Город без окон

Глава 30

«Точка икс»

      Утро робко заглянуло в город, раздвигая сумрачные шторы ночи и одаривая мир первыми, еще несмелыми лучами солнца. Зимняя сказка, сотканная из снега, медленно таяла под их теплом, освобождая город от белого плена. Но взамен открывались предательские лужи, покрытые тонкой коркой льда, скрывая под собой скользкую опасность. Дети, вырвавшись на свободу в этот долгожданный выходной, с радостными криками оккупировали дворы, превратив их в импровизированные катки. Задорный смех и звонкие голоса эхом разносились по округе, проникая сквозь городской шум и достигая Коли, который, облокотившись на шершавый парапет, задумчиво курил, наблюдая за утренней суетой. Напротив него стоял Даня, тоже с сигаретой в руке, неспешно потягивая горячий кофе и наблюдая за другом со смесью усталости и понимания во взгляде. — Чувствую, Руслан до самого вечера проспит, — усмехнулся Коля, выпуская в морозный воздух клубы дыма. — Если не до ночи, — уверенно кивнул Даня, обжигая горло горячим напитком. — Как вчера погуляли? — Если ты про клуб, то ничего особенного. Выпили немного, потанцевали, вот и все, — пожал плечами блондин, — Я тут с какой-то девушкой пытался познакомиться, но потом мы резко засобирались, и я даже не успел обменяться с ней номерами. — Симпатичная? — Ну, достаточно милая, да и красотой природа не обделила, — Коля затушил окурок в пепельнице. — Не переживай, Руслан ни к кому не подкатывал, — добавил он с очевидной иронией, прекрасно зная, что тот совершенно не способен на подобные подвиги. — Да, еще бы он к какой-нибудь девушке подкатил, — поддержал шутку рыжеволосый. — Может, на нее бы тогда все труды и легли. Хотя, если честно, в таком состоянии его бы вряд ли кто-нибудь вообще до дома довел, — с усмешкой добавил он. — Да, это было непросто, — согласился Коля, вспоминая вчерашний вечер. — Кстати, — осторожно начал Даня, бросив недокуренную сигарету на пол, небрежно затоптав ее ногой, — Помнишь наш с тобой разговор про Руслана и его бывшего? — Допустим, — с внезапным вниманием отозвался парень, чувствуя, как напряжение в воздухе сгущается. — Мы с Русланом все обсудили, даже тот момент с шеей. Но я не знаю, что делать, если Артем, как назло, продолжает гнуть свою линию, будто играет в какую-то непонятную игру. Руслан уверен, что не стоит вмешиваться, что тогда все само собой затихнет и сойдет на нет. Но я вижу, что Артем полон решимости действовать по-своему, только вот, чего он добивается в конечном итоге, я никак не могу понять. Он каждый раз будто подталкивает меня к мысли, что с Русланом что-то не так, что он какой-то… неправильный. — А с ним что-то не так? — прямо спросил Коля, пронзительно глядя в глаза, пытаясь разглядеть правду. — Вот именно, что нет. Но когда Артем начинает об этом говорить, эта мысль каким-то образом материализуется, становится ощутимой, словно проявляется в реальности. Когда он намекнул на излишнюю ревность, я действительно стал замечать, что Руслан достаточно ревнив. Когда он начал утверждать, что тот якобы «ломает» людей, закатывает истерики на пустом месте, я невольно стал замечать за Русланом нечто подобное. Хотя, если честно, я прекрасно понимаю, что его ревность или излишняя эмоциональность никогда не приводили ни к чему плохому, мне даже наоборот нравится, какой он живой и настоящий, какой он искренний в своих чувствах. Но все равно, я пытаюсь взглянуть на ситуацию объективно, отбросив эмоции. Ты Руслана знаешь дольше меня, хоть и видишь его со стороны, как друга. Скажи, это я его идеализирую и оправдываю из-за любви, или же все это навязанные Артемом стереотипы, которые не имеют ничего общего с реальностью? — Даже так? — Коля нервно переплел пальцы между собой, пытаясь найти ответ в хитросплетениях линий на ладонях. — Я, честно говоря, не знаю, что тебе сказать, Дань. Это сложный вопрос… Я ведь не живу с вами, не вижу всего, что происходит между вами каждый день. Руслана