Город без окон

Глава 27

«Чехов — Чайковский идеал»

      Этот год взвалил на плечи Дани непосильную ношу, состарив его раньше времени. Бытовые заботы, прежде неведомые, вплелись в канву его дней, оттеняя светлую радость любви. Учеба требовала все больше сил, высасывая энергию. Он отчаянно цеплялся за знания, но предмет покорялся далеко не всегда, и механическая зубрежка стала единственным способом удержаться на плаву. Мечты о вдохновляющей профессии медленно таяли под безжалостным солнцем второго курса. «Главное — престиж и стабильность», — твердил Даня, как мантру, пытаясь обмануть тоскующее сердце, уговорить его замолчать. Но что могло бы по-настоящему зажечь его душу, наполнить жизнь смыслом, страстью, огнем? Медицинский факультет не прощал слабости, и Даня, вцепившись в учебу мертвой хваткой, боялся пополнить печальные ряды отчисленных.       Вечер обрушился на Даню всей своей тяжестью. Шесть пар, сменявшие друг друга выжали из него последние капли энергии. Голова раскалывалась на части, в животе отчаянно урчало, а в ушах звенел монотонный голос лектора. Едва вырвавшись из душных объятий университета, парень побрел домой. Но едва он переступил порог квартиры, как в нос ударил запах акрила. Это был своеобразный знак, предупреждение о том, что покой и тишина сегодня не для него. Дверь в его комнату была слегка приоткрыта, из-за нее лился мягкий свет и отбрасывал на стены коридора причудливые тени.       Заглянув внутрь, Даня замер на пороге. Руслан, одетый в старую, заляпанную краской футболку и выцветшие джинсы, сидел на коленях. На кончике его кисти рождались звезды — яркие, мерцающие, живые. Они густо заполняли холст, словно маленькие искорки надежды, отчаянно пытающиеся разогнать непроглядный мрак. А внизу, в самой гуще теней, лежал разобранный на части старый игрушечный робот, чья детская мечта о полете разбилась о суровую реальность взрослой жизни. Его детали были разбросаны в хаотичном беспорядке, провода торчали, но голова, несмотря ни на что, была гордо повернута к звездам, в последней надежде отыскать там утешение. И на его поцарапанном, искореженном металлическом лице застыла трогательная, едва заметная улыбка.       Даня стоял, затаив дыхание, боясь нарушить эту хрупкую, почти нереальную магию, опасаясь, что одно неверное движение, один неосторожный звук разрушит ту вселенную, которую Руслан с таким трепетом создавал на этом холсте. Рыжеволосый сощурил глаза, стараясь запомнить каждую деталь, каждый оттенок, каждый штрих. Он знал, что эта картина, как и все предыдущие, вскоре будет спрятана под кровать, словно Руслан стыдился своего творчества. — Эй, — прошептал Даня, нарушая звенящую тишину комнаты. Он едва коснулся губами щеки Руслана, ощущая под пальцами такое родное тепло кожи, — Что-то новое рисуешь? Удивительно, — попытался он добавить легкости в голос, но слова прозвучали фальшиво, оборвавшись в горле.       В ответ не последовало ни приветствия, ни привычного, теплого взгляда. Он вдруг почувствовал, как что-то неуловимо изменилось в самом воздухе комнаты. Сердце болезненно сжалось в предчувствии беды, лишая кислорода. Даня не увидел улыбки, лишь заметил, как по щеке предательски скользнула слезинка, оставив за собой влажный, блестящий след.       Вблизи это было еще ужаснее: карие глаза сейчас казались затопленными горем, ресницы слиплись от слез, отяжелевшие от влаги и бессильно опустившиеся вниз. Шатен плакал беззвучно, почти незаметно, словно стыдился своей слабости, словно боялся, что Даня увидит его сломленным, поверженным, лишенным той силы и уверенности, которые всегда его восхищали. Но Даня видел. Он видел, как плечи парня едва заметно вздрагивают, как его бьет невидимый озноб, как он судорожно сглатывает, отчаянно пытаясь унять подступившие, удушающие рыдания. Увидел, как дрожат его губы, искусанные до крови. Все его существо излучало какую-то невыносимую, вселенскую печаль. — Что случилось? — прошептал Даня, стараясь, чтобы его голос звучал как можно мягче и успокаивающе. Тревога обвилась вокруг его сердца, сжимая его все сильнее и сильнее, лишая воздуха. Он медленно протянул руку, словно вслепую, и бережно коснулся лица партнера, большим пальцем аккуратно стирая с щеки мокрую, дрожащую дорожку, — Руслан, что с тобой? Что произошло? — Это… все из-за вчерашнего разговора, — пробормотал парень, отводя взгляд в сторону. Голос его сорвался, выдав фальшивую, режущую слух ноту. — Я не знаю, как это толком объяснить. Слова путаются. — Ты жалеешь, что открылся мне? — Нет, — почти выплюнул Руслан, кривя губы в жалкой пародии на усмешку, — Вопрос, Даня, совсем в другом. Могу ли я действительно доверять тебе? — Ты знаешь, что да, — медленно произнес Кашин, пытаясь говорить твердо и уверенно.       Он внимательно следил за каждым, даже самым незначительным движением партнера, пытаясь прочитать его мысли, за тем, как его рука неловко задела край холста, оставляя небрежный, смазанный мазок краски на ночном чистом фоне. Руслан вдруг потянул его к себе, опираясь спиной о холодную стену. Их лица оказались близко. В голубых глазах плескался противоречивый коктейль из мучительного интереса и обжигающей тревоги, а взгляд Руслана был одновременно заплаканным, полным невыразимой боли и… странно хитрым. — Положи руку вот так, — прошептал Руслан, взяв ладонь рыжеволосого в свою и медленно, бережно направил к своей шее. Он накрыл его руку своей, слегка надавливая, словно показывая правильное положение. — Руслан, если это какая-то твоя извращенная игра… — начал Даня с натянутой улыбкой, пытаясь разрядить накалившуюся до предела обстановку, попытаться сделать вдох. — То она меня пугает. Давай хотя бы куртку сниму.       Но Тушенцов лишь испуганно смотрел, словно ему предложили совершить нечто кощунственное, немыслимое. Все происходящее, казалось, начинало пугать и его самого. — Дань, сожми мою шею. И попроси… меня о чем-то. — Если я попрошу тебя объяснить, что, черт возьми, здесь происходит, это подойдет? — Нет. Попроси меня о том, чего я бы не хотел… никогда не захотел бы сделать. И сожми сильнее, Даня. Пожалуйста. — Хватит, — резко оборвал его Кашин, отдергивая руку, — Я не стану этого делать.       