Город без окон

Глава 28

«Пятница»

— Последняя пара же у… — Да, у твоего бывшего.       Руслан прикусил губу, сонно и немного тревожно рассматривая парня. Рыжеволосый силуэт уже вырисовывался в дверном проеме спальни, облаченный в зимнюю куртку. — Прошу тебя, никаких глупостей, ладно? — в голосе шатена сквозила усталость и легкая мольба, — Я ведь действительно отпустил прошлое. И это — самое главное.       В карих глазах плескалась искренность, смягчившая лукавый взгляд голубых глаз. Даня подошел к кровати, и быстро, но нежно коснулся его губ. — Конечно, никаких глупостей, — прошептал он, отстраняясь. — Все, я побежал, а то точно на первую пару опоздаю.       Руслан успел лишь проводить взглядом уходящего парня, прежде чем лениво плюхнуться обратно на подушку. Утренняя истома, словно вязкий мед, вновь обволакивала его, утягивая в сонные грезы. — Напиши мне потом, во сколько тебя забрать, — успел Тушенцов крикнуть вдогонку, прежде чем двери закрылись, оставив в комнате лишь шепот утреннего солнца.       Замок щелкнул сухо и отстраненно, вторя гулкому молчанию старого подъезда. Даня провернул ключ в замке, отпуская его в свободное вращение, и массивная дверь с тяжелым вздохом захлопнулась за его спиной. Знал ведь, что шатен сейчас, скорее всего, уже снова дремлет, укутавшись в одеяло. В этот самый момент, как по щелчку выключателя, данное утром небрежное обещание «не творить никаких глупостей», растворилось в морозном воздухе, выветрилось из памяти, оставив лишь горький привкус на языке. Не то чтобы в тот момент, когда он произносил эти слова, он искренне верил в их правдивость — скорее, это был дежурный ответ. Но теперь, оставшись один на один с промозглым серым утром, пронизывающим до костей ветром и со своими накопившимися мыслями, Даня почувствовал, как волна подавляемой злости рвется на свободу.       Дорога до университета, вымощенная тоской и однообразием, каждый день — унылая копия предыдущего. С утра Руслан предлагал скрасить эту пытку комфортной поездкой, но сегодня хотелось пройтись, стремясь в одиночестве обуздать хаос в голове. В преддверии университета взгляд выцепил из хаотичного потока знакомый силуэт — Денис, выскальзывающий из-за забора и жадно затягивающийся сигаретой. Коломиец спешил, полностью погруженный в свой телефон. Но Кашин, повинуясь внезапному порыву, решительно преградил ему путь, грубо схватив за плечо и разворачивая к себе: — Ты куда? Пары еще не начались даже. — Твое какое дело? — резко выдернулся блондин из цепкой хватки, на мгновение поднимая покрасневшие, заплаканные глаза, — Даня, иди учись, не лезь куда не просят. — Что случилось? — отдернулся Даня, но на его вопрос ответа не последовало. Бывший друг лишь хмыкнул и ушел прочь от стен учебного заведения.       Кашин нервно выдохнул, чувствуя, как сжимает руки в кулаки. Он должен был идти, но ноги отказывались повиноваться, словно примерзнув к земле. В голове сталкивались две проблемы: Денис, с которым он не знал, как поступить, и мать Дениса, о которой он забыл. Чувство вины жгло его изнутри, как раскаленное железо, а мороз, казалось, лишь усиливал эту боль, проникая в самую душу. Он так и не нашел времени навестить ее, не удосужился даже позвонить. Руки задрожали, дыхание стало рваным и неровным, а мир перед глазами покрылся темными пятнами. — Только не сейчас, — прошептал он одними губами, ощущая, как покалывает кончики пальцев. Это всегда начиналось так, с легкого онемения, которое постепенно перерастало в неконтролируемые судороги. — Доброе утро, — рядом оказался одногруппник, резко хлопая по плечу, — Видел чат общий? — Чего? — Кашин вздрогнул от прикосновения и протер глаза. — Привет, прости, я еще сплю, видимо, — приступ паники немного отступил. — А кто на первой паре не спит? — усмехнулся парень, — Говорю, что в чате обсуждали практику летнюю. Наша местная больница брать нас больше не хочет. — И что делать будем? — А это проблема уже университета, а не наша, — они прошли ко входу в здание, — Но не удивлюсь, если ездить куда-то придется. — Наш универ в своем репертуаре, — саркастично сказал Даня, толкая тяжелую дверь и пропуская одногруппника вперед. — Как всегда, все для людей. — Ну да, зато на сессии спрашивают как с профессоров.       В тягостных разговорах о придирчивых преподавателях, требующих невозможного, о скудной стипендии, которой едва хватает на самое необходимое, и о туманных планах на вечер пятницы, Даня машинально кивал и поддакивал, отчаянно стараясь не дать внешнему миру ни единого намека на бурю, бушующую у него внутри. Парни побрели в душную, пропахшую затхлостью аудиторию, где их уже поджидала первая лекция.       