я знаю довольно давно, но ты его, безусловно, знаешь гораздо лучше. Возможно, в словах Артема и есть какая-то доля правды, а возможно, он просто пытается тобой манипулировать, преследуя какие-то свои цели. Черт его знает, что у него на уме. — Вот именно, что я и не понимаю, что у него на уме. — Ты боишься, что Артем окажется прав, боишься, что потеряешь Руслана, или же ты боишься, что Артем сделает ему больно? Просто пойми, что это три разных исхода, и каждый из них требует своего подхода. — Я боюсь того, что я не понимаю, что будет дальше, — признался Даня. — Я могу быть уверен в том, что Руслан любит меня, что он не страдает по прошлым отношениям… — когда Даня произнес эту фразу, Коля вдруг загадочно и горделиво улыбнулся, словно зная нечто, недоступное, — Но я боюсь исхода, боюсь того, что Руслану будет плохо, что для нас двоих это все может закончиться печально. — Я знаю, что он любит тебя, а ты любишь его. Вы оба достаточно, извини за прямоту, но в жизни повидали всякого, получили немало проблем и травм, но ваши отношения — это то, чему каждый позавидовать бы мог. Да, и друзья у вас есть, которые обоим способны вправить мозги, если что, — Коля тепло улыбнулся. — Не знаю, что будет дальше. Но, прошу тебя, не потеряйте это, ладно? Среди всего того безумия, что происходит в этом мире, пусть хотя бы останутся ваши светлые и настоящие отношения, на которые я всегда смогу ориентироваться, веря в то, что любовь действительно существует.       Разговор постепенно рассеялся, уступая место обыденным темам. Вспомнили смешные моменты и нелепые ситуации со вчерашней вылазки, делясь впечатлениями и подтрунивая друг над другом. Но вскоре Коля засобирался домой, оставляя Даню наедине с тишиной квартиры. Руслан все еще мирно спал в комнате, лишь изредка тихо ворочаясь во сне. Даня, стараясь не разбудить его, на цыпочках прокрался в спальню, забрал учебники и тетради, и устроился на кухне за стопками домашних заданий. Университет, как спасительный круг, не давал ему погрузиться в пучину самокопаний, предлагая отвлечение в виде миллионов терминов, формул и прочих премудростей.       Хотелось сделать как можно больше заданий наперед, на целую неделю, чтобы в будние дни не так сильно уставать и оставалось время на отношения. Помимо учебы, парень успел сварить легкий куриный суп, понимая, что, когда шатен проснется, это будет единственное, что он сможет съесть без особых усилий. Успел решить большую часть задач, повторить и выучить новый материал. Он бегло проверил учебный чат, где все так же активно обсуждалась неразрешимая проблема с поиском места для практики. Кто-то предлагал собраться всем вместе и коллективно жаловаться, но сам Даня лишь неохотно ответил на пару сообщений, скидывая свои конспекты тем, кто что-то пропустил то ли по болезни, то ли по собственному нежеланию посещать лекции.       День протек меж пальцев, оставив едва заметный след в памяти. За окном солнечный свет сменился багряным закатом, а затем и густой, непроницаемой темнотой. Даня, увлеченный учебой и домашними хлопотами, почти не заметил этой перемены. Он успел не только разобрать гору домашних заданий, но и посмотреть какой-то скучный фильм.       За это время успел позвонить и Илья, узнать, как там Руслан, что не могло не удивить Даню. Потом Коряков, с покаянным вздохом, признался, что Ксюша вывела его на чистую воду: он был вчера в клубе, и теперь им не избежать бурной ссоры. И, как всегда, ему требуется моральная поддержка, мудрый совет и доброе слово, способное хоть немного облегчить его душевные терзания. Но пока этот разговор, как заезженная пластинка, крутился по кругу, Дане пару раз настойчиво набрал неизвестный номер телефона. И что было странным, так это то, что номер был один и тот же, а значит, это вряд ли случайный спам или назойливая реклама. Что-то или кто-то явно пытался до него дозвониться, и это начало вызывать нехорошее предчувствие, будто в глубине