Рыжеволосый отпрянул и тут встал напротив, резким движением стянул с себя куртку и швырнул ее на кровать, где она бесформенной грудой рухнула на покрывало. Он снова взглянул на Руслана, ища в его глазах ответы на вопросы, но увидел лишь отражение собственного смятения — словно смотрел в зеркало. В глубине зрачков таилась невысказанная мольба, словно он нуждался в спасении, но не знал, как его попросить. Он словно врос в стену, ища в ее безмолвии опору, пытаясь слиться с холодной, бездушной штукатуркой, чтобы стать невидимым, словно спрятаться от самого себя. Он до крови закусил нижнюю губу, отчаянно пытаясь сдержать мелкую, предательскую дрожь, пробившую все его тело. — Дань, — прошептал он, захлебываясь в невидимых волнах, с трудом выталкивая слова из груди, — Мне страшно. — Руслан, ты меня пугаешь, — произнес Даня тихо, — Что с тобой происходит? Ты же весь день был дома. Что случилось? — Да, дома, — пробормотал шатен, медленно, преодолевая невидимое сопротивление, поднимаясь с пола. Он не отрывал взгляда от Дани, — Я вчера кое-что умолчал, когда рассказывал тебе об Артеме. Упустил важную деталь, не смог тогда рассказать. — Я помню.       Они замерли друг напротив друга, как два диких зверя, загнанных в тесную клетку, каждый готов в любой момент броситься или, наоборот, в паническом ужасе обратиться в бегство. — У меня… У него… Я не могу подобрать слова, чтобы объяснить, что происходило тогда, что происходит сейчас, — выдохнул Руслан, — Просто возьми мою шею, Даня. И попроси. — Ладно, — неохотно произнес Даня, протянул руку, чувствуя, как дрожат его пальцы, и коснулся шеи. Татуированные пальцы тут же накрыли его ладонь, направляя к нужным точкам. Он чуть сжал шею, и с губ Дани сорвался тихий, почти неслышный шепот: — Выдохни, Руслан. Просто успокойся. — Не работает. Сильнее сожми, — прохрипел шатен, и в его глазах на мгновение вспыхнул какой-то темный, нездоровый огонь, — И попроси… — Руслан, что не работает? — осторожно спросил парень, пытаясь понять логику происходящего, нащупать хоть какую-то зацепку в этом хаосе. — Просто… Сожми сильнее. Просто сделай это, ладно?       Даня сжал руку сильнее, чувствуя, как напрягаются мышцы под его пальцами, но его терпение уже было на исходе. — Руслан, успокойся, — монотонно произнес Кашин, как заученную мантру, пытаясь образумить партнера и себя самого. Но вдруг Руслан, дернувшись, сам убрал его руку от своей шеи, начиная трястись еще сильнее, — Руслан, я начинаю злиться, — предупредил Даня, в голосе которого зазвучали стальные нотки. — Что, черт возьми, здесь происходит? Хватит этих игр. — Почему не работает? — как в бреду повторял Тушенцов, неотрывно глядя себе под ноги. — Руслан, это… Это страшно выглядит, — прошептал Даня, чувствуя, как холодок пробегает по спине, в комнате стало невыносимо холодно. — Ты меня пугаешь. — Привычка, — выплюнул Руслан, пытаясь избавиться от горького привкуса во рту, — Понимаешь? Артем знал, как это делать. И вчера… вчера он снова это сделал. И я как та самая собака Павлова, понимаешь? — Артем что-то сделал? — резко переспросил рыжеволосый, чувствуя, как в груди поднимается волна ярости, готовая обрушиться на любого, кто посмел причинить боль близкому человеку, — Что он сделал, Руслан?       Даня никогда не видел Руслана таким. Раньше… Раньше он был для Дани воплощением силы и уверенности. Он восхищался его умением находить выход из самых сложных ситуаций, его способностью с улыбкой смотреть в лицо проблемам. Даже когда Руслану было плохо, он находил в себе силы поддерживать других. Даня видел в нем опору, человека, на которого всегда можно положиться. А сейчас перед ним стоял совершенно другой Руслан. Сломленный, напуганный мальчик, чьи глаза отражали лишь ужас и отчаяние. Он словно запутался в липкой, мерзкой паутине собственных воспоминаний и страхов, не в силах вырваться наружу. Даня видел, как он отчаянно пытается удержаться на ногах, но силы покидают его с каждой секундой. Ему хотелось подойти, обнять его крепко-крепко, прижать к себе и защитить от всего мира, от всех тех кошмаров, что терзали его душу. Хотелось укрыть его в своем тепле, чтобы он почувствовал себя в безопасности, чтобы он знал, что он не один. Но Даня понимал, что сейчас тому нужно совсем другое — правда. Горькая, обжигающая, ранящая, но такая необходимая правда. — Мне стыдно это говорить, Дань, — пробормотал Руслан, его тряска постепенно прекращалась, он отвел взгляд в сторону, — Я не хочу, чтобы ты жалел меня. Я почти забыл об этом, пока вчера все это снова не всплыло. — Руслан, скажи мне правду. Откройся мне, как и вчера, — тихо произнес Кашин, — Просто скажи это. Честно. И мы вместе с этим справимся. — Понимаешь, у меня выработался чертов рефлекс, — снова выпалил Тушенцов, — Артем, когда мы еще были вместе… Он знал все мои слабые места, все мои болевые точки. И он научился ими пользоваться. Хуже всего то, что он научился пользоваться моим телом против меня самого, — шатен боязливо взглянул на парня, ища в его взгляде оправдание, но вместо этого страх — словно ожидая увидеть осуждение, словно ожидая, что Даня повторит все те же манипуляции, а сейчас воспользуется его слабостью, — Артем, например, знал про эти точки на моей шее, — он непроизвольно коснулся своей шеи кончиками пальцев, ощущая фантомное прикосновение чужих пальцев, — И заметил, что когда он надавливает на них определенным образом, мне становится… тяжело сопротивляться. Он говорил, что это какие-то нервные окончания, что-то связанное с кровообращением… Я не знаю, я не врач. Но когда он хватал меня за шею именно так, когда оказывал давление на эти точки, а потом что-то просил… Мой мозг словно отключался. Как будто кто-то выдергивал шнур из розетки. В голове становилось пусто, и я просто… делал. Делал то, что он хотел. Безвольно и бездумно. И я не мог себя контролировать, понимаешь? Я не понимал, что творю. Я просто выполнял.       У Дани, во время этого беспрерывного потока исповеди, полной боли и отчаяния, к горлу подступила ярость, но он старался сдержать ее, понимая, что сейчас Руслану нужна поддержка, а не гнев. Он сжал кулаки, стараясь унять дрожь, пробежавшую по телу. Но он понимал, что сейчас нельзя делать резких движений. Нужно дать Руслану выговориться, выплеснуть все, что накопилось внутри. — Артем говорил, что это его способ усмирить меня, что это помогает снять напряжение, — шатен нервно перебирал пальцы, словно ища поддержки и не находя ее. Он смотрел на Даню снизу вверх, — Раньше, когда у меня случались истерики… Ты же знаешь, я бываю очень эмоциональным… Он не успокаивал меня словами, не обнимал, не пытался понять. Уверял, что так я быстрее успокаиваюсь, что это помогает мне забыть о проблемах, — он закрыл глаза, пытаясь отгородиться от воспоминаний, — И вчера, когда он это сделал, все вернулось. Все эти годы словно стерлись, как будто их и не было. Мой мозг просто переключился в этот режим. И я…       В комнате повисла гнетущая тишина, воздух пропитался запахом железа и страха, и Даня чувствовал, как эта атмосфера давит на него. Он молчал, переваривая услышанное, пытаясь понять, как можно было так изуродовать чужую душу, как можно было превратить человека в послушную марионетку. Он смотрел на Руслана и видел не любовь всей своей жизни, а скорее жертву, истерзанную хищником, и понимание этого вызывало невыносимую тошноту. Даня ощутил, как внутри него поднимается волна ярости, холодная и расчетливая. Ярость на Артема, дергающего за ниточки чужой воли. Ярость на самого себя, за то, что был так слеп, за то, что не заметил этот гнойник вовремя. Ярость на саму природу этого отвратительного рефлекса.       