Грехопадение и моя победа

И когда он был ещё далеко, увидел его отец его и сжалился; и, побежав, пал ему на шею и целовал его.

Сын же сказал ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим.

— Притча о блудном сыне.

Когда всё свернуло не туда?

      Приятно думать, что было одно какое-то событие, ставшее отправной точкой — такой подход смягчал моральную боль. Но чем больше Клауд размышлял над этим вопросом, тем больше понимал, что правильней было бы спросить себя так:

А что-то вообще могло быть хорошо?

      Сефирот жертва одних плохих людей, Клауд, в свою очередь, жертва его поступков. Это не однокрылый ангел простое, чистое зло, что не дает покоя миру, вовсе нет. Он был лишь очередным дитем порочности, не способное защитить себя от злых помыслов других, просто чтобы в какой-то момент стать таким же, если не хуже, если не страшнее. И Страйф понял, что это стало относиться и к нему — сколько бы он не раскаивался. Поэтому желания встать и побежать вслед за врагом, считая, что правда важнее покоя, вовсе не было. Парень устало взглянул в потолок, тяжело выдохнув, настойчиво повторяя про себя, что всё сделал верно — лучше этот лживый мир вечного мгновения, где все будут счастливы благодаря его жертве, чем мир правды, где счастья не так легко добиться, а он так и вовсе потерял право называться добрым человеком.       Но когда он закрыл глаза и увидел видения преступлений, совершенных его же собственными руками, и того другого себя, бесконечно улыбавшегося разбито, он не выдержал, присел, и, схватившись за голову, воскликнул, напомнил себе:       — Я сделал всё правильно!       — А я так не считаю.       Страйф вздрогнул всем телом, кинув взгляд в сторону, откуда раздался этот тоненький голосок. И его обладательница, ничуть не смущенная его испугом, продолжила:       — Я думаю, даже Сефирот хочет, чтобы ты исправился. Мне так показалось, потому что, когда я сказала его клонам у особняка, что иду навестить тебя и я единственная, кто может тебе помочь, они вдруг расступились, и пропустили меня. Так странно… — как ни в чем не бывало, Айрис наклонила голову, и комично надула щечки, будто глубоко задумалась.       Страйф не улавливал её желание вдохнуть в него искру жизни и волю, зато он почувствовал скрипящее волнение в груди, и, вскочив, бросился к ней, схватил за плечи, лишь бы проверить, ожившая ли она. Так он и застыл перед ней, округлив глаза, держа её за плечи, и вдруг на его лице появилась какая-то треснутая грустная улыбка, а взгляд вновь потух.       — Он исполнил мою просьбу. Не соврал. Значит, я могу быть спокоен. — Страйф присел обратно на диван, чувствуя, как страшные образы наконец покидают его разум, чувствуя то же самое умиротворение, что накрыло его с головой, когда он позволил однокрылому ангелу обнять его… Он медленно закрыл глаза, с блаженством ли? Со спокойствием? Нет, будто желая опустить свой разум в колыбель бездушной чистоты. Будто на прощание с чувствительностью реальности, он проговорил, — Иди, Айрис, я уже сдался, так что зря тратишь на меня время. Ты теперь живая, и тебе осталось только найти Зака, и…       — Ты эгоист, Клауд.       Айрис перебила его мягко, но с некой требовательностью. Страйфу даже не нужно было видеть её, чтобы знать, с каким лицом она произнесла эти слова, и он четко представлял в голове, как она заложила руки за спину, замолкнув. И, тем не менее, сказал он мысленно себе, что её разочарование, желание спасти его, обида и горечь уже не способны толком потревожить его. Да, да… Теперь он безрадостно спокоен и разум его спит, занятый лишь страстью его вра… Нет, тот уже ему не враг. Был бы врагом, если бы Страйф не сдался.       Он вновь повторил себе, что всё сделал правильно.       — Нет, ничего правильного ты не сделал. Никому не нужна твоя жертва, Клауд, даже твои друзья, напуганные твоими поступками и глубоко в тебе разочарованные, не хотели бы жить во лжи, и не хотели бы, чтобы ты так страдал.       Голос девушки был всё равно, что неприятный далекий шум, способный разрушить идеальный сон, был всё равно, что назойливый свет, стремящийся нарушить годами копившуюся тьму в угле комнаты. Страйф чувствовал, что она копошится в его душе, как в мусорке, вываливая из неё всё содержимое, разбрасывая во все стороны, портит идеально сложившуюся красоту!.. И вместо того, чтобы закончить пытку, Айрис только продолжила говорить, и постепенно всё больше жестокости, холода и разочарования звучало в каждой произнесенной буковке:       — Вы оба так страдаете, что я не могу больше на это смотреть. Было бы хорошо ему умереть, а тебе жить без него, оставить его в прошлом. И почему только это не произошло?.. Мне всё больше кажется, что этот мир вечного мгновения возник из-за вас, что ваша ненависть друг к другу повлияла на Лайфстрим. Живые и мертвые страдают от вас, вы сами страдаете, и что вы делаете? Продолжаете себе говорить, что поступаете правильно. Клауд, разве ты хочешь быть таким же больным и сумасшедшим, как он? Разве ты не хочешь исправить всё это безумие и стать счастливым? Не ври мне только.       И она продолжала говорить, продолжала, продолжала, но Клауд постепенно перестал различать её слова, потому что больше не мог выдержать их. Его покой в душе, что рос в нем острыми кристаллами, постепенно омывали, растворяли кислотными словами горького осуждения. Он столько времени провел во тьме, в полном одиночестве, разговаривая только со своим врагом, что уже забыл о мире обычном, о том мире, где он путешествовал со своими друзьями, сражался с опасными монстрами и встречал уйму странных людей и уйму странных мест посетил. И теперь это всё разом вывалилось на него, и его внутреннее нутро свернулось, выжимая из себя страх и отторжение, заставляя Страйфа постепенно терять дымку заточения, что ему подарил Сефирот. И он просто согнулся пополам, положив голову на руки, пряча лицо, и, рыдая, вздрагивая всем телом, наконец заговорил искренне, звонким жизнью голосом:       — Мне больше ничего не остается, как сдаться. Я другое, кроме как страдать, не заслуживаю, понимаешь? После таких поступков, я не думаю, что даже имею право называть себя человеком, блять, пусть он со мной делает, что хочет… Мне даже за него обидно, представляешь!..       Он вдруг почувствовал мягкие руки подруги на плечах, и поднял голову. Айрис мило улыбалась ему, и с задорной ноткой, с которой девушки говорят о романтике, спросила:       — Если ты его любишь, разве не хочешь покончить с его страданиями?       Страйф в удивлении застыл. Желание в нем сопротивляться врагу и остановить его, вдруг прорвалось из его сердца, как росток из земли, но было ещё слабо, близкое к тому, чтобы засохнуть. Понимая это, последняя Сетра мягко указала ему встать, и, держа за руки, кивнула важно, сказав:       — Пойдем, с тобой хотят поговорить. Я уверена, это поможет тебе собраться с силами.

