему, протянув руки, и осторожно коснулся его лица. Клауд, дрожа, судорожно выдохнул, с испугом смотря на преспокойного врага, в глазах которого читалась неправильная извращенная нежная любовь.       …Мир итак был и будет заполнен безумными ублюдками. От просто жадных богатеев с премерзким характером, грабителей с раздутым эго, до безумных ученых и извращенных маньяков. Но все они банальность Гаи. А Сефирот? Возникший кошмар, кошмар, рожденный трагично, но даже не посочувствовать его судьбе, ибо этого он не заслуживал. Потому Клауд начал жалеть, что испытывает нечто вроде вины перед ним за всё содеянное, но никак не может от неё избавиться. Он, хрипя грехами, делая судорожные вдохи, почувствовал себя таким приземленным, обычным, простым на фоне своего врага, что это его впервые смутило, и он отвел взгляд в сторону, нахмурившись. И только сильнее смутился, стоило его врагу заговорить едко:       — Я рад, что даже месть мне любимому заставляет тебя страдать. Но ты только знай — то, что я сделаю с тобой, вовсе не ответная месть.       От этих слов стало дурно, и Клауд хотел было поспорить для собственного успокоения, что Сефирот ему врет и не станет возвращать его друзей, но ему не дали и буквы сказать. Мужчина наклонился к нему, как-то противоречиво своему облику и безумным глазам, робко и застенчиво коснувшись его губ. Просто чтобы на миг Клауд почувствовал холодок чужих губ, их смущающую мягкость. Секунда, две, Сефирот выпрямляется, и парень в непонимании хочет что-нибудь наконец произнести, но вдруг чувствует нечто неприятное, неправильное внутри себя, отчего он закрыл рот руками, чувствуя, как его тело дрожит и как ему становится с каждой секундой дурно… Он не выдерживает, сгибается пополам, и на черный-черный пол вместе со сгустками его слюны падают стрекозы — одна маленькая зеленая-зеленая, с коричневым блестящими глазками, а вторая побольше, с ярко-красным тельцем, и с таким же цветом глазами.       И они медленно встали на лапки, заползали под взглядом испуганного Страйфа, взлетали и падали, подходили, касались лапками друг дружку, словно избавлялись от слюны. Вскоре они взлетели, быстро-быстро маша своими стекольными крыльями, и полетели к Сефироту. Они присели на его протянутый им указательный палец, застыв, как красивые игрушки.       — Знаешь, моя кукла, что происходит с мертвыми? — заговорил он, любуясь созданиями природы с неким холодом в глазах. Клауд просто смотрел на них, честно не зная, что думать. Весь водоворот чувств, эмоций и побуждений, что возникли в его груди, будто движением руки свели на нет этим удивительным, сюрреалистичным видением. И мужчина, кратко взглянув на своего врага, спокойно дал ответ. — Они становятся всем и ничем одновременно. Люди были рождены, потому что им позволила на то природа, и они к ней возвращаются в конце своего пути. Становятся землей, воздухом, насекомыми и цветами. Довольно романтично, не так ли? — на его лице появилась ухмылка, полная самовлюбленности, презрения к жалкому людскому роду. — Но люди, неблагодарные твари, предали мир, высасывая из него сок жизни. Не могу их простить, но могу их в некотором роде понять, почему они неблагодарны природе. Ведь, чтобы такая красота, как жизнь, могла существовать, нужно и много убогости. Похоти, например, как твоей.       Клауд всё продолжал смотреть на стрекоз, слушая врага, и теряясь в бреду от его изречений. Ему вдруг пришла в голову догадка, мысль, и он неловко произнес, прося, как беззащитный ребенок:       — Только не обижай их, отпусти их пока, ладно?       Сефирот хмыкнул, довольный видом своего врага, и легко качнул рукой, отчего Юффи с Винсентом улетели прочь, поняв, что их отпускают. Хотя, понимают ли хоть что-то насекомые? Клауд не знал, и размышлять об этом было горько, потому он опустил взгляд, будучи беспокойным, рассеянным, но ему не дали раствориться в чувстве удивления странному явлению, ибо его цинично спросили:       — Я могу, Клауд, унизить эту планетку, вернув, выдернув из Лайфстрима, кого хочешь. Цену ты знаешь. Я так понимаю, ты согласен?       