Лиза, как вихрь, ворвалась в аудиторию за пять минут до звонка, с грохотом обрушив на парту толстые конспекты, и тут же заняла свое привычное место рядом с другом, одарив его лучезарной улыбкой. Во время тягучей лекции, от которой непреодолимо клонило в сон, а в голове беспорядочно крутились обрывки заумных формул, они перекидывались ничего не значащими, дежурными фразами, и Даня, с натянутой улыбкой, самозабвенно лгал Лизе о своей вчерашней мигрени, ссылаясь на причину своего отсутствия.       Первая пара пронеслась, но, к счастью, за ней, как тени, промелькнули и остальные, оставив после себя лишь головную боль, ноющую усталость и острое желание поскорее добраться до дома. Пары тянулись друг за другом, сменяясь гулкими кабинетами. Перерыв — короткая, спасительная передышка, когда можно хоть ненадолго отвлечься от зубрежки и монотонного бормотания лекторов, и Даня, превозмогая врожденное отвращение к курению, выпросил у Лизы пару тонких сигарет, наивно надеясь, что ядовитый никотин хоть немного прогонит давящую усталость и уныние.       После предпоследней пары, когда студенты разлетелись в поисках короткой передышки, кто в курилку, кто в буфет за порцией дешевого, обжигающего кофе, а кто, затаив дыхание, обреченно ждал начала пары. Кашин, повинуясь внутреннему импульсу, твердым, решительным шагом направился прямиком к кабинету физики, ощущая, как нарастает необъяснимое волнение. Но у самой двери его остановила одногруппница, увлеченно уткнувшаяся в яркий экран своего телефона и что-то лихорадочно читающая в общем чате. — Артем Викторович просил его сейчас не беспокоить, — пробормотала она, не поднимая глаз, — Зайдем, когда пара начнется, чтобы не мешать ему готовиться. — Плевал я, — вырвалось у Кашина и он, не обращая ни малейшего внимания на робкие предостережения, с силой распахнул тяжелую дверь кабинета. Тишина коридора была разорвана резким, оглушительным хлопком, заставившим вздрогнуть не только испуганных студентов, но и зазевавшегося уборщика, лениво протирающего пыль на широком подоконнике.       Кабинет, явно спроектированный для важных конференций с участием десятков людей, сейчас казался огромным. Высокий потолок с вычурной лепниной давил своей холодной торжественностью, создавая нелепый диссонанс с царящим в кабинете хаосом: разбросанными бумагами, стопками книг и учебников. В воздухе вновь витал приторный запах, а за учительским столом, заваленным горами бумаг и методичек, восседал Артем. Он неспешно поправил очки в тонкой, металлической оправе и удивленно вскинул бровь, наблюдая за тем, как вошедший студент, нагло игнорируя все правила приличия и субординации, решительно и даже вызывающе направляется прямо к нему. — Я просил подождать до начала пары, — произнес Ярцев монотонно, не повышая голоса и, не удостоив Даню даже взглядом, вновь опустил глаза к своим записям, продолжая что-то усердно выводить в исписанной вдоль и поперек тетради. — Еще хоть раз ты к нему подойдешь, — прошипел Кашин сквозь плотно сжатые зубы, чувствуя, как руки предательски холодеют, покрываясь мурашками. Он резко выхватил руку преподавателя, заставляя того вздрогнуть от неожиданности и, с недоумением подняв голову, неохотно встать из-за стола, нарушая привычный порядок вещей.       Спокойный, даже слегка надменный вид Артема, казалось, лишь подливал масла в и без того пылающий огонь, словно поджигал тонкий фитиль, ведущий к взрыву. — Даня, все личные вопросы, пожалуйста, решай за стенами университета, — произнес блондин, сохраняя невозмутимое выражение лица. — Здесь я твой преподаватель, и прошу соблюдать субординацию, как положено воспитанному человеку, — он стоял совсем близко, почти вплотную, но сохранял невозмутимость. Казалось, его совершенно не пугала сильная хватка, стальными тисками сжимающая его запястье. — Между нами нет и не будет никаких личных вопросов, — процедил Даня, прожигая преподавателя взглядом. — Но если еще хоть раз ты посмеешь подойти к Руслану, я не буду сдерживаться, обещаю, — рыжеволосый злобно оттолкнул преподавателя от себя, испепеляя его яростным взглядом, в котором плескалась неконтролируемая, разрушительная злоба, готовая вырваться наружу. — Тебе уже нажаловались? — с неприятной, ядовитой усмешкой хмыкнул Артем, отряхивая несуществующие пылинки с идеально выглаженной рубашки. В зеленых, холодных глазах читалось презрение, граничащее с откровенной насмешкой, будто он предвидел весь этот жалкий цирк с самого начала, — Боюсь тебя огорчить, Даня, но не я был инициатором той встречи. Не я навязывался твоему парню, а он сам проявил инициативу в том, чтобы увидеться, — его голос звучал ровно, спокойно, но каждое слово