души затаилась холодная змея. Необъяснимая тревога постепенно нарастала, омрачая и без того пасмурное настроение. — Илья, просто извинись и поговори с ней откровенно, — выдохнул Даня, в который раз повторяя одну и ту же фразу разными словами. — Ты же сам это прекрасно понимаешь. Слушай, мне тут кто-то названивает, нужно ответить. — Да, конечно, конечно, — спохватился Илья, очнувшись от наваждения. — Просто, когда у нас все хорошо, мне становится скучно, и я начинаю творить всякую дичь, а теперь, когда она обиделась, я чувствую себя полным мудаком. Ладно, спасибо, что выслушал и поддержал, дружище. Привет Руслану передавай. Нужно будет как-нибудь собраться всем вместе еще раз. — Еще раз напиться до беспамятства? Ладно, давай, не вешай нос.       Даня завершил вызов и тут же перешел в меню последних звонков. Куча пропущенных от неизвестного номера маячили на экране. Он напряг извилины, тщетно пытаясь вспомнить, не всплывали ли где-то раньше эти цифры, не казались ли они хоть сколько-нибудь знакомыми. Совершенно не мог взять в толк, кому могло понадобиться так настойчиво звонить в восьмом часу вечера. И не успел он сам набрать этот номер, как телефон вновь ожил, одаривая его настойчивым трезвоном.        Телефонный динамик выплюнул в реальность чужой, треснутый голос. Юношеский, но сломленный невыносимым горем. Даня ощутил, как по коже пробегает ледяной озноб. Парень на другом конце провода задыхался, тонул в бурном море отчаяния, и слова вырывались из его горла с непостижимым трудом, как будто острые осколки стекла царапали голосовые связки. Внезапно опешив, Даня беспокойно заерзал на стуле, судорожно сжимая пальцами шершавую обложку учебника. — Кто это? — прохрипел он, ощущая, как внезапно пересохло во рту. — Это Денис, — выдохнул парень на другом конце провода, с усилием сглатывая вязкий ком в горле. И в этот миг мир вокруг Дани пошатнулся и разлетелся на осколки, а сердце с гулким стуком рухнуло в ледяную бездну, — Я не знаю, как сказать… — рыдания душили его, рвали на части, и голос звучал как предсмертный хрип. Сквозь треск и помехи в динамике прорывались сдавленные стоны, словно он сидел напротив, совершенно раздавленный невыносимым горем. — Отец просил… передать… — он судорожно вдохнул, пытаясь набрать в легкие последние крохи воздуха, и прошептал: — Завтра похороны мамы… Прости, не было сил сообщить раньше. Приедешь к трем?       Слова врезались в сознание, а время остановилось. — Денис, где ты сейчас? — резко оборвал Кашин, ощущая, как собственный мир начинает рушиться, осознавая весь ужас произошедшего.       Но нет, сейчас не время на собственные страхи и переживания. Его боль ничто по сравнению с тем, что сейчас чувствует Денис. Пусть осознание всей трагедии придет позже, а сейчас безграничное сочувствие и острое желание помочь другу, некогда бывшему таким близким, с головой захлестнули его, оттеснив все остальные чувства на задний план. — В общаге, а что? — Жди. Я приду.       Попытки протеста и оправданий захлебнулись в потоке безутешных рыданий. Даня прервал бессвязный поток слов, приказав другу ждать его у общежития. И, не дав опомниться, оборвал связь. В голове пульсировала лишь одна мысль: нужно быть рядом, поддержать, хоть как-то облегчить эту боль.       Взгляд метнулся к мирно спящему в комнате Руслану, но времени на объяснения не было. Словно одержимый, парень сорвался с места, на ходу натягивая куртку. Он вылетел из квартиры, захлопнув за собой дверь, и впереди была лишь пустота, наполненная чужой болью.       Холодный, пронизывающий ветер хлестал по лицу, обжигая щеки и забираясь под куртку, пробираясь до самых костей. Город утопал в снежной круговерти, разбушевавшаяся буря превратила улицы в непроходимые лабиринты из сугробов, а тротуары и дороги — в скользкие ледяные катки. Каждый шаг давался Дане с невероятным усилием: ноги предательски вязли в глубоком снегу, а яростные порывы ветра норовили сбить с ног, заставляя его то и дело останавливаться, хватаясь заледеневшими пальцами за шершавые фонарные столбы.       