У Страйфа задрожали руки, и он медленно поднялся на ноги, ватные, будто размякшие от ужаса, не способные его удержать. И где-то голосок в голове кричал не делать этого, отступиться, не совершать такого над собой, но что-то в груди требовало подчиниться судьбе, подчиниться тому, что надо любой ценой исправить последствия грехопадения.       — Пожалуйста, только верни их…       И он упал в чужие руки, и был заключен в колючие, полные ненависти и насмешки, объятия.       — Конечно.       Чужие пальцы стали пересчитывать его позвонки, спускаясь от шеи всё ниже и ниже. Раз, два, три… От этих прикосновений Клауду было мерзко, страшно, словно его сейчас разберут на составляющие, по косточкам, но вместе с тем, неосознанно, невольно приятно, ибо это было странное напоминание ему, что он — живой человек, а любому человеку, как бы ему ни было противно от своего существования, всегда приятно почувствовать себя живым. Попросту живым, существующим.       — Для рождения жизни, Клауд, нужно столько подлости и мерзости, крови и пота, страданий и мучений… — руки дошли до бёдер, обхватили их, и Страйф закусил губу, лишь бы не зарыдать от унижения, и закрыл глаза, лишь бы его враг не мог в них заглянуть. Но тот, напротив, довольно хмыкнул. — Затем куда большая подлость — забрать чужие жизни, вернуть их земле. Но мы с тобой поступим не менее подло, и вновь совершим акт, созданный лишь между мужчиной и женщиной.       Парень хотел бы хоть прошептать слова, полные гнева, но почувствовал холодные губы на шее, и невольно охнул. Постепенно обманчивая воздушность поцелуя превратилась в насилие, и хищные зубы впились в содрогавшуюся от боли плоть, и Клауд задрожал, простонал, чувствуя, как его горячая кровь течет по шее, протекает к ключицам, которые Сефирот очертил языком. Миг — и парень был опрокинут на спину, неровно дыша, а над ним навис враг, одобряюще улыбаясь. Словно говорил, что парень славно справляется. От этого у Клауда поджилки затряслись, и он отвернулся от него, ещё и нервно сглотнув. Что-то неотвратимое вот-вот произойдет, он получит по заслугам, но как мог, храбрился, что выразилось в том, как он нахмурился.       Чужие руки аккуратно и трепетно касались его тела, бродили по нему, слегка сминали тут и там, и это оставляло Страйфа в недоумении. Это была пытка, унижение, несомненно, но в том, как подушечки пальцев едва касались его, можно было разглядеть нечто куда более отвратительное по своей природе чувство, чем ненависть. Да, как Сефирот говорил, он не мстит в ответ, он… Парню стало дурно от этой мысли, и мотив врага ему виделся невероятным безумием. Он повторял себе, что ему плевать на дурманящую, аморальную и недобрую любовь врага к нему, что надо всё стерпеть, вернуть друзей, что это будет легко, ибо он уже сам наиздевался над своим разумом, совершая ту грязную месть.       — Раздевайся.       От одного лишь просто сказанного приказа ровным голосом, решительность и храбрость Клауда сошли на нет, оставляя его с врагом один на один. Отвращение волной поднялось в его груди. Он крепко сжал зубы, и трясущимися руками начал снимать с себя верхнюю одежду. Намеренно или не намеренно, делал он это медленно, как актер, выполняющий простое незамысловатое действие так ярко, не спеша, чтобы зритель издалека мог увидеть. А Сефирот был близко — и был очень доволен этой неторопливостью, смущенностью, стыдом врага под собой. Его безмятежный вид говорил Клауду, что он не просит быть быстрее, напротив, пусть жалкий человек сгорает от позора и того, что он продал своё тело, как акт раскаяния, столько времени, сколько ему нужно, вершина эволюции, однокрылый ангел, будет ждать, сколько потребуется. От этого осознания