врезалось в душу, — Так что, может, стоит немного сбавить обороты и задуматься, кто на самом деле виноват во всем этом балагане, — он намеренно надавил на больное место, с удовлетворением заметив, как Даня на секунду замер, — и вместо того, чтобы тратить свою энергию на бессмысленные угрозы и дешевые сцены ревности, лучше обратить пристальное внимание на то, что происходит прямо у тебя под носом. Если ты действительно наивно полагаешь, что мне хоть сколько-нибудь интересен твой истеричный, вечно ревнующий и, позволь добавить, довольно утомительный партнер, то ты глубоко ошибаешься. Прошу, с превеликим удовольствием уступаю его тебе. Я слишком ценю свой личный комфорт, свое время, свои отношения, и, уж тем более, свое душевное здоровье, чтобы тратить его на коллекционирование психически нестабильных личностей. У меня и без того хватает забот.       Слова осквернили, измазали грязью все то, что было дорого и свято для Дани. Презрение к этому человеку, казалось, отравило каждую мысль, каждую клетку тела. Представить Руслана, поддавшегося на низменные уловки Артема, было невыносимо, нестерпимо больно. Ярость, смешанная с обжигающим отвращением, вскипела в крови, требуя немедленного выхода. Поддавшись слепому, первобытному порыву, охваченный безумным желанием защитить свое, Даня замахнулся, намереваясь обрушить всю свою боль на самодовольное лицо преподавателя, но не успел нанести удар — крепкая рука перехватила его запястье, остановив летящий кулак в жалком сантиметре от презрительной ухмылки. — Идиот? — процедил Ярцев, с силой отдергивая свою руку и, вцепившись пальцами в локоть Дани, — Ударишь меня — вылетишь из университета. Развлекайся подобным где угодно, но не в моем кабинете, — в его голосе зазвучали стальные нотки. — Что с вами всеми такое? Почему вы такие импульсивные, такие незрелые? — он тоже сорвался, не выдержав напряжения, и на его обычно невозмутимом лице, скрытом под маской равнодушия, на мгновение промелькнула тень неприкрытой, животной злобы. — Пускай отчислят, — огрызнулся Даня, с силой сжимая челюсти, так, что заиграли желваки. — Тебе от этого разве хуже станет? Только лучше, — и, понизив голос до шепота, добавил, — Руслан рассказал мне про рефлекс. — Тогда поблагодари меня и используй это в своих целях, — холодно отрезал Ярцев. — И знай, любая ваша ссора, любое ваше расставание — это всего лишь вопрос времени. Хочешь закончить ее быстро? Сдави его глотку чуть сильнее, чем обычно, — и он сделает все, как ты попросишь, — Артем поморщился, словно столкнулся с чем-то мерзким, отвратительным, но в его зеленых глазах отчетливо проскользнула тень торжества, — Это как с дрессированной собакой: ты знаешь, где у нее слабое место, и нажимаешь на него, чтобы она беспрекословно выполнила твою команду, — он усмехнулся. — Руслан — самый обычный домашний питомец, не более того. Его так легко разбить, его так легко сломать, отталкивая от тебя. Хочешь, я продемонстрирую тебе, как легко он пойдет у меня на поводу, как покорно выполнит любую мою, даже самую извращенную прихоть? — он увидел, как побелели костяшки пальцев Дани, сжимающих кулаки, и, с садистским удовольствием произнес: — Ударь меня. Сделай это, я позволю.       Внезапно прозвенел звонок, возвещая о начале занятий, а дверь кабинета с шумом распахнулась, впуская поток взволнованных, ничего не подозревающих студентов, нарушая напряженную атмосферу. Голубые, полные ненависти глаза встретились с зелеными глазами в немом поединке, в котором клубилась ненависть, презрение и тщательно скрываемое любопытство, пока кто-то из незваных гостей не нарушил тягостную тишину робким приветствием. — Даня, не стоит губить свое будущее из-за того, что с легкостью может закончиться завтра, — тихо, но с отчетливой угрозой в голосе, прошептал блондин, — Образование — это единственное, что у тебя останется навсегда, что никто и никогда не сможет отнять. — Артем Викторович, — громко, отчетливо произнес Кашин, натягивая на лицо неестественную улыбку, — Спасибо, что вошли в мое положение и проявили понимание. Правда, мне сегодня очень плохо, неважно себя чувствую. Я у ребят конспекты перепишу, чтобы не отставать от программы. До свидания, — уверенно кивнув головой, он развернулся и, стараясь изо всех сил не выдать своего состояния, вышел из кабинета, твердо решив не показывать, как сильно его трясет изнутри.       Как только дверь кабинета с тихим щелчком захлопнулась за его спиной, напускная улыбка мгновенно сползла с лица. В пустом, гулком коридоре, словно в вакууме, тело внезапно начало бить мелкой дрожью от ненависти, а в горле предательски все перехватило, не давая ни вздохнуть, ни вымолвить ни слова.       