Видимость практически нулевая, снег бил в лицо, не давая разглядеть и пары метров впереди. Машины еле ползли по заснеженным дорогам, а редкие прохожие, закутанные в шарфы и надвинувшие шапки на самые глаза скользили вдоль стен домов, отчаянно пытаясь укрыться от беспощадной стихии. Дыхание обжигало горло ледяным воздухом, а ресницы мгновенно покрывались тонкой корочкой инея.       Несмотря на все, Даня упрямо пробирался сквозь бушующую бурю, каждая секунда промедления казалась ему предательством. Он не знал, какие слова утешения найдет, что сможет сделать. То и дело спотыкаясь, он тут же поднимался, не обращая внимания на ноющую боль в мышцах и сковывающую усталость. С каждой минутой организм промерзал всё сильнее, но это совершенно не имело значения. В голове непрерывно пульсировала лишь навязчивая мысль.       Наконец, сквозь пелену снега Даня различил знакомый силуэт, одиноко застывший у входа в общежитие. Денис, кутаясь в тонкое пальто, нервно курил, пытаясь то ли согреться, то ли заглушить душевную боль. Не раздумывая ни секунды, Даня бросился к нему, и, подойдя ближе, крепко, отчаянно обнял, прижимая к себе дрожащее тело. — Прости, Дань, — прошептал Денис, и впервые за долгие годы крепко вцепился в объятия. — Не надо извинений, — мягко отстранился Кашин, всматриваясь в его осунувшееся лицо, бледное, как полотно. — Пойдем на автобусную остановку, сядем под козырек? — он ободряюще, по-дружески сжал плечо друга, пытаясь хоть немного его успокоить. — Да, — кивнул блондин, — Пойдем, скорее всего, я просто сейчас сойду с ума от всего этого.       Оказавшись в полумраке давно знакомой автобусной остановки, Даня физически ощутил, как давит невыносимая тишина, нарушаемая лишь завыванием пронизывающего ветра, дующего по ржавому железу. Денис стоял, отвернувшись спиной к холодной, серой бетонной стене, безучастно глядя на облупившуюся от времени краску. Наконец, блондин, собравшись с силами, прервал мучительное молчание своим хриплым, слабым голосом, пробивающимся сквозь боль. — Я… я не знаю, что делать, Дань. — Здесь и не нужно ничего делать, — тихо ответил Даня, присаживаясь на скамейку, — Просто дай себе время.       Денис горько усмехнулся: — Время? А разве оно что-то меняет? Мамы больше нет. Никогда не будет. — Я не могу представить, что ты сейчас чувствуешь, но я рядом. Если тебе что-то будет нужно, пиши и звони. — Я должен был быть там, — прошептал Денис, глядя в пустоту. — Может быть, если бы я… — Не вини себя. Ты не мог ничего изменить.       Коломиец закрыл лицо руками, и плечи его затряслись в беззвучном, мучительном рыдании. Даня, не говоря ни слова, крепко обнял его, прижимая к себе дрожащее тело, и кожей ощутил, как отчаяние друга проникает в самое сердце, отзываясь тупой, ноющей болью. В этот момент самому Дане пришлось усилием воли отключить собственные переживания, задвинуть их куда-то вглубь сознания. Он понимал, что как только вернется домой, то боль захлестнет его с утроенной силой, сокрушая все барьеры. А сейчас, в эту минуту, он должен был казаться невозмутимым, спокойным, излучать уверенность и дарить тепло.       Кашин отчаянно пытался отвлечься, переключить поток мыслей на Дениса, на трещину, змеящуюся по облупленной стене, на завывание ветра, на что угодно, лишь бы не думать о смерти. Не думать о том, что такое потеря, что такое безвозвратность. Не думать о том, что он сам не сделал того, чего должен был. Что он не нашел времени за эти дни, чтобы навестить их, поддержать. Сейчас это осознание давило тяжелым грузом вины, но парень не мог позволить себе показать это. — Почему? — сквозь слезы прошептал Коломиец, — Почему это случилось именно с ней?       