Он сделал медленный, глубокий вдох, стараясь укротить зверские инстинкты, и подошел к Руслану, ступая бесшумно, как тень. Он не знал, что говорить, какие слова утешения подобрать к такой ране, но понимал, что сейчас главное — его присутствие. Он протянул руку и коснулся щеки Руслана.       В карих глазах смешались страх загнанного зверя и слабая надежда на спасение. Даня видел там отражение собственной тьмы, и это пугало его больше всего. Он понимал, что сейчас партнер нуждается не в жалости, а в силе. В уверенности, что его кошмар больше никогда не повторится. — Руслан, — прошептал рыжеволосый, и его голос прозвучал отстраненно, — Все закончится здесь и сейчас.       Руслан прижался к нему, и Даня обнял его, чувствуя под руками мелкую дрожь, молча погладил по спине, позволяя этой дрожи постепенно стихнуть. — Все хорошо. Ты же в безопасности.       Руслан постепенно перестал дрожать, и отстранился от парня. — Спасибо, — прошептал он, словно задыхаясь. — Не переживай. Он больше к тебе не подойдет.       Рыжеволосый снова обнял Руслана, и в этот раз в его прикосновениях чувствовалась не жалость, а твердая решимость. — Я думал, это работает на всех, — пробормотал шатен, словно ребенок, — Значит, я просто слишком доверяю тебе… и знаю, что ты не станешь причинять мне боль. — Никогда не стану, — фыркнул Даня, пытаясь сбавить градусы.       Тот запах — химозный аромат пролитого акрила, въевшийся в холст, смешанный с резким запахом растворителя, — казался здесь вечным, пропитавшим собой сами стены. Напряжение ощущалось физически, как легкое покалывание на коже. В голове у Дани в этот момент мелькала навязчивая, первобытная идея — выбежать из квартиры, найти Артема, схватить его и избить до полусмерти, выместить на нем всю свою ярость и боль, всю ту боль, которую Артем причинил Руслану. Хотелось вырвать его из его жизни навсегда. Но оставить сейчас Руслана одного было бы непростительно, предательством. Тем более сейчас, когда партнер впервые открылся ему настолько, когда он казался самым уязвимым существом на свете. Он был ранен, и нуждался в заботе и исцелении, а не в мести. — Чего бы ты хотел? — прошептал Кашин на ухо, почти нежно, — Хочешь, мы спать пойдем? — А ты не голодный? — Нет, ни капли, — Даня соврал, и его желудок тут же отозвался предательским урчанием, выдавая его с головой. Раздражение ядовитым плющом начало обвивать его сердце.       Руслана раздирала невидимая, но ощутимая боль. Демоны прошлого, словно рой разъяренных пчел, жалили его душу, отравляя каждый миг и не давая вздохнуть свободно. Внутри бушевал шторм, волны воспоминаний, черные и пенные, разбивались о скалы его сердца, оставляя кровоточащие раны и пепел былого счастья. И в этом аду личной драмы, в этом хаосе, он находил силы тревожиться о Дане: поел ли тот сегодня? Голоден ли он? Эта безграничная чуткость, эта беспримерная забота, способность ставить чужие нужды превыше собственных страданий, умение видеть мир глазами другого — вот что Даня любил в нем до беспамятства, до потери пульса. Любил и не мог постичь: как Артем, имея счастье лицезреть эту неземную красоту, эту кристальную чистоту, мог ослепнуть, как мог не разглядеть сокровище, как мог причинить столько боли этому хрупкому, опаленному морозом цветку? Как мог с такой жестокостью, с такой легкостью растоптать его нежную душу? — Лис, прости, — Руслан виновато улыбнулся, слегка потрепав рыжие волосы, потом провел рукой по своему лицу, пытаясь стереть с него следы прошедшего дня, — Я просто пока один был, то надумал всякого… загнал себя в угол.       Руслан медленно потянулся к куртке Дани, но рыжеволосый тут же перехватил ее, бережно сложил и положил обратно на кровать. — Ты хотел спать? — Даня взял его за руку, чувствуя под своими пальцами дрожь, — Пошли. — А убрать все? — Завтра с утра все уберем, вместе, — Кашин мягко потянул его за собой, направляясь к спальне. — Сейчас важен только ты, понял?       Рыжеволосый мягко, почти неслышно, прикрыл дверь их спальни. Щелчок замка отозвался тихим эхом, отрезая комнату от остального мира, от забот и тревог, оставив их наедине. Он включил ночник, и в комнате разлился теплый, обволакивающий полумрак, сотканный из шепота и грез. Этот полумрак, казалось, смягчал острые углы реальности, растворял тревоги и окутывал мягким покрывалом уюта. Одомашненная тишина, обычно дарящая умиротворение и чувство защищенности, сегодня лишь подчеркивала внутреннее смятение Руслана. Он неуютно сжался у края матраса, как неприкаянный странник, забредший в чужой дом.       Рыжие волосы парня, в полумраке, светились мягким, приглушенным огнем, казались почти золотыми. Движения Дани были замедленными и какими-то неловкими, когда он, торопливо сбрасывая с себя оковы дня, переодевался в мягкие домашние штаны. Каждый шорох ткани, каждый вздох в этой тишине, казался оглушительным. — Тебе завтра к какой паре? — голос Тушенцова прозвучал как-то приглушенно, словно издалека. Выглядел он непривычно сжатым. — Я не пойду, — вырвалось у Дани прежде, чем он успел обдумать слова. Но, глядя на Руслана, он ни на секунду не пожалел о спонтанном решении. Сейчас было важнее другое: побыть рядом, вернуться к тому, что было между ними раньше. Только искренность, только любовь, только забота, проливающаяся через край. Пусть сегодня в основном Даня будет источником этого тепла, а не приемником.       