Дорога домой пролетела в каком-то зыбком тумане, показалась неестественно короткой и быстрой. Кашин не замечал ни спешащих по своим делам прохожих, сливающихся в серую, безликую массу, ни пронизывающего до самых костей ледяного мороза, ни даже того, как резко, с яростью захлопнул за собой входную дверь квартиры. Опершись спиной о холодную, обшарпанную обивку двери, он тяжело дышал, словно после изнурительного забега на длинную дистанцию, отчаянно пытаясь унять дрожь в непослушных руках и обуздать бешено колотящееся сердце.       Его не терзала изъедающая ревность, не мучила навязчивая мысль о том, что что-то непоправимое может пойти не так в его хрупких отношениях. Нет, на этот раз все было совершенно иначе, гораздо глубже. Его до глубины души задели, ранили в самое сердце ядовитые, презрительные слова, с легкостью брошенные в адрес самого дорогого, любимого человека. И пусть его «правильные» стандарты, внушенные когда-то юношеским максимализмом, и устоявшиеся моральные принципы медленно, но верно вымывались из его жизни, уступая место прагматизму и циничному отношению к окружающему миру, старый, добрый подростковый инстинкт — стоять горой за своих — остался незыблемым. Неважно, был бы это Руслан или кто-то из близких друзей, Даня никогда, ни при каких обстоятельствах не позволил бы никому унизить или оскорбить тех, кто ему действительно дорог, и сделает все возможное и невозможное, чтобы заставить обидчика горько пожалеть о своих опрометчивых словах. И сколько бы раз сам Руслан, с его пацифистскими убеждениями и наивной верой в добро, ни твердил о том, что людей бить нельзя, что насилие — это вовсе не решение проблемы, а лишь ее усугубление, столько же раз Даня послушно кивал головой, делая вид, что согласен, искренне принимая его точку зрения, но внутренне усмехаясь в душе. Некоторые люди, такие как Артем, заслуживали ощутить всю тяжесть физической боли лишь для того, чтобы наконец-то научиться отвечать за свои слова, чтобы прочувствовать на собственной шкуре все болезненные последствия своей подлой сущности. И если бы Дане еще раз представилась заветная возможность со всей силы ударить в это самодовольное, наглое лицо, он бы с радостью воспользовался ею абсолютно без малейших колебаний и угрызений совести.       Голубые глаза, до этого безучастно устремленные в пол, все же медленно поднялись, с трудом улавливая слабый, едва заметный свет. Дыхание постепенно выровнялось, возвращая не только возможность отчетливо видеть окружающий мир, но и слышать его приглушенные звуки. Со стороны спальни доносился мерный стук клавиш по клавиатуре, а за ним и какие-то неразборчивые бурчания под нос, то ли жалобы на усталость, то ли просто тихое ворчание от переутомления, смешанные с редкими, непроизвольно сорвавшимися ругательствами. С кухни доносился манящий, соблазнительный аромат готового ужина, обещая домашний уют, а в прихожей царил успокаивающий полумрак. Даня машинально стянул с дрожащих плеч куртку, повесил ее на шатающийся крючок, стараясь не производить лишнего шума, и осторожно, на цыпочках прошел к спальне, дверь в которую была слегка приоткрыта. Руслан, полностью погруженный в свою работу, даже не обернулся на шорох, лишь тихонько что-то напевал едва слышной музыке в наушниках, которую Даня смог различить лишь тогда, когда бесшумно подошел ближе к нему. — Ты уже дома? — шатен вздрогнул от неожиданности, заметив смутный силуэт в полумраке спальни, — Подожди минутку, дай мне сейчас закончить, и мы вместе пойдем ужинать, — он снова отвернулся к монитору, но тут же карие глаза скользнули по циферблату часов. В голове тут же завертелись нехорошие подозрения, но он одернул себя, отгоняя дурные мысли, стараясь не накручивать себя понапрасну. — Ты сегодня рано. Что-то случилось? — Так вышло, — Кашин стянул с себя теплый, колючий свитер, ища в шкафу домашнюю футболку. Разговаривать сейчас ему было совершенно невыносимо, хотелось просто исчезнуть, раствориться в тишине. — Ты сегодня рано, потому что натворил каких-то глупостей или просто-напросто прогулял занятия? — Руслан, не в силах больше усидеть на месте и томиться в неведении, резко развернулся на вращающемся стуле, скрип которого резанул по ушам. Он решительно подошел к Дане, пытаясь внимательно рассмотреть его лицо, чтобы понять, что же на самом деле произошло. Его первоначальная тревога постепенно сменилась легким раздражением, — Честно ответишь? — Какая теперь уже разница, — отрезал Даня, тяжело выдохнув, снимая брюки и торопливо натягивая широкие спортивные штаны, избегая зрительного контакта, — Сходи еще раз попроси своего бывшего о встрече, а потом не забудь