Страйф плаксиво, сдавленно прошипел сквозь зубы, и опустил руки на свой пояс, застыв. Он не герой! Но и не окончательный злодей! Просто запутавшийся в себе человек, давно раненый до самого ядра души, недавно отступившийся от правильного пути, и теперь желающего всё исправить. Но чтобы всё исправить, милости Минервы, какие низости он должен был совершить с собой! Он шипел, стонал и как мог, сдерживал слезы, расстегивая пуговицу, ширинку… Дальше он просто не мог, судорожно дыша, чувствуя, как холодный пот струится по его лбу и шее. Зажмурив глаза, он услышал спокойные, беспристрастные рассуждения мужчины, что его тело заполучил:       — О чем я говорил, Клауд. Сколько грязи нужно для чуда, под названием жизнь. Будь ты женщиной, осознаешь ли ты, что я насильно создал бы в тебе жизнь? Что будь я женщиной, ты насильно создал бы жизнь во мне? Но природе с этого ничего. Никакой морали для неё нет. Как не было дела твоему телу, в кого пустить семя — в человека, что контролирует свою волю, или безвольного?       Страйф не выдержал, и по его щекам потекли чистые, искренние слезы. От обиды на себя, на врага, на мир. Наконец, словно запрыгивая в холодную воду без страха, он рывком стянул с себя штаны и трусы вместе, слегка подогнув ноги к себе, и жалобно спросил, без гнева или ненависти, и впрямь чувствуя себя виновным:       — Ты ведь зол на меня и мстишь, не так ли?..       Почему-то лицо Сефирота, до этого выражавшего легкое недовольство, когда он размышлял о себе невольнике, смягчилось, будто он хотел успокоить собеседника, однако с некоторой издевкой дал честный ответ, слабо улыбнувшись:       — Я же говорил, моё предложение — не месть. Или тебе было бы спокойнее так считать?       Его ладонь легла на бедро парня, спускаясь чуть вниз, ибо на этот раз это он изучал на ощупь чужую кожу, а не позволял чужим рукам касаться его, трогать и оценивать. И Сефироту было приятно видеть это тело таким, какое оно сейчас пред ним предстало — его вещью, а не инструментом пытки. У Клауда была юношеская узкая талия, которую не видно под слоями одежды, и кожа приятного пшеничного оттенка, не такая белая, как у него, выделявшиеся своим нежно-бежевым оттенком на фоне его белоснежных ладоней. Жесткие черные волоски на паху, аккуратный, приятный глазу небольшой член. Деревенский мальчишка в полном расцвете сил, за которым бы гонялась любая девчонка. Сефирот хотел бы сказать какой-нибудь престанный комплимент, но кое-что всплыло в его памяти.       — …Ты и впрямь считаешь меня мягким на ощупь? — внезапно спросил он с некоторой озадаченностью, на миг остановившись. Он сдвинул брови к переносице, прошептав мрачно. — Это, может быть, последнее, что хотел бы мужчина услышать в свою сторону. Но не беспокойся, ты не мягок, но станешь таким. Изнеженным подо мной. Уж поверь мне.        Страйф поджал губы, не желая ничего отвечать, и отвернулся, пытаясь абстрагироваться от происходящего, даже не зная, о чем думать. Ничего в голову не лезло, только ещё больше усиливались ощущения чужих прикосновений, потому, он только сильнее сжал зубы, повторяя себе, что нельзя и писка издавать. Он чувствовал струящиеся длинные волосы на своей груди, и это ощущалось интимнее того факта, что он сейчас лежит раздетым, чувствовал аккуратные, бережные прикосновения к себе, опять не понимая, как его враг, желавший его убить, не позволяет себе истязать этими руками? И даже так, Страйф чувствовал, что там, где его касаются, словно оставляют невидимый ожог, хуже настоящего. Потому что настоящий ожог — исключительная неловкость, не замудренная жестокость языков пламени, а тут — руки мужчины, давно по локоть в крови невиновных.       