Мягко опустившись на кровать, Кашин с нежностью, почти благоговейно, притянул к себе партнера. Он двигался плавно, стараясь не потревожить хрупкое равновесие, в котором тот сейчас находился. Заботливо взяв край теплого, мягкого одеяла, рыжеволосый укрыл им парня с головой. Ткань приятно щекотала кожу, напоминая о тепле и уюте домашнего очага. Затем, медленно наклонившись, Даня принялся осыпать щеки партнера множеством коротких, влажных и нежных поцелуев. Каждый поцелуй был словно маленькое обещание, словно безмолвное «Я рядом». Он целовал его щеки, виски, лоб, чувствуя тепло кожи, едва уловимый запах родного, пытаясь вызвать хотя бы слабую улыбку, растопить лед тревоги. — Я теперь выгляжу глупо, — прошептал шатен, смущенно усмехнувшись и тут же поймав удивленный взгляд. — Я столько раз твердил, как справляться со стрессом, а сам на деле оказываюсь не лучше. Дань, пожалуйста, пообещай, что ты не будешь как-то иначе ко мне относиться… — О чем ты? — Не надо мне жалости и прочего, ладно?       Даня лишь кивнул в ответ, понимая, что словами сейчас будет сложнее выразить всю глубину своих чувств. Но ведь Даня уже стал относиться к нему иначе с того самого момента, как тайком прочел его личный дневник. Минутная жалость быстро сменилась восхищением: какой же сильный человек рядом со мной. Своенравный, порой заносчивый, но никогда не перекладывающий ответственность за свои проблемы на тяжелое детство, на сложные обстоятельства.       Тихонько поглаживая шатена по спине, чувствуя, как под ладонью бьется его сердце, Даня ощутил, как парень постепенно расслабляется, доверяя ему полностью и безраздельно. Его дыхание становилось все более медленным и глубоким, тело — мягким и податливым. Он прижимался к Дане все сильнее, и тот ответил на его объятия с такой же нежностью и любовью, стараясь передать ему всю свою заботу и поддержку. Он чувствовал, как веки тяжелеют, как тело наполняется приятной истомой, как сознание постепенно отключается.       В квартире воцарилась тишина. Она обволакивала все вокруг, приглушая звуки и создавая ощущение полной изоляции от внешнего мира. На улице, за тонкими стеклами окон, бесчинствовала яростная февральская вьюга. Ветер, набравший силу до ураганного, царапал стены дома и швырял в стекла пригоршни ледяных кристаллов. Льдинки, ударяясь о стекло, издавали резкий, неприятный звук, похожий на скрежет зубов — словно зима пыталась прогрызть себе путь внутрь. Даня спал глубоким, безмятежным сном, видя красочные и бессвязные сновидения. Но внезапно эта картина начала меркнуть, и вот, в самый разгар этой внутренней борьбы между светом и тьмой, сон был безжалостно разорван.       Кашин резко проснулся, а его сердце бешено колотилось в груди, дыхание было прерывистым и неровным. Он почувствовал, как Руслан вжимается в него всем телом, с такой силой, что ему стало трудно дышать. Руки судорожно цеплялись за его плечи. — Спишь? — сонно пробормотал рыжеволосый, чувствуя, как чужие, дрожащие руки сжимают его в объятиях все сильнее, — Руслан? — он с тревогой в голосе произнес его имя и аккуратно провел кончиками пальцев по линии его скулы, отчего парень тут же вздрогнул и распахнул затуманенные сном глаза. — Уже утро? — прошептал Тушенцов, с трудом фокусируя взгляд. — Нет, — мягко ответил Даня, внимательно наблюдая за ним, чуть прикусывая внутреннюю сторону щеки от беспокойства. — У тебя все хорошо? — Мне вроде что-то снилось, — пробормотал шатен, еще не полностью очнувшись от сна, поэтому вновь закрыл глаза. Он перекинул ногу на партнера, прижимаясь к нему еще сильнее. — Просто пообнимай меня, ладно? Ты такой теплый… а мне очень-очень холодно.       Даня едва сдержал вздох, глядя на парня. Куда подевался его фирменный взгляд, вальяжная манера, язвительные шуточки? Эта внезапная перемена, словно трещина на безупречном фасаде, поразила Кашина сильнее, чем все остальное. Ластиться и тактильничать Руслан не переставал даже сейчас, но это было уже не с привычной лаской, а с отчаянной потребностью в контакте. — Обнимешь, значит, — даже его фирменная манерность куда-то испарилась, оставив лишь растерянность.       Кашин молча прижал его к себе, чувствуя, как бешено колотится его сердце, словно маленький пленник, мечтающий вырваться на свободу. Сейчас не время для вопросов, насмешек или попыток развлечь. Сейчас нужно было просто быть рядом, чувствовать его тепло, слышать его дыхание, ловить каждое его слово, каждое движение. — Тебе холодно? Может, чай сделать? — заботливо спросил Даня, нежно касаясь его щеки, зная, что иногда самые простые вещи способны вернуть ощущение реальности и хоть ненадолго отвлечь от дурных мыслей.       Руслан лишь покачал головой, крепче прижимаясь к партнеру, ему не нужен был ни чай, ни какие-либо другие внешние атрибуты заботы. — Мне жаль, что я тебя напугал, но расскажи, как день прошел. Пожалуйста, — прошептал шатен, потершись ледяным носом о плечо парня, устраиваясь удобнее и словно впитывая всю энергию и уверенность. — Я просто хочу уснуть.       Даня что-то нежно и тягуче шептал, говорил об учебе, о сложных экзаменах, о курьезных случаях, происходящих в коридорах, о сплетнях, которые плетутся в курилках для студентов. Он старался выбирать темы нейтральные, легкие, чтобы не потревожить хрупкое спокойствие, которое наконец-то снизошло на Руслана. Партнер доверчиво прижался к нему всем телом, внимая каждому слову. Он аккуратно засыпал под этот теплый, обволакивающий голос, словно под колыбельную, под тяжелой, но такой ласковой рукой, медленно и нежно рисующей круги на его лопатках, изгоняя прочь остатки кошмара под краткими, невесомыми поцелуями в висок. И перед самым полным погружением в глубокий, безмятежный сон шатен наконец-то уснул, полностью расслабив хватку объятий.       Даня, уже почти утонув в объятиях сна, ощутил, как сквозь плотно закрытые веки пробивается назойливый свет — в темноте вспыхнул экран телефона партнера. Интуиция, обостренная любовью и тревогой, кричала во все горло: «Не трогай! Не смотри!». Но любопытство, смешанное с неконтролируемым желанием защитить от всего зла в этом мире, взяло верх. Превозмогая липкую сонливость, он аккуратно вытянул гаджет из-под уснувшей руки парня. На экране высветилось сообщение от Коли с какой-то глупой шуткой, а следом — и уведомление от Артема. И вот тут, Даня, даже обладая обильным словарным запасом, не смог бы подобрать слов, чтобы описать ту ярость, ту ненависть, которая мгновенно захлестнула его, лишая разума и отравляя кровь. Как можно быть настолько циничным? Как можно иметь такую наглость вторгаться в чужую жизнь, зная, какую невыносимую боль ты причинил этому человеку?       