тщательно почистить вашу переписку, чтобы я случайно ее не обнаружил. — Что? — Тушенцов отпрянул от парня, его лицо вмиг перекосило, — Ты сейчас серьезно? — тихо прошептал он, надеясь, что ему все это послышалось, что это какая-то жестокая, глупая шутка. — Ты без моего разрешения лазил в мой телефон? Или мне все это только что послышалось? — истерично усмехнулся он. — Руслан, пожалуйста, сейчас я совершенно не хочу разговаривать с тобой, мне не до этого, — Даня оттолкнул его, упираясь ладонью в грудь, и резко повернулся к коридору. Он хотел остаться один, побыть в тишине, успокоиться, прийти в себя, но его тут же грубо дернули за руку назад, не давая сбежать. — Я ясно сказал, что не хочу сейчас с тобой разговаривать. Что тебе не понятно? Почему ты никогда не слышишь меня?       Тушенцов с нескрываемой яростью дернул запястье парня, разворачивая его лицом к себе, с силой захлопнул дверцу шкафа и прижал его спиной к твердой дверце, лишая малейшей возможности сбежать. И тут же его губы накрыли чужие, властно и требовательно, словно желая подчинить себе. Сначала Даня от неожиданности растерялся, не понимая такой внезапной агрессии и напора, но сопротивляться не было сил, как ни старайся. Губы Руслана были горячими и настойчивыми, они сминали чужие губы, выбивая из головы все гнетущие мысли и тревоги. Его язык дерзко скользнул внутрь, вызывая дрожь по всему телу, нежно касаясь нёба, страстно сплетаясь с языком Дани. Теплые, сильные руки гладили его спину, пытаясь снять напряжение, заставляя забыть о ссоре, обидах и несправедливых обвинениях. Этот поцелуй был одновременно жестким и нежным, словно шатен пытался и наказать, и успокоить его одновременно, выражая всю гамму противоречивых чувств. — А теперь скажи мне правду, — прошептал Тушенцов в самые губы, обрывая страстный поцелуй, тяжело дыша. В карих глазах читалось разочарование, смешанное с болью и непониманием, — Зачем ты без моего разрешения брал мой телефон? — Кашин попытался снова вырваться из его объятий, но тело предательски расслабилось под действием пьянящего поцелуя, — Я сейчас совершенно не хочу ссориться с тобой, и не буду ругаться, обещаю. Но зачем тебе это было нужно? — Прости меня, — Даня несколько раз быстро моргнул, с трудом сглотнув образовавшийся в горле ком, пытаясь прийти в себя. — Давай поговорим об этом через пару минут, ладно? — он притянул партнера к себе, снова вовлекая в отчаянный поцелуй, пытаясь хоть как-то вернуть расположение любимого человека, загладить свою вину. Но ему ответили без нежности, лишь отстраненно, как будто желая побыстрее покончить с этой неприятной сценой, — Может быть, хочешь сейчас просто заняться сексом? Это хоть немного сгладит ситуацию. — Не хочу, — шатен поджал губы, нагло приподнимая подбородок парня двумя пальцами, заставляя смотреть ему прямо в глаза. — Секса я хочу только с любимым человеком, а не для того, чтобы замять неприятную тему и трусливо уйти от серьезного разговора. — Хорошо, — Кашин, чувствуя себя загнанным в угол, обреченно облокотился спиной о холодную дверцу шкафа, но даже сейчас в его голосе все еще звучала настороженность и какая-то внутренняя дрожь, — Артем сказал, что это ты якобы сам его настойчиво попросил о встрече. Это правда?       Руслан стоял совсем близко, почти вплотную, но это почему-то не успокаивало, а наоборот, нервировало и заставляло сердце колотиться в груди. Кашин физически ощущал, как его пронизывает насквозь этот пытливый, пристальный взгляд проницательных карих глаз. Шатен резко выдохнул, отступая на шаг назад: — Зачем ты вообще с ним обо мне разговаривал?       Даня машинально выставил вперед ладонь, словно защищаясь от этой обжигающей обиды, как будто пытаясь остановить надвигающуюся бурю, но тут же осекся, бессильно опустив руку, понимая, что этот глупый жест только усугубит и без того напряженную ситуацию. — Я просто хотел, чтобы он больше к тебе не подходил. Чтобы оставил тебя в покое, наконец, — проворчал он. — И отвечу тебе сразу, чтобы ты все правильно понимал — я не буду делать вид, что ничего не произошло, что у тебя нет прошлого. Не могу просто так забыть об этом, как будто это все совершенно не имеет для меня никакого значения, — Даня говорил резко, отрывисто, с плохо скрываемым раздражением, которое то и дело прорывалось наружу сквозь его тщательно выстроенные, защитные барьеры. — И если он еще хоть как-то тебя коснется, хоть словом, хоть взглядом, клянусь тебе, что сдерживать себя я больше не буду. И плевать мне на все возможные последствия.       