Клауд мог бы принять эти прикосновения, привыкнуть к ним, но только явно одними ими враг довольствоваться не будет. Потому, когда пальцы мужчины лишь легонько коснулись колечка анальных мышц, парень зашипел, зарычал, как раненный зверь, замотав головой от волны не то чтобы неприятных, но нежелательных ощущений. Пусть до этого и раскаиваясь в тех отвратительных днях преступлений, сейчас, будучи невольником сделки, что пошел на уступки со своим человеческим достоинством, он враждебно, понизив голос, произнес с вызовом:       — А знаешь что, а? Ну давай, попробуй, блять. Я-то точно не буду рыдать, как одна обиженная сучка!..       Он почувствовал, как вторая рука Сефирота больно сжала его ляшку, но то было лишь на секунду. В следующую же, мужчина, улыбнувшись натянуто, явно подавляя злость, сам процедил враждебно, оскорбляя:       — Я не сомневаюсь, милый мне враг, что ты всё сможешь стерпеть. Ведь с тобой, неумелым, неопытным, обойдутся надлежащим образом.       Страйф собирался было дальше грубить и паясничать, но когда в него быстро вошли два пальца, он только рыкнул и закрыл рот рукой, начав повторять себе мысленно, что надо всё перетерпеть. Начались быстрые, интенсивные движения, растягивающие колечко мышц, толчки, которые парень ощущал болезненно, но не потому что они таковыми были, а потому что вообще были. Что-то внутри него двигалось, касалось стенок, заставляло тело дрожать — как этот факт не может вызывать отторжения? Он почувствовал, как выбивается из сил, из-за чего медленно опустил руки вдоль тела, понимая, что больше не может их поднять. Закусив губу, он попытался приглушить стоны и хрипы, но по итогу ещё громче замычал. Теперь было не два пальца внутри, а три, и на миг было так больно, что он вскрикнул, выгнувшись в спине.       — Неужто так больно? Ифрита ради, и ты ещё себя СОЛДАТОМ первого класса называл… — фыркнул Сефирот, но не так злобно, как он обычно звучит, насмехаясь над кем-то. Он посмотрел в побледневшее лицо парня, и четко спросил, понимая, что тот от боли теряет связь с реальностью, — На большее, я так понимаю, ты сегодня не способен?       Он продолжал и дальше вводить пальцы туда-сюда, чувствуя жар тела, видя и слыша, что Клауд начал бесконтрольно стонать, раскраснев в лице, не способный больше сдерживаться и терпеть слишком интенсивные ощущения. Тот, закатив глаза, едва выдавил из себя вопрос, готовый вот-вот вновь забыться в ощущениях:       — Ты… Вернешь их… Вернешь?..       Мужчина цинично улыбнулся, продолжая дальше этот больной обряд, неожиданно для парня ускорив темп, отчего тот громче застонал и захрипел, и наклонился, чтобы бархатно прошептать ему на ухо:       — Могу вернуть твою прелестную подругу на сегодня. Как добра она ко мне была, когда я был болен, рассказывая про Вутай. Но вот за моего горе неродного, а может, родного отца, тебе придется помучиться сильнее.       Страйф с минуту пытался произнести ответ, но просто бесконтрольно стонал, и, когда всё же остатками гордости выхватил контроль над собой из чужих рук, проговорил ответ медленно:       — Хорошо, я приду за ним, правда…       Сефирот с этого только кратко посмеялся, покачав головой. Мол, какой глупый мальчишка, и осторожно, аккуратно, чтобы было наименее болезненно, вытащил пальцы с легким хлюпаньем из него.       — Всё равно похвалю тебя. Славно справился на сегодня. — сказал он спокойно, заглядывая в мутные голубые глаза его невольника, и бережно взял его на руки, поднявшись на ноги, и хваля себя, проговорил с неким укором, — Как видишь, я исключительно добр с врагом, пусть тот не достойный борьбы со мной.       Он нежно поцеловал его в лоб, хмыкнув. Они взглянули друг на друга, и Клауд взглядом спросил его, почему он, однокрылый ангел, таков, каков он есть, и считает этот отвратительный акт не местью? Он не ожидал ответа, но мужчина, расплывшись в тонкой кровожадной улыбке, объявил:       — А вот теперь, моя марионетка, решившая, что у неё нет кукловода, моя небольшая месть за глупую обиду.       