Сообщение оказалось длинным, вымученным, словно написанным под дулом пистолета, полным лицемерных извинений, совершенно неуместных оправданий. Даня, стиснув зубы так сильно, что заболели челюсти, прикусил губу, ощущая во рту солоноватый вкус. И, повинуясь внезапному, импульсивному порыву, удалил это сообщение с телефона. С отвращением парень отбросив гаджет обратно на матрас, прижался ближе к спящему шатену, обвивая его руками. И, наконец, измученный и опустошенный, сам погрузился в тревожный сон.       Февральское утро ворвалось в комнату ледяным поцелуем из приоткрытой форточки, несущим с собой свежесть. Ночная вьюга сотворила хаос из снега и ветра, а рассвет превратил его в ослепительный шедевр. За окном развернулась ледяная симфония. Деревья, ощетинившиеся колючей броней сосулек, стонали под тяжестью снежных корон. Солнце, прорываясь сквозь броню туч, обрушило на землю ослепительный шквал света. Миллиарды снежинок отражали его, множа и усиливая до невыносимой яркости. Казалось, сам космос рассыпался здесь, на этой замерзшей улице, своим звездным прахом. Тишину улиц пронзал хруст снега, резкий и чистый, как звук ломающегося стекла. В этом февральском утре пульсировала дикая, необузданная красота.       Руслан проснулся, когда солнце только-только начинало робко подниматься над затихшим городом, раскрашивая небо в нежнейшие пастельные тона. Он нежно выткал себя из объятий партнера, стараясь не потревожить его сон, и несколько минут, затаив дыхание, с наслаждением позволил себе просто любоваться спящим парнем. Даня лежал рядом, безмятежно посапывая и размеренно дыша, наполняя комнату теплом. Его рыжие волосы растрепались по подушке, а на губах играла едва заметная улыбка, словно он видел во сне что-то очень приятное. Но вместе с этой приятной истомой покоя окатила новая, болезненная волна стыда за вчерашнее. У Дани и без того проблем по жизни хватало вдоль и поперек, навалившихся, словно груда камней, а Руслан отчаянно и искренне старался дать ему хоть немного спокойствия, хоть немного твердой уверенности в их отношениях. А вчера он, как капризный, избалованный ребенок, позволил своим старым переживаниям и страхам нахлынуть, не сумев вовремя взять себя в руки, успокоиться.       Факт его странного, почти автоматического рефлекса с шеей перестал волновать парня еще в тот далекий и уже почти забытый момент, когда он, наконец, с огромным трудом смог отпустить болезненное, мучительное расставание с Артемом и начать двигаться дальше. А теперь все это болезненное эхо вернулось вновь, терзая его душу и не давая ему ни минуты покоя. Руслан не столько жалел себя, сколько испытывал острую мерзость к самому себе, к своей слабости, к тому, насколько это низко и недостойно, что его реакция, этот рефлекс, оказалась именно такой. Вдруг вся токсичность его первых отношений стала казаться не такой уж и важной, не такой уж и значимой, по сравнению с жуткой, неконтролируемой реакцией на хватания за шею. Но действительно ли с Даней этот рефлекс не срабатывал только потому, что он его совершенно не боялся и полностью, безоговорочно доверял ему? Значит, откуда у Руслана бралась эта глупая, иррациональная, изматывающая ревность к Дане, которая, как ржавчина, разъедала его изнутри? И была ли это ревность в чистом виде, или же это был скорее животный, первобытный страх навсегда потерять его?       Шатен, по-прежнему сонный, как лунатик, блуждающий в ночи, на цыпочках проскользнул на кухню и начал смешивать тесто на блины, стараясь делать это как можно тише, чтобы не разбудить Даню. Он украдкой прикурил сигарету прямо на кухне, выпуская дым в открытую форточку, пока в квартире было еще совсем зябко. Заботливо переставил тару с приготовленным тестом на холодный подоконник, давая ему настояться, напитаться кислородом и приобрести ту самую, идеальную консистенцию. А сам, действуя быстро и бесшумно, успел сходить в душ, чтобы окончательно проснуться и взбодриться, смывая с себя остатки ночного кошмара и чувство вины.       Высушив волосы полотенцем, принялся прибираться в другой комнате, недовольно поглядывая на свою последнюю, недописанную картину. Этот навязчивый образ сломанного, вышедшего из строя робота, разобранного на мельчайшие детали, он давно подсмотрел в каком-то то ли фильме, то ли музыкальном клипе. Но вчерашний порыв к рисованию бликов на стыке холодного, бездушного железа, возникший словно из ниоткуда, с самого утра не принес ему никакого наслаждения и удовлетворения, лишь раздражение и пустоту. Что бы он ни попытался вложить в эту работу, какие бы эмоции не старался передать, картина никак не получалась с той самой нужной интонацией, с той самой искрой, с тем самым смыслом, а потому с чистой совестью, не испытывая ни малейшего сожаления, отправилась к остальным своим собратьям — за шкаф, к стене, в пыльный угол забвения.       Шатен, наконец, вернулся на кухню, включил плиту, установил на нее чугунную сковороду, разогрел ее до нужной температуры и с каким-то маниакальным упорством начал готовить блины, один за другим. Ведь неважно, что происходило в прошлом, какие ошибки были совершены, когда есть то прекрасное настоящее, которое сейчас еще безмятежно дремлет в их общей постели, наполняя его жизнь смыслом.       Аромат свежеиспеченных блинов, сладкий и уютный, поплыл по квартире, просачиваясь сквозь щели под дверью в спальню. Руслан жарил их ловко и быстро, почти не глядя на сковороду. Стопка вышла особенно аппетитной: румяные, тонкие, с хрустящими краями. Руслан поставил их на стол, накрыв чистым полотенцем, чтобы не остыли.       Внезапно, чьи-то теплые руки обвили его талию. Шатен вздрогнул и обернулся. Даня, сонный и растрепанный, прижался к нему щекой, нежно целуя в шею. — Доброе утро, — прошептал он, его голос звучал хрипло и сонно. — Как вкусно пахнет. — Доброе, — тихо ответил Руслан, отворачиваясь к плите. — Я тут блины жарю. Сейчас позавтракаем.       