***

      Когда Сефирот вышел к публике в бальном зале, то многие бросились к нему, то с восхвалениями, то с оскорблениями — один эгоцентричный злодей на другом, и все из далеких-далеких вселенных, незнакомых ему, и разноцветный облик зрителей, надо признать, доводил до легкой головной боли и ряби в глазах. Но он из вежливости, приписанной статусом организатора всего празднества, подавал руку и кивал в подтверждении чужих слов, но не то, чтобы он внимательно слушал или был заинтересован в остальных.       Однако, было собрание злодеев в стороне, в густой тени одной из колон, к которым, он понимал и осознавал это, надо было подойти и поговорить. Он не мог их проигнорировать. У него даже в некотором роде было желание взглянуть им в глаза, и увидеть их страх пред ним, испуг от его коварств, непонимание безумия, даже если они сами не в ладах со своей головой. Как много для него значило любое колебание их душ! Хотя бы на миг выцепить из них любую слабость!       И с мыслью о том, что его точно они ждут, он покинул праздную толпу, и направился военным четким шагом к этим недобрым людям, вокруг которых витала тяжелая, сугубо злодейская аура, но сами они были в ярких одеждах, подчеркивающие их явный эгоцентризм. Он чувствовал в их мрачных лицах и в позах, словно они застывшие скульптуры, восхваляющие красоту, холодную неприязнь к себе, и он ответил тем же холодком, пробежавшись по ним незаинтересованным взглядом, и обратившись с насмешкой на кончиках губ:       — Здесь все. Какая радость нам, не так ли?       И те словно ожили, издали свою сумасшедшую мелодию, словно ключиком завели множество музыкальных шкатулок. Сефирот преспокойно протянул руку, и ему ответили весьма крепким рукопожатием, явным для того, чтобы гость подчеркнул свою важность. Гость этот был в тяжелых доспехах, отливающим серым, и взглянул на устроившего пиршество мужчину, как на мальчишку, отчего однокрылый ангел тихо фыркнул:       — Не смотрите на меня свысока, лишь потому, что ваша вселенная старше всех иных, что существуют, как единый ряд.       Подскочила к нему и напыщенная, гордая в своем зле женщина, нескромная в своем облике — едва ли прикрыта была её грудь и вульва. Она даже не улыбнулась Сефироту, а лишь опустила голову, недобро сверкнув глазами, и протянула ему руку, и он спокойно принял её, коснувшись своей в ответ и наклонившись, чтобы поцеловать её тонкие пальцы, что он и сделал. Страшные желтые существа, что будто шли от неё, хотели было его укусить, но не преуспели в этом, ибо мужчина успел одернуться. Тогда женщина тихо рассмеялась с него, но ему от этого не стало ни стыдно, ни неловко.       — Зло ради наслаждения не моя вещь. — наконец заговорила она, с какой-то строгостью взглянув ему в глаза. — Зло должно существовать, и злу надо служить, но ты делаешь другое.       — Не понравился сюжет? — спросил он, подняв брови в некотором непонимании, непонимании, которое он подчеркнул мимикой, чтобы поязвить над злодейкой.       Но она ничего не ответила ему, быстро потеряв интерес к разговору, и ушла к другой женщине, тоже не в скромном красном платье.       Подошел мужчина с темно-бордовыми волосами и в шляпе. Он снял её, и сделал барский поклон, улыбаясь непонятно и задорно, словно ему на всё плевать. Тогда однокрылый ангел ответил ему легким реверансом.       — Ужасный, мерзкий сюжет, а вы — отвратительный мне человек. — преспокойно высказался зритель в лицо организатору, всё продолжая улыбаться, и, разведя руками, добавил с явной целью оскорбить, — Но, стало быть, иногда нужны вещи, чтобы напомнить себе, что ты — не окончательный ублюдок, вы со мной не согласитесь?       Однокрылый ангел тихо рассмеялся. Вот это ему было большим комплиментом, и он решил со всем почтением, что в нем было по отношению к гостью, спросить:       — Но вы смотрели, я так понимаю? Не отвернулись, и, быть может, так же улыбались? И если это так, то мне это большая честь.       На миг улыбка мужчины дрогнула, скисла, но он выдержал нападку.       — Я не стану отрицать, что мне было занятно. — нашелся он, что сказать, и его улыбка стала хищнее, злее, показав ряд белых, крепких зубов.       Подошел величественно другой гость, и Сефирот тихо вздохнул себе под нос. Ну, сейчас начнется. Этот гость в дорогих золотых и фиолетовых одеяниях, доспехах, явно был представителем власти, император, быть может, и он тут же обвил шею однокрылого ангела руками, приобнимая, и заглядывая в его глаза. Смотря высокомерно и самовлюбленно, гость заговорил с долей дружеской теплоты, насколько она вообще была в его душе:       — Ты страдаешь ерундой, мой друг. Бегать за каким-то мальчишкой? Строить своё величие на том, что ты его побеждаешь? Конечно, я понимаю, всем далеко до великого меня и моего понимания зла, но как я разочарован. Тебе этот блондин будто дороже власти над миром.       Сефирот отвернулся от него, прыснув:       — Тебе просто не понять, что значит драгоценная борьба.       — Ты оправдываешься, и всё. Не хотел бы я тебя звать жалким червем, но ты таким от похоти и становишься.       Тогда мужчина долго взглянул в ответ в глаза гостя, что лукаво улыбался тонкими губами. Повисло молчание, и оба решали, какой сделать следующий шаг, будто они играли в шахматы.       — Ты просто так в себя влюблен, что тебе не понять меня. — наконец нарушил молчание между ними Сефирот, выражая тоном голоса желание, чтобы гость больше не приставал с этим.       — Бедный ты мой, цепляешься за мать и любовника! — тут же громко рассмеялся тот, отпуская его, и, гордо запрокинув голову и сверкнув величием в глазах, добавил мрачно — Тебя это погубит, и я приду на твою могилу есть виноград с лоз, что будут обвивать твоё надгробие.       Однокрылый ангел ничего не стал отвечать на это заявление, опустив взгляд. Ибо он понимал тайный посыл высокомерных слов.       Сефирот пожимал руки и другим злодеям, спрашивая их мнение, пусть на самом деле его оно не то чтобы волновало. Что бы ему ни сказали, как бы ни разносили его в пух и прах, он лишь тонко улыбался в ответ, не тронутый их неприязнью к нему. Был, правда, один гость, который действовал ему на нервы, и стоило их взглядам пересечься, они оба громко цокнули.       — А-а-а-а-а-а-а, что ты меня заставил смотреть, крыло одно!!! — подскочил к Сефироту мужчина с белым гримом на лице и фиолетовой улыбкой. Да, тот самый безумный мужчина, похожий на клоуна, которого другие злодеи сторонились, испытывая искренний испуг перед его безумием. Он был возмущен, зол, и явно оскорблен такой тратой времени. — Знаешь, как я бы описал эту галиматью, а, Сефчик?       — Никак, молчи, мне плевать. — тут же прошипел мужчина, скривившись в лице от раздражения.       — А я опишу, потому что все присутствующие меня достали своим пафосом и мне нужен юмор!       Он откуда-то вытащил монокль, надел его, в его руках появилась чашка ароматного чая, и, как последний штрих, он прикрепил накладные усы над верхней губой. Сефирот просто смотрел на это глупое представление мертвым взглядом, потому что даже ему было тяжело выносить такого эксцентричного гостя. Другие злодеи тоже косились на них с большим удивлением и непониманием.       И этот клоун, жеманничая, открыл рот:

      Дорогой автор Сефирот, ваша работа полна OOC. Спросите меня, что это значит? Особенно обезумевшие сучки. Драма на пустом месте, насилие ради насилия, тупой, непонятный сюжет. Скучный. Типо, мы так долго терпели глупую бытовуху других персонажей, совсем не сексуальных, чтобы наконец дойти до сцен секса, и то на них толком не подрочить. Пару раз я во время войны насиловал женщин и мужчин, потому что это смешно, а вы это преподносите как-то… Грязно! Не так весело, как другие! Язык вашей работы? Я ничего не понял, пишите проще. Вам есть, куда расти, но лучше бы вы бросили это дело. Короче говоря, это обыкновенная пидорская драма, которую вы с таким пафосом преподносите, ещё, типо, о, философия!

Потрогай траву, найди другое хобби.

      — А мне понравилось…       Клоун обернулся на тихий юношеский голос, демонстративно уронив чашку чая, будто от небывалого шока. Вообще, все собравшиеся тут злодеи обернулись на него, как и Сефирот. Юноша с пером в волосах, поняв, что обратил на себя внимание всех злодеев ряда вселенных, на секунду растерялся, но, откашлявшись, гордо подняв голову и томно прикрыв глаза, он обратился не то к клоуну, не то к однокрылому ангелу:       — Я просто сам люблю театр и сюжеты, полные пылкой страсти, и даже грязная, аморальная похоть меня не пугает. Такие извращенные унижения ненавистного врага — браво! Такое страстное желание захватить мир, при этом найдя в этом способ восхваления себя, воздвигнув себе статую, оставив своего врага нагим и сломленным! Изящно, всё на мой вкус.       Он замолчал, видимо, посчитав, что достаточно высказался, и красиво поправил длинные волосы, улыбаясь тонко и хитро, как сказочная лисичка. Неожиданно для него, однокрылый ангел незлобно рассмеялся, и произнес с долей заботы:       — О, так вы самый младший из нас! Как приятно любому злодею видеть молодую, разгоряченную кровь, так и вызывает светлые чувства в груди, когда юноша теряет голову от восторга пред злодейством.       Другие злодеи тоже, умилившись по-своему, захихикали над молодым, отчего тот в смущении и возмущении широко распахнул глаза и покраснел. Клоун к нему подскочил, хохоча ему в лицо, и тыкая пальцем в нос, повторяя «улю-лю», будто младенцу. Гордый юноша небрежно отбросил его руку, прочистил горло, и в свою защиту обратился к виновнику торжества:       — Неужто, вы считаете, что возраст играет здесь роль? Разве важно не то, что мы все собрались здесь, и увидели ваш сюжет?       Сефирот хмыкнул, покачав головой, и заговорил предельно осторожно, не желая оскорблять юношу, чье эго явно было хрупко:       — Прошу прощения, я не со зла. Если вам нравится театр, и вы питаете к нему любовь, быть может, вы поможете мне критикой? — он внимательно взглянул на юношу, у которого на миг в глазах прочитался восторг, но который он сам затушил. Ах, застеснялся своего желания быть признанным другими. Тогда мужчина, сам не зная, зачем, стало быть, развлечения ради, соблазнил новым предложением, — Я готов выслушать ваши идеи, ибо фантазии у меня явно мало, а вы, как я понимаю, больше меня в этом разбираетесь.       — С удовольствием! — сдался юноша, и, подпрыгивая, как девчонка, оказался рядом с собеседником, красуясь так и сяк перед ним своим стройным телом в довольно развратных одеждах. — У меня самого, знали бы вы, сколько планов на своих врагов! Сколько я придумал всего… Например, из их живых тел сделать себе замок!..       Клоун, понимая, что теряет единственного, с кем ему действительно было весело болтать, лишь протянул руку вслед двум уходящим в толпу фигурам:       — Павлинчик, стой, не покидай меня!.. Они тут все скучные-е-е-е-е-е!!!       Увы, на его голос не обернулись. И мужчина упал на колени, начав наигранно рыдать, и другие злодеи столпились вокруг него, отрезая от всего остального зала, и вскоре между ними всеми завязались споры и разговоры о сюжете постановки.       Второй главный герой истории, виновник торжества и просто самодовольный злодей, величественно шел по залу широким шагом, принимал комплименты, пожимал руки встречным, просил жалких негодяев, что пали ниц пред ним, встать и не мешаться. Рядом с ним шел беспокойными, короткими шажками молодой человек, от которого веяло юношеской опасностью и женским стремлением к красоте и сексуальности. Он со светлым удивлением на лице рассматривал зал, стараясь не отставать от мужчины, догонял его, кивая его словам. Рядом с давно похоронившим себя в злодействе однокрылым ангелом, юноша с пером казался бедной жертвой лести, которую никто вслух не произносил, но она ощущалась.       Сефирот, томно прикрыв глаза, вдруг прервал собственный рассказ об очередном бою со своим заклятым врагом, и поделился откровением:       — А знаете, я мог бы заставить Клауда Страйфа сойти с ума куда быстрее, заставить его испытать такой ужас, от мысли о котором, признаюсь, я содрогаюсь, и рад, что никогда вновь такого не испытаю.       Напыщенный гость был весьма заинтересован, о чем толковал однокрылый ангел. Что за ужас такой, что тот признается в страхе? Юноша не выдержал, и громко невоспитанно гаркнул, и, пусть это было весьма неуважительно со стороны гостя, Сефирот не стал ему на это указывать, и тот, разбалованный дружеским отношением к себе, спросил звонко, желая раздосадовать такого, казалось бы, холодного и недоступного человека:       — О, что же, что же? Вы и так много зла ему совершили, что даже я поражен. Злодеи любят портить жизнь всей планете, на которой они живут, но вы кроме этого желания, которое я разделяю, ещё и разорвали все струны души вашего врага. И вдруг вы говорите, что не хотели бы его чем-то напугать? Не верю ушам, поделитесь срочно со мной вашей внезапной слабостью!       Сефирот наградил его строгим взглядом, но в котором не читалась недоброжелательность. Наоборот, строгость в нем была утонченная и зрелая, что юноша с пером понял, что его слова никак не зацепили его, а, наоборот, заставили почувствовать того больше важности в следующем признании. Однокрылый ангел, одну руку заведя за спину, а вторую плавно проведя от груди в сторону гостя, словно делился кусочком души, шелковисто сознался:       — Я мог бы заявить ему, что мой дневник написан его рукой, заставить его поверить в такую вкусную мне ложь.       Его собеседник пораженно округлил глаза, на миг растерявшись. Он понимал, что ему собираются рассказать про это поподробнее, потому сохранял молчание. Сефирот, склонив голову, и заложив теперь две руки за спиной, продолжил идти дальше, и, не смотря на юношу, который зашагал вслед за ним, заговорил внезапно скромно и простодушно, и в его глазах можно было прочитать странное смятение:       — Итак, как я и сказал, я мог бы в какой-то момент соврать ему, втолковать в голову, что на самом деле это он написал весь тот дневник. Мог бы даже создать иллюзию, как доказательство, чтобы он не мог спорить с этим утверждением. Представьте, какой ужас бы он испытал, вдруг решив, что он сумасшедший, фантазирующий о таком, и набросился на меня, надругался надо мной, приняв свою же ложь за правду… Думается мне, это окончательно сломило бы его.       Юноша с пером в волосах резко остановился, и тихим, осевшим от такого признания голосом, спросил его:       — Так почему не стали?       Сефирот обернулся на него, и взглянул ему четко в глаза. И прошептал ровным голосом ответ:       — Потому что в дневнике мои искренние чувства. — он на минуту смолк, не зная, стоит ли ему объяснится больше и полнее, но всё же, опустив взгляд, чуть громче произнес, — И тут я бы ему сказал, что это всё не мои записанные мысли, которые он читал с упоением, а глупая фантазия… Я не хотел так поступать.       На том и закончился этот разговор. Вскоре однокрылый ангел предложил гостью вино и спросил, что тот делал в своем родном мире, о чем бы тот хотел поделиться с ним. И юноша, весь кипящий самовлюбленностью, разлился рассказами.              