Он подбросил парня в воздух, как куклу, но тот не успел даже толком понять, что ему сказали и что происходит, как упал на пол, что вдруг разбился под ним, как зеркало, вбиваясь осколками в его спину. Сефирот с большим наслаждением смотрел, как нагой Клауд приоткрыл рот в не звучащем крике, и перекатил взгляд с потолка на него, выражая голубыми глазами страх и ненависть. Из его рта по подбородку и шее потек алый сок жизни, и черные осколки были окрашены ярко красным.       — Ненормальный… — только прохрипел он, захлебываясь в крови и слюне.       Его оскорбление проигнорировали. Сефирот сощурил нечеловеческие глаза, в которых танцевал огонек безумия. Клауд потянул было руки к нему в глупой попытке встать, навредить врагу, но вдруг он почувствовал, как опора под его спиной пропала с громким хрустом стекла, и он начал падать. Враг пропал из поля его зрения, не было ничего, кроме черноты и свободного падения. И внезапно, так же внезапно, как и весь этот акт насилия, он упал в тесное место. Будто в гроб. В гроб, что состоял из черного ничего, окутанного разве что белыми тонкими линиями… Паутиной. Клауд сразу почувствовал тесноту приготовленного ему гроба, как ему сдавливает в плечах, как тут холодно, сыро и неуютно.       Он начал биться и кричать, перепуганный донельзя, не зная, что с ним будет дальше, и в голове билось одно желание — убить врага, что его может тут навечно заточить. Колени упирались в крышку черного гроба, и он начал задыхаться от ужаса, что он в таком месте. Он невольно успокоился, ибо тело не выдерживало такого интенсивного шока, просто расслабив ноги и руки, и начав хватать ртом воздух, отчаянно пытаясь понять, где он точно, и что ему делать. Казалось, вот загадка — где он и как ему выбраться — и ничего другого, надо её просто решить. Но он вдруг почувствовал странные ощущения на руке… Сначала он готов был решить, что ему чудится, до сих пор пребывая в большом шоке, но когда он понял, что ощущения реальны, и распознал, чем это может быть, то коротко вскрикнул. По его руке полз большой паук, черный, лохматый, щекотя лапками его кожу, но будто и царапая её до крови. А теперь и по ногам будто начали ползти. И по животу. Клауд окинул взглядом тело, и заорал истошно — по нему действительно начали ползать пауки, бесконечное множество, спокойно бродя по его телу, останавливаясь, и начиная кусать его до крови, царапать тонкими лапками, будто тонкими ножами, и плести паутину.       Тот самый паук, что он первым увидел, дополз до него, и начал ползать по его лицу, желая явно проникнуть в рот. Страйф, поняв это, хотел было сомкнуть челюсть, но его так больно один из пауков укусил у соска, что он не сдержался, и вновь заорал. И черный паук, довольно перекатываясь на лапках, заполз ему в рот, начав изнутри царапать и что-то неприятное делать. Во рту было склизко, вдруг тесно, больно, и парень начал дергаться, как мог, но ощущал, что его руки и ноги окутали паутиной. Его царапали тут и там, и было мучительно больно, будто кто-то лез в эти ранки. Клауд опустил взгляд, и что он увидел? Пауки клали яйца в кровоточащие раны, продолжая дальше его царапать, дальше запутывать его в паутине. Он даже нормально заорать не мог, ибо рот был забит, а мог только мычать и дергаться, но всё было бесполезно. Даже пальцем не пошевелить. Было невыносимо больно и отвратительно, так отвратительно, что какие-то там жалкие пауки, которые, он мог поклясться, будь он свободен, он бы ногами растоптал, использовали его тело. От мысли, что во рту ему откладывают яйца, он заплакал, чувствуя себя окончательно униженным, не способным обрести свободу. Он услышал где-то далеко от себя смех, злой, злой смех, полный счастья и довольствия. Смех долго разливался, закапывая в уши сокрушительно проигравшего парня, которому ничего не оставалось, как рыдать и наблюдать, как им пользуются. Он зажмурился, перестав сопротивляться, и услышал громкую, жестокую, полную ненависти и обиды речь его безумного врага:       — Не правда ли чудесные ощущения? Не правда ли чудесно быть неспособным остановить акт унижения? Не правда ли чудесно познать, какая природа беспощадная, как ей плевать на мораль? Ну же, ну же, Клауд, не так ли?! Не чудесно ли, что они лишили меня матери, обижали её, как эти пауки тебя обижают, а!       