Даня внимательно смотрел на него, хмуря брови. — Чего не разбудил? — спросил он, беря Руслана за руку. Его прикосновение было теплым и успокаивающим, но парень лишь отдернул руку, — Я бы мог сам все приготовить, ты бы отдохнул. — Дань, — как-то неожиданно резко сорвалось с губ парня, — Я же просил тебя, не нужно делать из меня какого-то инвалида, за которым теперь ухаживать надо. Я всегда в выходные готовлю завтрак, что тебя сегодня так удивило? Что изменилось? — Я просто за тебя переживаю, — с ноткой нарастающего недовольства добавил Даня, включая электрический чайник. — Я поэтому и не хотел делиться с тобой подобными вещами, — с горечью пробормотал Руслан, — Они остались в далеком прошлом, я все давно отпустил и пережил. Давай просто сделаем вид, что вчера ничего не произошло, что ты ничего не знаешь. Хорошо? — Как тебе будет удобнее, — проговорил рыжеволосый, слегка коснувшись щеки парня губами. — Не натягивай улыбку, — слегка нахмурился шатен, но в его голосе не было злости. Он перехватил руки Дани и притянул его к себе, обнимая крепче, — Сегодня у нас выходной, и мы его проведем вместе. Просто отдохнем. Хочешь кое-куда съездить? — Куда? — Даня с любопытством взглянул в карие глаза, слегка расслабляясь под теплом. — Сюрприз, — Тушенцов одарил его широкой, искренней улыбкой, и внезапно, как по волшебству, атмосфера между ними вновь стала непринужденной.       Завтрак прошел под аккомпанемент ироничных шуток, подколок и искреннего смеха, словно и не было недавних бесконечных ссор. Даня почувствовал, как беспокойство постепенно отступает, сменяясь ощущением уюта. Его сердце успокоилось, и он с надеждой подумал, что, возможно, им действительно удалось преодолеть этот сложный период. Темы работы, учебы и проблем растворились в воздухе, уступая место разговорам ни о чем, простому наслаждению обществом друг друга, будто они вновь стали теми влюбленными, которые могли часами болтать обо всем на свете и не замечать течения времени.       Краткие, украденные поцелуи, тихие перешептывания, обрывки нежных фраз, рассыпавшиеся по подушке, даже ленивый, сладостный час, проведенный в объятиях под одеялом, пролетели незаметно, растворившись в счастливом мареве выходного дня. В коридоре, перед самым выходом на улицу, нежные, утренние поцелуи вдруг неожиданно переросли в сумбурное, страстное желание остаться дома, забыть обо всем на свете и утонуть друг в друге. Руслан, прижав Даню к стене, осыпал его лицо горячими поцелуями, спускаясь к шее и ключицам, а Даня, задыхаясь от нежности и желания, уже начал расстегивать молнию на его куртке. Но все же здравый смысл, словно строгий родитель, вовремя одернул их, напоминая о запланированной поездке. С трудом оторвавшись друг от друга, тяжело дыша и пытаясь унять разбушевавшееся пламя страсти, парни, наконец, вышли из квартиры, захватив с собой термос с горячим чаем.       Даня тщательно обмотал мягкий шерстяной шарф вокруг лица Руслана, закрывая его от морозного ветра и оставляя лишь узкую полоску глаз, наполненных теплом и любовью. Шатен в ответ лишь лениво отмахнулся, слегка капризничая и уверяя, что в машине и так тепло, но в его глазах читалась благодарность за заботу и нежность. И все же, несмотря на эту идиллию, на это внезапно вспыхнувшее тепло, Даня не мог отделаться от смутного предчувствия, от навязчивой мысли, что все это слишком хорошо, чтобы быть правдой.       Пока они ехали в машине, Руслан что-то весело и беззаботно напевал себе под нос, уверенно ведя автомобиль одной рукой и ритмично постукивая пальцами по рулю в такт музыке. Даня же, преследуемый навязчивой идеей, не мог отделаться от ощущения, что он что-то упускает из виду, что он о чем-то забыл. Пытаясь унять растущее беспокойство, он вдруг вспомнил о пропущенных лекциях и семинарах в университете, но отмахнулся от нахлынувшего чувства вины, пытаясь убедить себя, что личное счастье все же важнее учебы. Но тут же в его памяти всплыл образ матери Дениса, словно укор совести, и он тут же пообещал себе, что обязательно навестит ее завтра, ни в коем случае не откладывая этот визит в долгий ящик.       Вскоре машина, вырвавшись из объятий шумного города, свернула с оживленной трассы на узкую, заброшенную лесную дорогу, занесенную снегом и уходящую в глубь молчаливого леса. Солнце разливало по белоснежным сугробам ослепительные блики, заставляя Даню щуриться и прикрывать глаза рукой. Ему казалось, что они уезжают все дальше и дальше от цивилизации. — Пошли? — шатен резко заглушил двигатель машины, и тишина зимнего леса обрушилась на них всей своей мощью. Машина остановилась на небольшой опушке, окруженной высокими, занесенными снегом елями. — Гулять в лесу? — Даня удивленно приподнял брови, выходя из машины и вдыхая морозный воздух, пахнущий хвоей и снегом, — Руслан, с тобой все в порядке?       Тушенцов, с лукавой улыбкой на губах, повторил его действие, выходя из машины и тут же направляясь к партнеру. Нежно переплетая их руки, он притянул его к себе ближе. — Мне нравится, что ты вновь ведешь себя так приторно, — засмеялся Даня, отвечая на поцелуй и чувствуя, как тревога постепенно отступает. — Мне нравится, что ты целый день не придумываешь проблем, — наигранно покивал головой Руслан, отвечая колким замечанием и беря Даню за руку.       Шатен решительно потянул парня, сбиваясь с хорошо утоптанной тропинки, проложенной чьими-то зимними ботинками, и увлекая его за собой в глубокий, пушистый, девственно белый снег. Даня невольно ойкнул от неожиданности, провалившись почти по колено в мягкую, податливую снежную перину, и, с трудом вытащив ногу из сугроба, возмущенно взглянул на парня. — Сейчас промокнем до нитки, простудимся, и на этом вся наша прогулка благополучно закончится, — проворчал он, чувствуя, как холодный снег проникает под брюки, вызывая неприятное ощущение влажности. — Не будь занудой, — Тушенцов легко нагнулся, зачерпнул большую пригоршню искрящегося на солнце снега и подбросил его высоко в воздух. Мириады мелких снежинок, словно бриллиантовая пыль, заискрились в лучах полуденного солнца, осыпая Руслана серебряным дождем. Он запрокинул голову к небу и заразительно рассмеялся, и этот искренний, беззаботный смех, словно перезвон хрустальных колокольчиков, эхом разнесся по пустому лесу.       Даня, глядя на него, не смог сдержать улыбки. Руслан был таким живым, таким, каким он был в самом начале их отношений, когда в их жизни еще не было ни серьезных проблем, ни изматывающих забот. Он часто удивлялся, как в одном, казалось бы, хрупком и ранимом, могут мирно уживаться утонченный, манерный меланхолик и неугомонный ребенок, всегда готовый к любым безумным выходкам.       Неожиданно шатен, набрав в руки побольше снега, бросил его прямо в опешившего Даню. Снег попал ему точно в лицо, забившись под воротник куртки и залетев за шиворот, и тот возмущенно зажмурился и принялся отряхиваться, пытаясь выплюнуть назойливые растаявшие снежинки. — Ну хорошо, — ворчливо проговорил он, — Только потом не жалуйся, что замерз, — и, набрав снега, с озорным блеском в глазах бросил снежок в Руслана.       