Шатен устало усмехнулся, покачав головой, но в его глазах не было и следа восхищения этим показным «рыцарским» порывом: — Даня, ты так только проблем себе наберешь. Оно тебе надо, скажи честно? — он вздохнул, чуть смягчаясь, и нежно коснулся кончиками пальцев щеки, — Хотя… знаешь, где-то глубоко внутри мне, наверное, все-таки приятно думать, что ты готов меня защитить от всего плохого.       Рыжеволосый ничего не ответил, лишь слегка покраснел, как юный мальчишка, и отвел взгляд в сторону, стараясь скрыть смущение, заполонившее его. — Он сказал, что ты ему первый написал, — тихо повторил парень, — И позавчера ночью, когда ты уже крепко спал, а тебе пришло от него сообщение… Я просто взял твой телефон, и без зазрения совести удалил его. Прости.       Тушенцов несколько долгих секунд молчал, внимательно, пристально изучая лицо партнера, а затем шумно выдохнул и устало пожал плечами, словно смирившись с чем-то неизбежным: — Ладно. — Ладно? — невольно вырвалось у Кашина, он ожидал услышать что угодно, что угодно, но только не эту спокойную, примирительную реакцию, не это безразличное «ладно», словно речь шла о какой-то незначительной мелочи, — Тебе даже ни капельки не интересно, что именно он написал? — Если ты действительно хочешь мне об этом рассказать, то я с удовольствием послушаю. А так, в целом, нет, мне совершенно не интересно, что пишет и думает Артем. Этот человек для меня — давно пройденный этап, далекое прошлое. Прошу тебя, пойми это и, главное, поверь мне. Я очень хочу, чтобы ты раз и навсегда это усвоил, — шатен повел плечами, словно ему внезапно стало зябко, и оглядел комнату, — Единственное, что я вообще могу сказать по всей этой дурацкой ситуации… Да, признаю, я написал ему первым, но только потому, что ты сам попросил меня решить эту проблему раз и навсегда, помнишь? Я всего лишь попытался пойти тебе навстречу. И, да, я собственноручно удалил этот диалог, потому что совершенно не хочу, чтобы у меня оставалось ни малейшего соблазна отвечать на его сообщения, читать весь этот его бред. Даня, — Руслан тяжело вздохнул, беря лицо парня в свои ладони и заглядывая ему прямо в глаза, — Пожалуйста, умоляю тебя, не лезь ты к нему больше. Скоро ваши общие пары закончатся, потом он уедет в другой город, и все это просто забудется. Я искренне переживаю, что тебя из-за всей этой ерунды запросто отчислят из университета, а ты, как маленький, капризный ребенок, ей-богу, играешь в какую-то дурацкую лигу справедливости, пытаясь доказать всему миру свою правоту. Кому от этого станет лучше? Что ты этим докажешь? Подумай хоть немного головой! Я люблю тебя, а Артем для меня — никто, пустое место. — Извини меня, — пробормотал рыжеволосый, опустив взгляд в пол, ощущая себя неисправимым эгоистом и параноиком, который совершенно не доверяет самому близкому, родному человеку, причиняя ему боль. — Я не должен был без спроса лезть в твой телефон. — Ты, конечно, можешь брать мой телефон когда угодно, когда тебе только вздумается, мне, правда, нечего от тебя скрывать, — произнес Тушенцов каким-то отстраненным тоном, — Просто мне очень обидно, Дань, что ты мне ничего не сказал. Ведь мы же всегда все обсуждаем вместе. Я стараюсь быть с тобой максимально открытым и честным, а ты даже не посчитал нужным мне хоть что-то об этом рассказать. — Руслан, я…       Рыжеволосый на внезапном импульсе отчаянно захотел добавить про найденный дневник, давно мучающий его совесть, выложить всю правду и, наконец, облегчить свою измученную душу, но тут же осекся, в последний момент осознав, что сейчас, на фоне всего произошедшего, это запоздалое признание станет настоящим взрывом, который с легкостью может разрушить все то хорошее, что у них сейчас есть. Шатен больше всего ценил в их отношениях доверие, он строил его по кирпичику. И это неминуемое признание в том, что Даня много месяцев назад тайно копался в его самых сокровенных, личных мыслях, бесцеремонно нарушив его личное пространство, да еще и скрывал это от него все это время, могло разрушить их общий мир до основания, навсегда посеяв зерно сомнения. — Ты? Чего ты хотел мне сказать? — ласково улыбнулся шатен, выключая компьютер и откладывая дела в сторону, — Пошли, наконец, кушать. Я за сегодня поесть не успел.       Пока на кухне Руслан стоял у плиты, грея ужин и что-то увлеченно рассказывая о работе, в голове Кашина вновь и вновь, с маниакальной настойчивостью крутились слова Артема:

«Сдави глотку чуть сильнее —

и он сделает, как ты попросишь»

      Слова отдавались болезненным эхом в воспаленном сознании, отравляя каждое чувство, каждую светлую мысль. Даня отчаянно пытался их заглушить, отбросить, навсегда вычеркнуть из памяти, но они словно впились в его мозг ядовитыми, зазубренными шипами, проникая все глубже и глубже, подчиняя разум.