Даня молчал. Какие слова можно подобрать в такой ситуации? Любые из них покажутся пустыми и бессмысленными перед лицом факта смерти. В такие моменты красноречие бессильно, а искреннее участие гораздо ценнее любых утешительных фраз. Можно лишь быть рядом, разделить боль, стать тихой гаванью в бушующем море отчаяния, просто поддержать, не требуя ничего взамен. — Помнишь, как Илья с козырька этой остановки свалился? — вдруг тихо спросил рыжеволосый, стараясь как можно более непринужденно разрядить гнетущую атмосферу, — Ты ведь его весь вечер предупреждал об этом.       Денис медленно поднял заплаканное лицо, и на мгновение в уголках его губ промелькнула слабая, едва заметная улыбка. — Да… Помню. Мы же потом купаться поехали на озеро с родителями Ильи. Его тогда отчитывали всю дорогу за то, что такой неуклюжий.       И они начали вспоминать. Забавные случаи из детства, глупые розыгрыши, первые несмелые влюбленности. Перебирая в памяти общие воспоминания, как старые фотографии в пожелтевшем от времени альбоме, они на короткое время смогли вернуться в те беззаботные времена, когда мир казался простым и понятным, а будущее — безоблачным и полным надежд. С каждым всплывающим в памяти эпизодом боль Дениса, казалось, немного отступала, уступая место светлой, щемящей грусти. Даня молча слушал, не перебивая, лишь время от времени тихонько кивая в знак согласия, давая понять, что он рядом и готов разделить с ним эти воспоминания.       Они сознательно обходили тему того, как резко и внезапно их общение сошло на нет год назад. Этот невысказанный вопрос незримо висел между ними, но ни один из них не решался его озвучить. Сейчас было не время ворошить прошлое, копаться в старых обидах и разбирать по косточкам их угасшую дружбу. Возможно, после похорон их пути вновь разойдутся, и они так и не обсудят конфликт, но сейчас, в этот момент, это не имело никакого значения.       В квартире по-прежнему царило уютное тепло, нарушаемое лишь тихим шуршанием снежных хлопьев, проникавших в приоткрытое кухонное окно. Руслан проснулся, обнаружив у кровати заботливо оставленную Даней бутылку с водой. Осушив ее до дна, он попытался вновь погрузиться в сон, но мерная пульсация головной боли настойчиво возвращала его в реальность. После почти суток беспробудного сна разум постепенно прояснялся, хотя глаза по-прежнему не желали открываться, как и покидать уютное тепло постели.       Парень неподвижно лежал, отчаянно силясь восстановить в памяти хотя бы обрывки вчерашних событий, но воспоминания ускользали, словно призрачная дымка, обрываясь на полуслове. Момент, когда они с Ильей наконец пожали друг другу руки в знак хрупкого перемирия, внезапно сменялся сумбурной картиной, как Даня, склонившись над ним, безуспешно пытался вызвать рвотный рефлекс в ванной. А как они добрались домой… этот отрезок времени наотрез отказывался воспроизводиться в его памяти, словно начисто стертый ластиком.       Тщетные попытки восстановить ход событий прервал внезапный громкий хлопок входной двери, от которого Руслан невольно вздрогнул, тут же распахивая слипшиеся веки. В коридоре послышались торопливые шаги, брошенная на пол куртка, а затем — шум льющейся воды и еще один хлопок, на этот раз дверью в ванную комнату. Руслан лениво приподнялся на локте, пытаясь сфокусировать взгляд на электронных часах, примостившихся под монитором. Время близилось к полуночи, и от этой мысли парень виновато поморщился, осознавая, что бездарно потерял выходной день, утонув в беспробудном сне, вместо того чтобы провести его вместе с любимым человеком. Голова налилась свинцом, а все тело ощущалось словно чужое, будто накануне он провел в спортзале несколько мучительных часов, отчего каждый мускул сводило болезненной судорогой.       