Изумление лишь на миг задержалось на лице шатена, прежде чем его прервал увесистый удар снежка, метко отправленного Даней. И, сбросив бремя взрослых забот, они уже резвились, подобно мальчишкам, меж заснеженных елей. Их голоса, полные искреннего смеха, звучали дерзко и молодо, словно бросая вызов тишине зимнего леса. Снег, взметенный в воздух, рассыпался сверкающими осколками.       Уставшие и запыхавшиеся, они, наконец, остановились, тяжело дыша и прислонившись спинами к одной из огромных, пушистых елей, густо усыпанных сверкающим снегом. Щеки горели от мороза и захватившего их азарта, волосы слиплись от холодного снега, но глаза сияли. Даня чувствовал, как его щекочет легкий ветерок, пробираясь под куртку.       Борьба за дыхание утихла, и Руслан поднял руку, обветренную и шершавую от мороза, но все еще излучающую едва уловимое тепло, и коснулся заледеневшего лица парня. Снег украшал его ресницы, и Тушенцов мягко провел по ним кончиками пальцев. Мимолетное прикосновение отозвалось в Дане волной мурашек. — Ты весь в снегу, — тихо прошептал шатен, нежно глядя прямо в голубые глаза. — Ты тоже, — рассеянно проговорил Кашин, не в силах оторвать взгляда от лица партнера, любуясь его сияющим, озаренным улыбкой лицом, — Тоже весь в снегу, снеговик.       Руслан тихо усмехнулся и, не говоря ни слова, нежно притянул к себе замерзшего Даню, чувствуя, как бьется его сердце. Он робко прикоснулся своими потрескавшимися губами к его замерзшим губам, ощущая колкость снежинок на коже и вкус ледяного ветра. Тут же почувствовал, как по телу разливается медленное, сладкое, согревающее изнутри тепло, разгоняя застоявшийся холод, словно глоток обжигающего глинтвейна в продрогший вечер, а внизу живота зарождается трепетное волнение. Поцелуй был долгим, нежным и исполненным той невысказанной, мучительной, почти болезненной любви. Холодные, шершавые от мороза губы нежно и робко скользили по другим, мягким и податливым, прося прощения за все, что было и чего не было, и, наконец, смешивая растаявшие снежинки в одном долгожданном, почти святом касании. Кашин почувствовал легкое, почти болезненное покалывание в кончиках онемевших пальцев и приятный озноб, пробежавший по спине. — Все, пошли в машину, — тихо проговорил Тушенцов, отстраняясь и неловко ежась, — А то я замерз. — Ненадолго тебя хватило, — добродушно рассмеялся Даня, ласково толкая его в плечо и начиная обратный путь из заснеженного леса.       Они молча шли по хрустящему снегу, каждый шаг отдавался гулким эхом в лесу. Добравшись до машины, они быстро запрыгнули внутрь, спасаясь от холода. Руслан тут же завел двигатель, и теплый воздух начал заполнять салон. Даня же дрожащими руками достал из рюкзака термос и две пластмассовые кружки. Налил обжигающий чай, и аромат лимона с медом наполнил машину, ненадолго прогоняя запах мокрого снега и бензина. — Держи, — пробормотал рыжеволосый, протягивая кружку парню.       Шатен взял ее, чувствуя, как тепло обжигает кончики пальцев. Сделал маленький глоток, и горячая жидкость разлилась по горлу, согревая изнутри. Щеки горели от мороза и азарта, их приятно покалывало. — Все хорошо? — тихо спросил Даня, внимательно всматриваясь в задумчивый взгляд карих глаз. — Я так, — рассеянно отмахнулся Руслан, отводя взгляд и сжимая в руках кружку с чаем, — Просто каждый раз, когда мы вот так, вместе, вдали от всего негатива, я понимаю, что очень дорожу тобой. У меня правда нет никого ближе и роднее тебя. — У меня тоже, — понимающе кивнул рыжеволосый, отчего-то вдруг сжалось сердце, и в голове некстати вспыхнули все его давние, тщательно подавляемые страхи за их отношения, за то, что все это может быть не навсегда. — Я люблю тебя, лис, — тихо, почти шепотом произнес парень, с болью глядя ему в глаза, — Прости меня, пожалуйста, за то, что иногда со мной не все так просто, легко и беззаботно, как сегодняшний день. Я правда очень стараюсь. — Я это вижу. И я тоже стараюсь…       Вдруг повисла неловкая, тягучая пауза, нарушаемая лишь тихим потрескиванием мотора. Руслан положил свою руку поверх ладони Дани, переплетая их пальцы, и, откинувшись на спинку сиденья, устало прикрыл глаза. Затем он мягко положил свою голову на плечо парня, чувствуя его тепло и пытаясь впитать в себя хоть немного покоя. Освободившаяся рука убрала пустую, уже остывшую кружку на бардачок, и вновь вернулась, чтобы обнять любимого человека. В ответ на его прикосновение Даня нежно поцеловал шатена в макушку. А пейзаж за запотевшим лобовым стеклом постепенно погружался в мягкое, волшебное вечернее зарево, окрашивая заснеженный лес в нежные оттенки розового и фиолетового. Казалось, что время замерло, оставив их наедине друг с другом в этом маленьком мирке, защищенном от внешнего мира стенами старенькой машины и теплотой их любви.       Обратный путь пролетел в тревожной тишине, сама дорога, ощущая приближение ночи, торопилась завершить свой день. Город встретил их мерцающим хаосом предвечерних огней. Под фонарями скользили торопливые силуэты, закутанные в шарфы и воротники, а родители сзывали своих детей, чьи голоса, уставшие от дневных забав, эхом разносились по узким улочкам. В каждом окне мерцал огонек, теплый и манящий, как обещание покоя и забвения в объятиях сна. И в этом контрасте света и тени, суеты и тишины, Даня почувствовал острую тоску по чему-то невозвратному. Все эти люди, спешащие домой, казались такими далекими и чужими, будто принадлежащими к другому миру. Захотелось сбежать отсюда в тишину леса.       Уже дома они отогревались простым, наспех состряпанным ужином, под звуки какого-то фильма, мерцающего с маленького экрана телефона, стоявшего под углом в кружке. Временами они украдкой перехватывали взгляды, воруя друг у друга самые лакомые кусочки с тарелки, то и дело перебрасываясь колкими комментариями о нелепостях сюжета и игре актеров. Позже, поддавшись внезапному, обоюдному желанию смыть остатки холода, усталости и гнетущих тревог, они вместе укрылись под горячими струями душа, ощущая, как каждая обжигающая капля, стекая по заледеневшим щекам и потным спинам, проникает под кожу, растапливая залежи льда.       