«Его легко разбить, его легко сломать»

      Ярость вскипела внутри, клокоча и обжигая. Ярость на Артема, нагло и бесцеремонно вторгшегося в их жизнь, попытавшегося отравить их хрупкое счастье. Ярость на самого себя за слабость, за то, что позволил сомнениям и страхам проникнуть в душу, осквернив ее. И, как ни странно, в этом адском, гремучем коктейле чувствовалась и злость на самого Руслана. Не за что-то конкретное, а за саму суть его нежной натуры — за его мягкость, за бесконечную открытость и, как казалось Дане, наивную доверчивость, щедро приправленную пеленой всепоглощающей, всепрощающей любви к людям.       Даня видел всю эту искреннюю, чистую любовь партнера. Он чувствовал ее каждой клеточкой своего тела, ощущал каждым своим нервом. Руслан был живым воплощением романтики, безграничного внимания, трепетной нежности. Его прикосновения были мягкими и успокаивающими, слова — проникновенными и искренними, глаза — полными восхищения, безграничного обожания и безмолвной любви. Даня же, напротив, привык прятать свои истинные эмоции за семью замками, тщательно контролировать каждую ситуацию, защищаться от жестокого внешнего мира толстой, непробиваемой броней, тщательно скрывая свою уязвимость. А шатен, своей всепобеждающей любовью, эту броню постепенно разрушал, вынуждая его чувствовать, испытывать сильные эмоции, быть настоящим, быть самим собой. И Даня до ужаса боялся этой подлинной настоящести, боялся, что его когда-нибудь перестанут любить, что безграничная нежность в одночасье превратится в холодное, равнодушное безразличие, оставив его ни с чем.       Именно поэтому он так наивно поверил лживым словам Артема год назад, потому что сам подсознательно выискивал в своем любимом человеке несуществующие недостатки, отчаянно надеясь, что это поможет ему справиться с собственным внутренним хаосом, усмирить терзавшие его душу страхи, побороть неуверенность.

      Тогда в чем же состоит моя принципиальная разница с Артемом?

      Ярцев в свое время отчаянно стремился контролировать Руслана, дергать его за невидимые ниточки, искусно манипулировать искренними чувствами, использовать кажущиеся слабости в своих целях. И сейчас, осознавая с ужасом, что Кашин сам отчаянно ищет в Руслане надуманные изъяны, чтобы хоть как-то обезопасить себя, чтобы удержать его рядом любой ценой, то вдруг с отвращением понял: он, сам того не замечая, повторяет чужие действия, превращается в то самое отвратительное отражение, которое так отчаянно и искренне ненавидел всей душой.       Эта страшная мысль обрушилась на него внезапно, вызывая тошноту. В животе все сжалось в один тугой узел, в висках неистово пульсировала кровь, а в глазах предательски потемнело. Он внезапно, отчетливо увидел, что в своем безумном, иррациональном стремлении во что бы то ни стало защитить Руслана от Артема, сам постепенно превращается в расчетливого манипулятора, готового на любую низость, на любую подлость, лишь бы не потерять то, что ему так безумно дорого.       Холодный, липкий страх сковал его. В голове, словно по щелчку пальцев, разом погас свет, оставив лишь тьму, а в груди зародилась ледяная пустота, медленно пожирающая изнутри. Он с ужасом взглянул внутрь себя и увидел там не любящего и заботливого партнера, а эгоистичного, корыстного человека, трусливого лжеца, готового тайно влезть в личный дневник, в телефон, избегающего честных, открытых разговоров, искусно создавая маску заботы и понимания. И это болезненное осознание было невыносимым, сокрушающим, словно чистосердечное признание в самом страшном преступлении, которое он когда-либо совершил против своего самого близкого, дорогого человека.       Артем сделал свое дело, отравил его душу своим ядом, и теперь Дане до истеричного нервного смеха хотелось задать тот же самый мучительный вопрос, что и задавал ему Руслан пару дней назад. А плохой ли он партнер? И не совершил ли он еще более страшную, непростительную ошибку, опрометчиво решив, что он вообще заслуживает эту чистую любовь, что он имеет хоть какое-то право на Руслана, когда единственным благородным, правильным поступком было бы просто исчезнуть из его жизни навсегда, оставив его, наконец, в покое? — Лис?       Голубые глаза, насильно вырванные из темной бездны самокопания, неохотно встретились с полными беспокойства карими глазами. Взгляд Руслана был утомленным, измученным, но в нем, как ни странно, читалась робкая надежда на долгожданное понимание. На кухонном столе дымились две тарелки с горячим, аппетитным ужином, источая дурманящий аромат домашнего уюта, но в воздухе, словно насмехаясь над всем этим, ощущалось лишь ледяное дыхание отчуждения. — Ты опять весь в себе, — едва слышно начал шатен, осторожно подбирая слова, — Почему ты никак не возьмешь за привычку не замыкаться в себе, а просто говорить со мной начистоту? — Ты же всегда говорил, что хочешь здоровых, доверительных отношений, — рыжеволосый с силой сжал челюсти, с огромным трудом выдавливая из себя каждое слово. Он взял вилку, но тут же с силой отбросил ее обратно на стол, напрочь лишившись аппетита. Аппетита