***

      Клауд не помнил, как Айрис вывела его из страшного особняка, гулкого в своей мрачности. Просто позволил девушке вести его за руку и рассказывать их совместные глупые истории, где было всё — и веселье, и неожиданные встречи, и крутые драки, и шум, и убаюкивающая тишина. Парень, ставший однажды из-за своей ненависти преступником, лишь смотрел ей в спину и молчал, не зная, испытывает ли он что-то, или просто отказывается чувствовать вновь, совсем недавно вытерев с лица горькие слезы.       И только когда они остановились постоять посреди высокой осоки, Клауд, прищурившись от яркого света, вдруг понял, что очень рад быть живым, даже если ему до этого пришлось много страдать. Эта радость не была самообманом, не была поклонением чему-то высшему, лишь бы душе было спокойнее, нет, это была простая, человеческая радость, которую каждый чувствовал, и не имело значения, сколько кто страданий перенес. Он с некоторой горечью осознал, что поддался играм Сефирота, потому что отвернулся от цели всех их сражений. Их целью, в любом сражении, что было между ними, было достичь того мира, который они считали под себя нужным. Мир Клауда наконец оставил бы его без необходимости в борьбе, а мир Сефирота — погибшее дитя, лишь бы тот расцвел, как бог.       Солнце обливало добрым светом бескрайние луга, что мягким одеялом раскинулись до соприкосновения с живой лазурью небес, и подул сухой теплый ветер, растрепав светлые волосы Страйфа, и он произнес мирно, неотрывно глядя на величественные горы:       — Хотел бы я увидеть такой же день в том, в настоящем мире.       Айрис встала к нему поближе, сложив руки за спину, и тоже взглянув на горы, но кратко. И, когда она медленно повернула голову к нему, произнесла тихо:       — Но тебе грустно, что ты такой прекрасный день встретил бы без него? Скажешь, что нет, но я же вижу, что ты чувствуешь.       Парень, понимая, что его видят насквозь, лишь сложил руки на груди, с минуту думая над ответом, просто позволяя ветру с приятной шершавостью касаться его лица.       — Раньше бы я сказал, что он его не заслуживает. Сейчас же скажу, что тоже не заслуживаю. Так что, признаюсь, мне грустно, что мы так не погуляем, даже если оба не заслуживаем жить. — он опустил голову, замолчав на время. С тяжелым вздохом, он совершенно разбито произнес, словно умолял, чтобы ему дали любой ответ, или вернули привычное, уже родное чувство отчаяния, бросили во тьму погибшей воли, — Я не знаю, что мне делать, не знаю, должен ли я принять тот шанс, что он мне дал. Дороги назад нет после всего того, что я с ним сделал… Только я сдался, как вдруг мне говорят, что нужно вновь сражаться?..       — Если не ради себя, Клауд, то можешь сделать это ради других? Ради него? Страйф встрепенулся, и долго, вязко взглянул со всей серьезностью в глаза подруги. В её лице читалось беспокойство, что она не сможет донести до него своих чувств, не сможет его побудить, и парень пробовал на вкус одновременно и её добросердечность, и эгоизм, что слышался в словах — ради других — значит, и ради неё. Словно она выбивала из него нужных действий и мыслей, как Сефирот, но он понимал, что не может подругу в этом обвинять и упрекать, видя в её глазах собственное размытое отражение, говорившее ему, что он не имел право обижаться на такое, ибо был виновен. Тогда он отвернулся от неё, и невнятно буркнул, так тихо, что девушка и не услышала:       — Я подумаю, если это ещё и ради него…       На время они замолчали, просто смотря на красивый пейзаж.       Горы были просто горами, не способные даже с помощью ветра донести до Страйфа своих мыслей, ведь впервые за долгое время он смотрел на них, ощущая смирение. Ему казалось, что их облик говорил, что даже если они пропадут под метеоритом, всё хорошо, и они его не винят. Но он тряхнул головой, решив, что слишком задумался над несущественным и странным. Обернувшись к Айрис, он спросил с привычным для воевавшего человека холодком в голосе, которого на время лишился, вписавшись в безумную передрягу:       — Ты сказала, со мной хотят поговорить, разве не так? Вот и веди дальше, не стоит нам тут так долго торчать. Не будем заставлять нас ждать.       — Пойдем, действительно. Ты со всеми поговоришь, и я уверена, перестанешь сомневаться, что делать! — девушка лучезарно улыбнулась, и, зайдя ему за спину, начала его подталкивать на дорожку к Нибельхейму.       Клауд сперва сопротивлялся, говоря, что и сам знает дорогу, от неожиданности округлив глаза, но позволил Айрис дурачиться, как вдруг она уткнулась лбом ему в спину, и железным от меланхолии голосом тихо спросила:       — Тебе было приятно издеваться над его телом, да?       Мир Клауда будто перевернулся. Нет, чудесный день не пропал, не исчез, стоило ей это сказать, но он явственно почувствовал, как вмиг видимый ему мир лишился жизни и радости, потому, что он сам затоптал свою душу той местью. Поднялся сильный ветер, тревожа луга и поля, и слова, что парень произнес, едва шевеля губами, улыбаясь и рыдая, так и не были услышаны никем.       Хотя Сефирот их итак знал.