НЕ ЧУДЕСНО ЛИ! НЕ ЧУДЕСНО ЛИ, А, КЛАУД? ТЕБЕ, ДОЛЖНО БЫТЬ, ПРИЯТНО, НЕ ВРИ, КОГДА ОНИ КАСАЮТСЯ ТЕБЯ ТУТ И ТАМ, ЧЕГО ЖЕ ТЫ МНЕ ВРЕШЬ? У ТЕБЯ ЖЕ ТАКОЕ МИЛОЕ, РОЗОВОЕ ЛИЧИКО СЕЙЧАС! НУ ЧТО ТЫ КАЧАЕШЬ ГОЛОВОЙ ОТРИЦАТЕЛЬНО? НЕ ОБМАНЫВАЙ МЕНЯ! НУ РАЗВЕ НЕ ЧУДЕСНО, НЕ ЧУДЕСНО ЛИ, КАК ОНИ ОСКОРБЛЯЛИ МОЮ МАТЬ, КАК ПЛЮНУЛИ НА НЕЁ, КАК ВИДЕЛИ В НЕЙ ОБЪЕКТ ДЛЯ ИЗУЧЕНИЯ! КАК ОНИ МНЕ ВРАЛИ, КАК МЕНЯ ВИДЕЛИ ОБЪЕКТОМ ИХ ПРЕИНТЕРЕСНЫХ ЭКСПЕРИМЕНТОВ! НУ РАЗВЕ НЕ ЧУДЕСНО БЫЛО, КОГДА ТЫ УПИВАЛСЯ НАД МОЕЙ БЕЗЗАЩИТНОСТЬЮ, ПОСТАВИВ МЕНЯ НИЖЕ МУРАВЬЯ! АХ, КАК ЖАЛЬ, ЧТО ТЫ НЕ МОЖЕШЬ МНЕ СЕЙЧАС ПРОСТОНАТЬ, УНИЖЕННЫЙ ПРИРОДОЙ! МНЕ, МНЕ ПРОСТОНАТЬ, ВЕРШИНЕ ВСЕГО!!!       Клауд почувствовал, как во рту вылупился маленький паучок, и рефлекторно проглотил его вместе со скорлупой. Тот первый паук начал вновь что-то внутри него делать, и он уже сдался. Перестал рыдать. Просто тихо мычал от боли. И постепенно боль стала фоновым ощущением, как и безумный смех. Когда маленькие паучки рождались в его ранках, на миг это выдергивало его из больного незабытия в реальность, и он готов был поверить, что навсегда останется в этом гробу инкубатором для чертовых пауков.       Он закрыл глаза, не поняв, что теряет сознание от боли, и действительно провалился в бессознательное.       Гроб разрушился, и его тело стало падать вниз вместе с этими глупыми паучками, не отдававшие себе отсчета в том, что совершали нечто ужасное. Однокрылый ангел, расправив единственное своё крыло, поймал в руки человека, переплетенного всего в паутине. На его лице не было больше жестокости или злорадства, только холодная мрачность, когда на его руках оказался окровавленный враг.       Два раба природы и судьбы.

***

      Клауду снилась лужайка цветов. Зак и Айрис. Его друг расчесывал девушке волосы, и они весело болтали, иногда смеясь. Парень понимал, что если близко подойдет, они пропадут, потому стоял вдалеке и молча наблюдал. Он стоял и улыбался, понимая, как ценна эта картина. Ведь что Зак, что Айрис — мертвы.       Но я мог бы тебе и их вернуть, Клауд, цену ты помнишь.       Да, помню. Я приду к тебе.       Хороший мальчик.       Парень медленно открыл глаза, с минуту не понимая, где он. Всё тело ломило, и оно нещадно болело. Зашипев, он медленно присел на кровать, пытаясь вспомнить события прошлого. Но они будто были осознанно размыты его бессознательным. Постепенно, всё же, череда, цепочка событий в его голове была восстановлена, но он к этому ничего не испытал ровным счетом. Будто это было давным-давно.       Парень окинул своё тело беглым взглядом, убрав одеяло в сторону — он был раздет и перебинтован с ног до головы. К нему постепенно пришло осознание, что он оказался в своей комнате, и была она залита ярким солнечным светом. Открыты были окна нараспашку, и слышалось страстное щебетание птиц. Всё хорошо. Погожий денёк. Никакого Сефирота, никаких пауков. Только его комната, и… Он пробежался взглядом по знакомому интерьеру комнаты, чистой и опрятной, и увидел, что на разложенной раскладушке, недалеко от его кровати, мирно спит Юффи, видя десятый сон. Солнце грело её черную макушку, и она сквозь сон бормотала:       — Нет, папа, я не стану тебя слушать, я крутая ниндзя-я-я-я…       И Страйф тихо выдохнул с облегчением, ложась обратно в постель, накрывшись поудобнее одеялом, ибо слабость взяла над ним вверх. Его глаза медленно закрылись, и он уснул, тоже пригретый солнцем, быть может, ложно чувствуя, что всё в порядке. Засопел вместе с Юффи, пока за окном играла детвора в прятки, а на первом этаже кто-то хозяйничал на кухне.