Превозмогая слабость и тяжесть в теле, шатен нерасторопным рывком поднялся с постели, ощущая кожей леденящий холод пола, и нетвердой походкой вышел в коридор, откуда отчетливо доносились плеск воды и приглушенное бормотание. В его мыслях Даня, скорее всего, готовился ко сну, умывался после долгого дня. Поэтому он, стараясь не шуметь, осторожно постучал в дверь ванной. Ответа не последовало. Нахмурившись, Руслан постучал настойчивее, а затем, поддавшись внезапному порыву тревоги, робко потянул на себя ручку и приоткрыл дверь. — Руслан, уйди, — резко отозвался Даня, тяжело дыша и то и дело плеская в лицо обжигающе холодную воду. — И тебе доброе утро, — нервно усмехнулся Руслан, абсолютно не понимая происходящей картины и недоуменно хмуря брови.       Но стоило Кашину выключить кран, схватить полотенце и, с остервенением вытирая лицо, поднять на него застекленевшие глаза, как доля шутки мгновенно испарилась. Даня дышал прерывисто и нервно, весь будто что-то скрывал, о чем-то отчаянно переживая. — Ты куда-то уходил? Что-то случилось? — шатен, обеспокоенно нахмурившись, облокотился о дверной проем, оценивающе разглядывая парня с ног до головы. — Руслан, если ты меня не услышал с первого раза, то повторю еще раз, — Даня с силой швырнул мокрое полотенце обратно на стиральную машинку. — Отойди от меня. — Что происходит? — парень, не понимая, что творится, попытался подойти и взять его за руку, но Даня тут же отгородился от него, — Ты злишься из-за вчерашнего? Или из-за того, что я проспал весь день? — Причем здесь ты? — вдруг истерично сорвался рыжеволосый, и в его голосе отчетливо прозвучали нотки горькой обиды, — Да вот именно, что из-за тебя! Из-за тебя я вечно решаю какие-то проблемы, расхлебываю последствия твоих пьянок, выясняю причины наших ссор, и в итоге… не успел ее навестить.       Время замерло. Руслан застыл, оглушенный шквалом обвинений, пока Даня метался из стороны в сторону. В голове мгновенно сложился пазл, и Тушенцов, осознав весь ужас ситуации, действовал инстинктивно. Резким, почти грубым движением он схватил парня за плечи, разворачивая к себе лицом. Тот от неожиданности вздрогнул, и Руслан, не давая ему опомниться, притянул к себе, заключая в крепкие объятия. Даня яростно сопротивлялся, вырывался, бил кулаками в спину, пытаясь освободиться из хватки, словно зверек, попавший в капкан. Его тело дрожало от напряжения и сдерживаемых рыданий, а из горла вырывались сдавленные, полные боли стоны.       Руслан не отпускал. Он прижимал Даню к себе, вкладывая в эти объятия всю свою любовь, всю поддержку, всю надежду на то, что сможет хоть немного облегчить его страдания. Он чувствовал, как Кашин отчаянно пытается вырваться, как его тело напряжено до предела, как бьется его сердце. — Это ты виноват.       Внутри все сжималось от осознания трагедии. Шатен, чувствуя, как парень пытается вырваться из объятий и как каждый его рывок причиняет физическую боль, лишь сильнее стиснул его в объятиях. Он понимал, что парень винит его, пусть и несправедливо, и сейчас ему просто необходимо выплеснуть свою боль. — Даня, успокойся, прошу тебя, — твердо проговорил Руслан, чувствуя, как ледяной страх сковывает его тело, страх то ли за то, что он действительно виновен в чем-то, то ли за состояние любимого человека, который сорвался с цепи. — Я из-за тебя… так и не дошел до его матери. — Хочешь, я завтра тебя отвезу? — тихо предложил Тушенцов. — Отвезешь завтра? — неожиданно рассмеялся Даня, поднимая на него искаженное болью лицо. Он с трудом сглотнул ком в горле, и из глаз хлынули горячие, обжигающие слезы, — Завтра похороны будут. Похороны, Руслан. Я просто не успел… — Дань, никто в этом не виноват, пойми, — шатен нежно провел большими пальцами по щекам парня, бережно собирая дорожки слез, — Выговорись, не держи все в себе и не отталкивай меня. — Прости. Ты не виноват, я сгоряча, — Кашин запнулся, отчаянно пытаясь унять дрожь в голосе, но успокоиться никак не получалось, ведь успокаиваться было, по сути, не от чего, — Я завтра должен попытаться хоть как-то поддержать Дениса, но я просто не знаю как. Мы сегодня больше часа просидели вдвоем, обсуждая что угодно, кроме его матери… — Лис, ты не всегда обязан казаться сильным, чтобы другим было легче, — Руслан с грустью и