не было ни на грамм, — Но разве залезть в телефон без спроса — это нормально? Разве это хоть как-то похоже на доверие? Разве это именно то, чего ты подсознательно хотел? — Ты залез в него не для того, чтобы найти что-то компрометирующее, а потому что ты боялся за меня, и поэтому я понимаю, что ты делал, так ведь? Я же неоднократно просил тебя всегда, без исключений, доверять мне, верить мне на слово, — спокойно, с каким-то пониманием, прозвучал ответ парня, — Что же все-таки не так? Я же тебе уже миллион раз сказал, что мне абсолютно плевать на это все. Я совершенно не злюсь на тебя, не обижен, а вообще как ни в чем не бывало, думал про наш общий ужин, пока ты вновь безрассудно накручиваешь себе всякую чушь, выдумывая то, чего на самом деле не существует. — Каждый раз после встреч с Артемом, я начинаю надумывать всякую ерунду, — горько усмехнулся Кашин, вычеркивая из своей памяти все свои только что осознанные, казалось бы, мысли, — Наверное, на самом деле все не настолько плохо, как мне показалось, сколько я себе вообще сейчас вообразил. И как ты вообще в этих отношениях с ним не свихнулся? — Свихнулся, наверное, — тепло рассмеялся Руслан, тут же рукой ласково потрепав по рыжим волосам, — Просто я, в отличие от некоторых, умею отпускать прошлое, давать ему право остаться далеко позади, не таская за собой по жизни, а ты, кажется, нет, — его голос прозвучал чуть грустно. — Артем всегда был искусным манипулятором, виртуозным психологом, — он устало потер переносицу, словно вспоминая что-то неприятное. — Если вы росли вместе, то почему вы такие совершенно разные люди? — У Артема в семье были свои серьезные проблемы. От него ждали слишком многого, практически невозможного, непомерно многого, и давали взамен, к сожалению, слишком мало душевного тепла, ласки или внимания. Мы оба всегда знали, что его непременно ждет светлое, безоблачное будущее, блестящая карьера. А то, что он сейчас вынужден преподавать в твоем университете… — шатен пожал плечами, — то поверь мне на слово, это всего лишь его способ развлекаться, тешить свое эго. — Оправдываться тяжелым детством? — скептически хмыкнул рыжеволосый, ковыряясь вилкой в крупе по тарелке, будто не решаясь начать трапезу, перебирая пищу, как капризный ребенок. — Может быть, именно поэтому я и считаю тебя намного выше, чем половину нашего с тобой общего окружения? — с искренней теплотой в голосе ответил Тушенцов, стараясь хоть немного разрядить гнетущую обстановку. — Тебе лишь бы все сразу во флирт превратить, — пробурчал Даня, отводя взгляд в сторону, стараясь скрыть румянец на щеках. — В этом, признаюсь, есть немалая доля правды, — Руслан нежно улыбнулся, придвигая тарелку парню ближе, с нежной, любящей улыбкой кивая головой. — Кушай давай, а то все совсем остынет. Я же старался.       Рыжеволосый полностью проигнорировал слова и продолжил безучастно ковыряться вилкой в тарелке, раскладывая еду по краю, создавая какой-то замысловатый орнамент. Затем он тщательно размял вилкой небольшой кусочек тушеного мяса, превратив его в безжизненную, бесформенную кашицу, лишенную всякой привлекательности. Казалось, что еда для него — это вовсе не способ утолить голод, а всего лишь какой-то странный объект для детального исследования, или же неумелый способ выражения своего скрытого, подавленного недовольства. Он молча перебирал крупинки, медленно отодвигал от себя кусочки овощей, словно сортировал хорошие воспоминания от плохих, отчаянно пытаясь разобраться в собственном сумбурном смятении. — Не нравится — тогда просто не ешь, никто тебя не заставляет. — Прости меня, просто я сейчас совсем не голоден, — с виноватым видом пробормотал Даня, отводя взгляд в сторону. — Совершенно нет никакого настроения. — Я все прекрасно понимаю, — вздохнул Тушенцов, поднимаясь из-за стола, — Может быть, посмотрим какой-нибудь фильм? Что-нибудь легкое, комедийное, чтобы мозг хоть немного отдохнул от всего. Но хотя бы горячий чай с шоколадкой ты ведь все-таки будешь?       Кашин снова промолчал в ответ, но неслышно подошел к парню, пока тот, отвернувшись к кухонному гарнитуру, наливал воду в чайник. Он тихо подкрался к нему сзади и нежно обнял, прильнув щекой к его теплой спине, чувствуя, как бьется его сердце. Слова сейчас казались совершенно лишними, пустыми, ненужными в этот момент. В этом простом, искреннем прикосновении было намного больше правды, намного больше подлинной искренности, чем в тысячах пустых слов.       Иногда просто необходимо тихо подойти и нежно обнять своего родного человека, ощутить его тепло, почувствовать его ответную ласку, без слов передать ту невысказанную, но такую необходимую поддержку, в которой он сейчас так отчаянно нуждался. Хотелось напомнить самому себе, тихо нашептать в самую глубину своего измученного сознания, что на самом-то деле тебя очень любят. И любят достаточно сильно, чтобы с легкостью отбросить всю свою неоправданную гордость, усмирить все свои навязчивые страхи и просто довериться этому прекрасному чувству, поставив его намного выше всего остального, выше всяких предрассудков.