Сейчас же Даня, измученный долгой дорогой и гнетущими заботами, устало перелистывал конспекты к завтрашней лекции, чувствуя, как влажные пряди непослушных волос роняют прохладные капли на разгоряченное лицо, слегка раздражая и отвлекая от учебы. А рядом, Руслан, уютно устроившись под одеялом и увлеченный телефонным разговором с Колей, отдавался звонкому, искреннему смеху, во всех красках описывая какие-то забавные хитросплетения рабочих будней. — Завтра во сколько у тебя пары? — шатен отложил телефон, устраиваясь рядом и заглядывая в исписанный конспект, — Может, тебя забрать вечером? — Руслан, тебе самому на работу не пора? — Кашин оторвался от записей, нахмурившись. — Целую неделю дома сидишь. — Мне? — Руслан пожал плечами, стараясь говорить как можно беспечнее, — Попросили в понедельник подъехать. Зато мы столько времени вместе провели, разве это плохо? — Почему ты умолчал об этом? — в голосе послышалось что-то похожее на упрек. — А ты что, поинтересовался? — тон шатена стал чуть более колким, и улыбка исчезла, — По-моему, тебе всю неделю было на это все равно. — А нужно спрашивать то, почему твой внезапный отпуск не вызвал конкретно у тебя ни малейшего подозрения? — Да все нормально, — Тушенцов с подчеркнутой усталостью потер лицо, перекладываясь на свою подушку, — Можно хоть один вечер без нотаций и серьезности? Сил больше нет. — Что ж, силком не держу, можешь идти, — слова слетели с языка прежде, чем Даня успел их остановить. В карих глазах тут же промелькнула тень обиды, — Прости, — быстро добавил он, захлопывая тетрадь. — Просто хотелось, чтобы ты сам мне рассказывал. — Да что там рассказывать, Дань? — парень отмахнулся, стараясь не показывать, как его задели эти слова. — Не такая уж это и ценная работа, чтобы за нее держаться. Уволят — найду что-нибудь другое. — Но тебе нравилось там, и они всегда шли тебе навстречу… И штрафов никогда не было, — рыжеволосый почесал шею, чувствуя себя виноватым. — Может, просто доживем до понедельника, а? — Какой ты…       Даня не договорил, лишь покачал головой, но в глазах появилась теплота. Он притянул Руслана ближе, утыкаясь носом в его щеку. — Какой? — шатен, почувствовав перемену настроения, прищурился, нежно поглаживая его руку. И резко перевернулся, нависая над рыжеволосым, — Замечательный? Или любящий? — в ответ ему тихонько засмеялись, пока Руслан прерывисто целовал щеки и губы. — Красивый еще, может быть? — Да, все про тебя, — Кашин зажмурился, когда темные волосы скользнули перед глазами, а партнер попытался поцеловать в подбородок. — Но мы вообще-то спать собирались. — Может, я пристаю к тебе? — выгнул бровь Тушенцов, дразня его. — Или выпрашиваю комплименты? — В любом случае, сейчас ты получишь только моральное удовлетворение. Завтра подъем в шесть, не начинай.       Руслан кивнул, и, помолчав, наклонился ближе, касаясь его губ невесомым поцелуем, словно пробуя почву. Он отстранился, давая Дане возможность решить, как далеко он готов зайти. Но, увидев в голубых глазах какую-то смесь желания и смущения, снова наклонился и поцеловал его, на этот раз чуть смелее, углубляя поцелуй. Кашин медленно ответил, его губы немного расслабились, но тело оставалось напряженным.       Шатен провел рукой по рыжим волосам, нежно массируя кожу головы, а затем перевел руку на его плечо, медленно спускаясь к груди. Почувствовав напряжение в теле Дани, он остановился и, чуть отстранившись, тихо спросил: — Мы спать? — Прости, — вздохнул рыжеволосый, нежно проведя большим пальцем по гладкой коже щеки парня, пытаясь смягчить углы, — Совсем нет сил, честно. — Значит, после того раза ничего так и не изменилось? — обиженно пробормотал Руслан, отворачиваясь к стене и укутываясь в одеяло. — Все хорошо, правда, — Даня нежно прильнул к его затылку, оставляя краткий поцелуй, — Я просто не хочу завтра клевать носом на парах. Ты же знаешь, если мы сейчас начнем, то потом до утра не уснем. Не злись, ладно? — Ладно, — тихо прозвучало из-под одеяла, но обида чувствовалась даже сквозь ткань. — Ты обиделся. — Кашин тихо засмеялся, скользя рукой под одеяло и нежно обнимая его со спины. — Ну правда, я же люблю тебя, просто сейчас безумно хочу спать. — Это я опять вредничаю, — шатен, немного расслабившись, переложил руки Дани к себе на грудь, крепко прижимая их, — Коля, кстати, на день рождения позвал. — Когда? — Даня попытался немного отодвинуться, но его все еще крепко держали, не позволяя вырваться из объятий, — Дай свет выключу. — В субботу, — Руслан, наконец, неохотно выпустил его руку из своей, и комната тут же наполнилась густой темнотой.       В такие моменты, когда за окном стихал шум ночного города, и в квартире воцарялась тишина и покой, Даня ощущал, что их маленькая съёмная квартирка, с обшарпанными обоями и старой мебелью, превращается в настоящий островок уюта. Здесь они были только вдвоем. — Сначала немного посидим у Коли дома, скромно отметим, а потом все собираются поехать в какой-нибудь клуб. Давид с Ариной тоже будут, но, скорее всего, только на квартире, потому что малого с собой возьмут. Бабушка, видите ли, уехала, а оставить ребенка не с кем. — А Коля сильно обидится, если я тоже в клуб не поеду? — Даня, устраиваясь поудобнее, крепче сжал ладонь парня, который нежно, умиротворяюще гладил его пальцы, большим пальцем рисуя незамысловатые узоры на тыльной стороне, — Ты же знаешь, как я терпеть не могу такие места. — Ну, значит, вместе с Давидом и уедем пораньше. Ничего страшного, придумаем что-нибудь, — Тушенцов, слегка улыбнувшись, легонько потерся щекой о ладонь парня и развернулся к нему лицом, стараясь в слабом лунном свете, пробивающемся сквозь неплотно задвинутые шторы, рассмотреть его черты. — А ты чего вдруг решил в клуб не ехать? — голубые глаза, постепенно привыкая к ночной темноте, теперь пристально, почти ощутимо сверлили карие глаза, в которых отражались отблески, полные озорства. — Ну, мы же с тобой в отношениях, — немного запинаясь, ответил Руслан, — Как-то неправильно, наверное, по таким местам без тебя разгуливать, понимаешь? — Русь, ну это уже какие-то глупости. Ты же взрослый, самостоятельный человек. Я же тебе полностью доверяю, как себе. Можешь спокойно пойти, отдохнуть, развеяться, выпить с друзьями. Просто держи телефон при себе, чтобы я знал, что с тобой все в порядке, и не волновался. — Я бы обиделся, если бы это ты вдруг без меня пошел в клуб, — зевнув во весь рот и сморщив от сонливости нос, сонно произнес шатен, слегка прикрывая уставшие глаза. Усталость наконец-то взяла свое, усыпляя разум и расслабляя тело. — Я в этом даже ни на секунду не сомневался, — усмехнулся Даня, — Ладно, завтра все это еще раз обсудим, а сейчас давай уже спать ложиться. — Спокойной ночи, — пробормотал Руслан, резко приподнимаясь на локте и оставив на губах парня сонный поцелуй, который пах мятной зубной пастой, а затем снова уютно улегся рядом, окончательно прикрывая глаза. — Спокойной ночи.