пониманием смотрел в бездонные голубые глаза напротив. — Ты ведь такой же человек, со своими эмоциями и правом на слабость. — Да? — Даня вдруг выдавил искреннюю, хоть и печальную усмешку. — А ты, значит, у нас другой? Ты же ведь сам такой же, Руслан. Как сам научишься не выпендриваться своей показной стойкостью, так и будешь меня этому учить. А уж поплакаться завтра я и сам смогу, не переживай. Только вот нужно как-то пережить этот день, пока не вернусь домой. — Меня сейчас волнует только твое состояние, а не Дениса, прости, — мотнул головой шатен, присаживаясь на край ванны и нежно сжимая его руку. — Я завтра тебя подвезу, потом поеду по делам насчет работы, а вечером мы останемся вдвоем дома, и ты, надеюсь, перестанешь от меня закрываться. — Мне сейчас правда необходимо немного побыть одному, — Даня устало провел рукой по темным волосам, смотря на парня сверху вниз с печальной нежностью, — Мне безумно важна твоя поддержка, но я просто не хочу сейчас выпускать на волю все эмоции, иначе завтра на похоронах меня просто не хватит. Я совсем расклеюсь. Не принимай все это на свой счет и не обижайся, прошу. — Я не обижаюсь, — карие глаза задумчиво поднялись вверх, всматриваясь в бледное, заплаканное лицо, — Я никак не могу привыкнуть к тому, что ты постоянно все держишь в себе. Мне очень сложно просто взять и уйти, зная, что тебе плохо. Я просто не понимаю, как я могу забить на твои переживания и оставить тебя в таком состоянии одного. Но… если тебе так нужно, если тебе от этого станет хоть немного легче, то хорошо. Я уйду. — Спасибо, — тихо подтвердил Кашин, опуская взгляд.       Руслан прекрасно понимал то состояние, когда тебе настолько невыносимо плохо, что единственным спасением кажется одиночество — словно ты тонешь, и вокруг нет ничего, кроме давящей воды. Он и сам не раз поступал подобным образом, предпочитая переживать трудности в тишине и уединении, собирая осколки себя вдали от чужих глаз. Но только не в отношениях с Даней. Оставить его одного в трудную минуту, особенно после ссор, из-за переживаний с учебой или чего-то еще, всегда казалось предательством. Это было против его натуры, против всего, во что он верил в отношениях.       И хоть логически понимал, что партнер сам выбирает уединение и следовало бы предоставить ему эту возможность, сердце скрежетало, сжималось в тугой, болезненный клубок, невыносимо стягивая всю грудную клетку. В горле встал ком, мешая дышать. Ему хотелось убедить Даню, что он не прав, что ему нужна поддержка, но он знал, что это бесполезно. Сейчас Даня был тем раненым лисом, которому нужно зализать раны в одиночестве.       И как бы Тушенцову сейчас ни хотелось притянуть партнера к себе, обнять и не отпускать, почувствовать его тепло, убедиться, что он в порядке, Руслан, с огромным усилием переступая через собственные чувства, лишь кивнул, молча выходя из ванной комнаты, давая необходимое личное пространство. Этот кивок дался ему с трудом, словно он подписывал сам себе смертный приговор. Но сделать это оказалось мучительно сложно, стоило буквально переступить через себя, перебороть инстинктивное желание остаться рядом, чтобы, наконец, выйти на кухню, где его ждала лишь звенящая тишина и давящее чувство вины за то, что он не может быть тем, кто сейчас нужен.       Руслан потянулся за пачкой сигарет, машинально нащупывая ее на подоконнике, но, едва сжав в руке, тут же передумал. Он лишь нервно провертел ее в пальцах и с досадой вернул обратно на место. Курить после вчерашней попойки было бы верхом глупости: состояние и без того оставляло желать лучшего, а никотин только усугубит тошноту и слабость. Физическая разбитость давала о себе знать с каждым вздохом, но еще хуже стало в тот момент, когда внезапно хлопнула дверь — и не в их общую спальню, а в ту комнату, в которую когда-то заехал Даня со всеми своими немногочисленными вещами. Руслан, как будто получив удар под дых, болезненно втянул в себя воздух. Нервная, натянутая улыбка тронула его губы, пока он отчаянно пытался прогнать тревожные мысли, заполнившие сознание, не давая им разрастись в нечто большее.       