***

             Настроение, надо признать, гадкое висело в Нибельхейме, или же в ЛжеНибельхейме, или же в воскрешенном Нибельхейме… Откровенно говоря, к тому моменту никто толком не понимал, как именовать городок-деревушку. Лучше всех этот постыдный факт осознавала Юффи, потому, когда Баррет на пару с Тифой и представители деревни, спорили, нужно ли давать отпор Сефироту, и обе стороны конфликта не знали, как же им именовать место, в котором они находились, девчушка, явно умирая от скуки и мрачного настроя присутствовавших, произносила, растягивая слова:       — Поебушка-деревушка, крутое название же…       — Юффи, не зли деревенских — нас так и выгнать могут. — приоткрыв один глаз, попросил её, понизив голос, Наначи. Он свернулся калачиком у кресла-дивана, на котором ниндзя сидела, перекинув ноги через подлокотник, и так они оба лениво наблюдали за обстановкой. Он тихо фыркнул, и, дернув носом, произнес ей напоследок, — Ты уж точно не хочешь такого итога, бросив Клауда, пусть он и… Виноват.       Подруга только безрадостно хмыкнула, не желая признаваться, что он прав. Она медленно обвела взглядом всех собравшихся в доме Страйфов, с недавних пор ставшей базой «лавины», наблюдая, что делают другие, и у кого какое выражение лица.       Здесь было множество жителей Нибельхейма (но Юффи, опять же, окрестила их «ожившими жителями деревушки-поебушки», в чем вслух, конечно же, не стала бы сознаваться) — и члены комитета, сердитые и недовольные вызовами судьбы, и просто обеспокоенные жители, чувствовавшие себя скверно, что служат злу, лишь бы быть живыми. Кто сидел на стульях, кто облокотился об стол, кто стоял, кто, не выдержав моральной дилеммы, обессилено сидел у стенки, закрыв руками лицо.       Даже присутствовали подростки и пара-тройка особо назойливых детишек, что требовали тоже участвовать в решении собственной судьбы — они расселись на деревянные ступеньки лестницы, ведущей на второй этаж, иногда кидая заинтересованный взгляд на пришедших далеких гостей, но всё же, их выражение лица можно было назвать испуганным, пусть они и храбрились, как могли.       Когда Тифа громко воскликнула со слезами на глазах, что это не дело помогать убийце Нибельхейма, и ему надо отомстить, одна девушка, сидевшая на ступеньках в тени, крепко-накрепко обняла свою задрожавшую младшую сестру, тихо прошептав ей:       — Ну же, Элли, ничего не бойся, я тебя не дам в обиду…       Брайан Локхарт, став на сторону своей дочери, спорил с комитетом, в основном состоявший из членов сельсовета, стоит ли так жить, и по тому, как те бледнели в лице, было понятно, что им этот спор и размышления о жизни и смерти совершенно не нравились. Но спор продолжался и продолжался, а дым от сигарет Сида, что только тихо с обескураженностью ругался себе под нос, наверное, было единственное, что успокаивало всем нервы…        Винсент прислонился к стенке, прищурив глаза, иногда произнеся что-то в упрек жителям деревни или же своим товарищам, а те разводили руками или закатывали глаза. Кат Ши стоял рядом с ним, иногда говоря, то одну официозную фразу, то другую, но он понимал, что житель Мидгара тут не в почете, потому большую часть времени молчал.       Юффи закончила всех разглядывать, и переглянулась с Наначи, и оба они понимали друг друга в том, что им здесь было совершенно скверно. Они были поодаль всех, так что и чувствовали себя отрезанными от других, а значит, свободно обсуждали происходящее, не злясь и не беспокоясь, как спорившие:       — Ну чо, слышал, что там этот толстяк сказал? «Но господин Сефирот сказал, что мир итак может погибнуть под метеоритом!». Да я лучше так сдохну, чем буду знать, что этот психопат живой и ебется где-то там. — произнесла всё это ниндзя отрывисто, явно негодуя, но стараясь скрыть это напускным ребячество, шутя про других.       — Ну-ну, Юффи, тебе не стоит злиться на них. У них нет выбора, если они хотят жить… — мягко осадил Наначи подругу, и, глубоко зевнув, положил мордочку на лапы и опять прикрыл глаза.       Его подруга не могла взять в толк, устал ли он от мрачной атмосферы в этом доме, или был мудро спокоен, поэтому с некоторой неловкостью спросила, как бы пытаясь узнать, разделяют ли её тайное беспокойство:       — А ты… Боишься смерти от метеорита?       Негромкий ответ послышался не сразу. Последний представитель своего рода звучал несколько тоскливо, но и с мирным смирением:       — Если всему придет конец, значит, мир этого и хотел. Что хочет природа, то надо принять, как дедушка говорил.       Кисараги уткнулась носом в спинку кресла, что-то грязно и бессвязно пошутив про секс, видимо, чтобы успокоиться. Когда ей показалось, что теперь она в порядке, раздался полный возмущения и крик Тифы:       — Что значит, Клауд ушел по своей воле?! Вы в своем уме?! А даже если это так, вы не должны идти на поводу у Сефирота!       — Но он и впрямь сам ушел! Никто из нас его не заставлял! — развел руками Стэн, глава комитета, искренне растерявшись от перекошенного со злости лица девушки, и, пытаясь донести до неё положение дел, ещё раз настойчиво протараторил, думая, что приводит серьезные аргументы, — Ну, послушайте сами, если хотите пойти против господина, значит, пойдете и против Страйфа! Парня же и убить могут, в конце концев… И, может, вы нам не верите, но никто бы не заставил Страйфа становится жертвой, пусть господин Сефирот от нас и требовал, чтобы…       Говоря честно, всё больше жителей Нибельхейма начинали терять желание служить злу, лишь бы быть живыми, и по их перекошенным, бледным лицам это было легко понять, которые молча кратко разглядывал Винсент. Сомнения в них оставались, но они не были непреклонными, и теперь, когда такие пропитанные отвратительностью слова были произнесены, они лишь вытирали холодный пот со лбов, ощущая себя моральными уродами.       — Что требовал? Что-что требовал?! — Локхарт так громко ударила по столу, что у всех присутствующих сердце остановилось на секунду, и её отец бросился удержать дочку, чтобы она не стала разносить чужой дом дальше, но девушка, тяжело выдохнув, показала жестом, что успокоилась. Пусть и будучи невероятно злой, она ровным голосом твердо заявила, — Если Клауд и ушел, я просто верну его обратно.       — Уже не нужно. Лучше скажи, где Бастер лежит.       Вмиг улеглись все споры, вмиг все оставили позади свою хмурость и тревогу — все присутствующие, от механического кота Кат Ши, до отца Тифы, пораженно, округлив глаза и глупо открыв рот в немом вопросе, смотрели на пришедших в проеме дверей, и в особенности на того, кто подал голос. Тот, кто должен был быть одной из тем споров, но никак не свидетель оных, окинул всех собравшихся взглядом, в котором читалась некое не злобное, но равнодушное нахальство.       Айрис пожала плечами своим же мыслям, видя реакцию людей на их приход. В её холодном, белом как снег лице, можно было прочитать желание, чтобы всё это поскорее закончилось, и она, изнеможенная от прошедших пару дней, прислонилась к стенки, и медленно скатилась на пол, выдыхая.       Первая от шока пришла в себя Юффи, и, встав на диван, оперившись руками об спинку, воскликнула:       — Клауд вернулся!       Словно по команде, от шока пришел в себя и Баррет, и, грозно махнув рукой перед лицом главы комитета, возвращая к чувствам того, произнес:       — Так, а ну все проваливайте, у нас тут по внезапно запланирован разговор с блондинчиком!       — Погодите! — воскликнул в пустоту Стэн, и затем с полным непониманием, что происходит, обратился к Страйфу, — Чего это вдруг ты пришел? А где этот подлец Сефирот?       — Осторожнее с выражениями, вдруг он вас услышит, и сказали же вам, уходите. — Страйф неспешно, с неким равнодушием и не беспокойством, зашагал внутрь дома, смотря только на того, с кем говорил, не обращая внимания на взгляды окружавших. Сложив руки на груди, он дрогнувшим голосом произнес, выдавая своё волнение, — Я со своими пришел поговорить, а не чтоб меня все деревенские выслушали.       Дом стали покидать, оставлять его на полное использование членам «Лавины». Сказать, что жители Нибельхейма уходили спокойно, было бы ложью — напротив, покидали они дом, нервно перешептываясь между собой, чутко чувствуя, что решается их судьба, но больше не желая ей противиться. Последними на выход оставались Стэн, глава комитета, и Брайан, положивший руку ему на плечо, и произнесший с желанием подбодрить:       — Мы все были рады побыть живыми, но больше так с совестью поступать нельзя.       — И чего вы так спокойны, Локхарт? — обескуражено спросил его мужчина, подняв рассеянный взгляд.       — Я свиделся с дочкой, а большего мне и не надо. Дальше я так поступать не могу.       Может быть, кто из жителей и хотел бы извиниться перед Страйфом, заговорить с ним, должно быть, в последний раз, но никто не проронил ему и слова. А он явно и не хотел ни с кем говорить — сел на свободный диван, что забился в один из углов, перекинув ногу на ногу, сложив руки на груди и закрыв глаза, хмуря брови.       Так и собрались все члены «Лавины» под одной крышей, спустя долгое-долгое время.       В доме Страйфов повисло тяжелое молчание. Все, расположившись, где как, осуждающе-колюче смотрели на одного человека, что вначале обвел всех их взглядом, а затем опустил его на пол, широко распахнув глаза. Не от стыда, не от раскаяния, а в каком-то бессмысленном исступлении, причину которого все знали.       Я — преступник. Эта мысль крутилась на повторе в голове Клауда, и тот оставался безмолвным, мучаясь от молчания со стороны друзей, но при этом, страшась, что они, наконец, заговорят. У него возникло желание, чтобы к ним заявился Сефирот, и, высокомерно смеясь, подтвердил всем собравшимся, что Клауд Страйф — грязный преступник, сошедший с ума от ненависти, к тому же, перемешав её с любовью, что тот создал рвотную тину в своей голове из образов преступлений его рук, и рук своего врага.       — Побьешь ублюдка, знаешь, заслужишь возможность того, что мы тебя простим.       Клауд, услышав эти слова, быстро поднял взгляд на Баррета, что стоял к нему спиной. По его недоброму, и в некоторой степени враждебному голосу, было понятно, что говорить ему было тяжело, больно, и каждое произнесенное слово неприятно острыми ногтями царапало ему глотку. Парень лишь сконфуженно опустил голову, с минуту не решаясь говорить, но, чувствуя затылком прожигающий взгляд Винсента, полный чахлого сумасшествия сложных чувств, всё же выдал из себя тоненьким жалким голоском те мысли, что считал самыми важными, чтобы их произнести:       — Н-но наша сделка с Сефиротом спасет мир, спасет вас… Мне не нужно ваше прощение, я его никогда не заслужу. Просто позвольте мне вас всех спасти и всё исправить…       Он хотел дрожащими руками скрыть своё бледное от ужаса лицо, ибо прекрасно осознавал, какие безумные вещи говорил, перекрученные и в светлых чувствах, и в омерзительной пошлости, как вдруг его схватил за левую руку Сид, и, дернув на себя, придвигая лицо парня к своему, сипло и сквозь зубы, четко ему проговорил:       — Парень, я, блять, так жить не захочу. Пусть лучше нас всех в блинчик раскатает метеорит, чем мы позволим вам двоим играться с нами, как хотите. Будь ты уже благоразумен, Клауд Страйф, иди и вдарь гаду, а там посмотрим, простим ли мы тебя, или нет!       — Ну же, облачко, привычная же для тебя работа, ударить по злодею, и обратно в объятия красоток, красавцев, не важно, и меня, милого! — со смешком, подойдя поближе, выдавил из себя Кат Ши, стараясь звучать привычно беззаботно, не проявляя грусти, но можно было расслышать нотки невероятно тяжких чувств.       Страйф не мог поверить, что слышал от других. Ему с разочарованием и болью говорили, что хотят дать шанс ему исправиться, нет, требовали, чтобы он принял этот шанс, чтобы он доказал им, что заслуживает прощения. В огорченных лицах друзей, парень видел и эгоистичное желание вернуть всё прежнее тепло дружбы, и невыносимый, тяжким трудом альтруизм, требовавший от них многих моральных сил, ведь они говорили преступнику, что видят в нем добро до сих пор, хотя таких заявлений он ничуть не заслуживал услышать.       Парень, сам не зная, почему, кинул взгляд в сторону Тифы, и увидел её совершенно спокойное, разглаженное лицо, и только на дне алых глаз, можно было прочувствовать обиду и огорчение, требовавшие немедленных извинений не словами, а поступком. Тогда он, повернувшись к Сиду и опустив взгляд, чуть скромно и кратко кивнул, как бы показывая, что всё понял.       — Я остановлю его, только потому, что никто не возражает. Мне нет прощения, и я не буду его у вас просить, только обидно, что мы все умереть можем, но как знаете… — внезапно сурово сказал он, будто до этого не сидел безмолвно, и он несколько грубо вырвал свою руку из рук Сида, что только глядел на паренька, продолжая пускать дым. Страйф встал на ноги, слегка на них раскачался, прогоняя волнение, и, стараясь не показывать чувств и эмоций, повторил до этого уже заданный вопрос, — Где Бастер лежит?       — Если думаешь, что пойдешь один, Клаудёнок, то ошибаешься! — вдруг визгнула Юффи, и все на неё обернулись. Она сидела, показывая выражением лица никогда не виданную с её стороны наглость, раскачивая ногами, как маленькая девочка. И, сдвинув брови к переносице, упрямо заявила парню, догадываясь, что он может начать спорить, — Ты можешь считать это вашей пидорской борьбой, но я сидеть без дела не собираюсь.       — Да вы не знаете, что там за чертовщина… — только с раздражением пробормотал Страйф, приложив ладонь ко лбу, и зажмурил глаза от возникшей головной боли. Ему становилось тяжело находиться среди членов «Лавины», он хотел лишь Бастер в руки, и сбежать отсюда, выполнять возложенный на него долг.       — У нас есть эксперт по чертовщине, Клауд. — впервые за долгое время, заговорил спокойнее всех Наначи, но глаза его были больше всех полны в чем-то детской обидой. — Вот, бедняжка, лежит без сил.       И все дружно кинули взгляд на живую, но изнеможенную Айрис, которая, то ли просто закрыла глаза, прислонившись к стенке, сидя на полу, то ли уснув крепко. Даже если все и хотели с ней поговорить, досаждать её почем зря не собирались, понимая, что сил у девушки совсем не осталось. От мысли, что он принес ей столько хлопот, Клауд сглотнул, чувствуя, что на грани, и опять задал вопрос, теряя терпение:       — Хорошо, идите в бой, если хотите, только скажите, где Бастер лежит!       — На втором этаже. О, и там тебя ждет сюрприз, Клауд. — с некоторой издевкой, указательным пальцем показал ему путь на второй этаж Винсент, глядя на парня исподлобья. Страйф не мог понять, что Валентайн сейчас к нему испытывал — гнев, обиду, может, всё вместе — но понял, что мужчина зла ему не желает, пусть и показывая холод. А тот, словно видя рассуждения парня, сказал лишь кратко и горько, — Поговорим, если вернемся живыми. Мы уйдем подготовиться.       Винсент подошел к Айрис, мягко разбудил её, и что-то прошептал той на ухо, на что она только кивнула, будучи ещё сонной. Тогда все начали потихоньку покидать дом, не говоря больше ничего, и Клауду только оставалось проводить их взглядом. Один лишь Баррет остановился перед ним, и, положив ему руки на плечи, напряженно сказал, заглядывая ему в глаза:       — Ты только отвлеки его, как можешь, выбей из сил, а мы потом придем на подмогу. Понял же?       — Вы что, план придумали? — поднял бровь парень.       — Мы знали, что Айрис тебя приведет.       Все его друзья, требовавшие, чтобы он вернул себе честь, ушли. И оставшись один, Страйф бросился по лестнице на второй этаж.       Как кошка мурлычет в ответ на ласку, так и лестница довольно скрипела под его ногами, приветствуя хозяина дома. Страйф давно не слышал этот родной звук, потому что все прошлые разы был занят беспокойными мыслями, не обращая внимания на постороннее, и пусть и сейчас он тоже был напряжен, было напряжение это в чем-то героическое.       Поднявшись на второй этаж, он увидел, что дверь в его комнату была чуть приоткрыта, и на пол пред ним падала полоска света. Тогда, будто понимая, что с кем-то встретиться, он осторожно открыл дверь до конца, как бы предупреждая того, кто в комнате, что заходит. И парень, сделав всего один скромный шаг, остановился. За столом сидела его мать, смотря в окно. Он не видел её лица, лишь затылок, и её тонкая, хрупкая фигура была будто миражом, и стоит ветру залететь через окно, такой живописный облик красиво, но безвозвратно рассыпется в пепел… Вдруг она обернулась к нему, и тогда парень понял, что ничего это не мираж. Лицо его матери лишь выражало легкое удивление, но такое, которое не пугает своей силой, не вызывает смятение, а лишь приятно колко касается сердца.       Они с минуту привыкали к мысли, что могут поговорить, а вторую лишь опустили головы, стесняясь друг друга. Не то, чтобы они были очень близки, и между ними всегда была неловкость, которую Клауд старательно запрятал в прошлом.       — Ты идешь быть настоящим СОЛДАТом, да?       Клауд поднял голову, вздрогнув от услышанного родного голоса, от которого отвык с годами. Он неопределённо шагнул, подойдя поближе к матери, отведя взгляд в сторону, и, заплетаясь в языке, тоже подал голос:       — Д-да, но мне нужен мой… Мой меч, да. Т-ты не могла бы сказать, где он?       Он решился взглянуть в её глаза, и понял, что там была усталость и тоска, которую она и не смогла бы скрыть, пусть и попыталась, чуть отвернувшись от него. Но, поняв, что от сына не удалось скрыть правды, Клаудия смиренно тихо заявила:       — Всё хорошо, ведь мертвые не могут злиться и осуждать живых, Клауд.       И он понял намёк, медленно опустив бессмысленно выпученные глаза, понимая, что тут уж действительно не сможет ей ничего возразить, оправдаться, да что уж, сказать хоть что… Но ему было интересно, кто рассказал ей, несчастной матери, что совершил её сын. Ответ не заставил себя ждать, ведь женщина рассеяно и слегка меланхолично, но продолжила:       — Один господин, что пришел ко мне на днях, сказал, что между вами нерешенный вопрос, что вы мстите друг другу, а зачем, уже вам самим непонятно… Мне он показался до жути знакомым, но я так и не смогла вспомнить его, прости. Я спросила его имя, но он отказался его говорить, и только попросил, чтобы я, если с тобой свижусь, отдала тебе твой меч и передала послание.       — Какое? — парень поддался ещё вперед, и, чувствуя к своей матери мягкое, виноватое сочувствие, встал перед ней на колени. Он, аккуратно взяв её за руку, тем самым невольно прося слабую женщину о силе, вновь повторил вопрос, — Что он просил передать?       Женщина с каким-то неописуемым беспокойством отвернулась к окну, словно упиралась отвечать честно. Она покачала головой своим мыслям, опять повернулась к сыну, и вдруг, коснувшись его лица, попытавшись выдавить улыбку, плачущим голосом заговорила:       — Какие ужасные вещи он хотел, чтобы простая мать сказала своему страдавшему сыну… Я не стану их произносить, и пусть это будет моей борьбой. Только выслушай мою просьбу, Клауд, пока ты не забрал свой меч, ладно? — она кивнула в сторону, и Клауд наконец заметил — Бастер стоял у тумбочки, в которой он когда-то хранил дневник своего врага.       — Конечно, говори, я не уйду, пока ты не скажешь. — сын, крепче сжав руку матери, обернулся к ней, и поднял на неё глаза.       Клаудия, словно на прощание, легко и просто улыбнулась.       — Обещай, что будешь счастлив.