Раздельно за все полтора года их отношений они спали всего два раза. В самом начале, когда Руслан, робея и стесняясь, не решился войти и прервать крепкий сон Дани, которому наутро предстоял важный экзамен. А второй раз — когда Кашин, измотанный подготовкой к летней сессии, уснул прямо за кухонным столом, уткнувшись лицом в учебник. Со дня их первого и робкого поцелуя они всегда спали вместе. Неважно, будь то ссора, плохое настроение, изматывающая усталость или что-то еще. Что угодно, но ночь они всегда встречали вместе. Обнимаясь, делясь теплом. Это не было прописанным правилом, это было их негласным договором, чем-то, что оба понимали без слов, как неотъемлемую часть их отношений. Почти полтора года каждый день начинался вместе и заканчивался в одних объятиях.       Но Руслан сдержал свой порыв, подавил внезапно возникшее желание сорваться с места и бежать во вторую спальню, чтобы развеять мучительные сомнения, задав всего один вопрос, который, словно заноза, впился в мозг. Потерпит, заглушит свою острую нужду в близости и тихом тепле совместного сна. Он лишь неохотно зажег конфорку на плите, машинально оглядываясь по сторонам, и невольно замер, заметив на плите кастрюлю со свежесваренным супом. И на мгновение терзающие душу мысли о том, что Даня отдалился, отступили.       И сколько бы Руслану ни хотелось накручивать себя, поддаваясь паническим мыслям о том, что его не любят так сильно, как раньше, перед его глазами буквально было живое доказательство, что он не прав. И не только не прав, но и не имел никакого права даже допускать подобную мысль, сомневаясь в искренности чувств Дани.       В квартире царила привычная тишина, та самая, что обычно наполняла их совместное пространство теплом и уютом. В такие моменты они могли часами не проронить ни слова, находясь в объятиях, погружаясь в чтение или просто дремля рядом, растворяясь в безмятежной близости. Но сейчас эта тишина душила своей зловещей пустотой, подчеркивая одиночество. Сон безнадежно ускользал, ворочаться в постели не было смысла.       Поужинав в тягостном одиночестве, шатен вернулся в комнату, безуспешно пытаясь унять тревогу, скребущую когтями где-то в глубине души. Телефон по-прежнему отказывался включаться, лишая привычного способа отвлечься, утонув в бесконечном скроллинге социальных сетей и бессмысленных видео. С тяжелым вздохом он включил компьютер, и комната наполнилась умиротворяющим гулом вращающихся кулеров. Монитор ожил, заливая комнату калейдоскопом искусственных огней. Щурясь от яркого света, Руслан неохотно направил курсор на значок мессенджера. В глаза сразу бросились два вчерашних сообщения от Дани, отправленных еще до того, как Руслан добрался до дома. Ниже, в общем чате, мелькали размытые, хаотичные фотографии из клуба. Руслан поморщился, испытывая жгучий стыд за свои нелепые гримасы на камеру, за пьяные выходки, запечатленные на этих снимках. Но внимание приковал совсем другой диалог — переписка с тем, кого он меньше всего ожидал увидеть в списке контактов. Артем. И непрочитанные сообщения от него.       С тяжким предчувствием шатен, затаив дыхание, нажал на кнопку, и на экране развернулась картина позорного вчерашнего вечера. Инициатором контакта оказался он сам, о чем свидетельствовал целый шквал навязчивых голосовых сообщений. Оглядевшись, убедившись, что Дани нет рядом, Руслан торопливо натянул наушники и запустил воспроизведение.       Из динамиков хлынул поток искаженной, заглушенной клубной музыки, на фоне которой его собственная речь звучала как неразборчивое, пьяное бормотание. Пьяные угрозы и бессвязные оскорбления в адрес Артема, просьбы не вмешиваться в его отношения с Даней эхом отдавались в ушах, стыд накрывал ледяной волной, парализуя волю и разум. В голове промелькнула мысль, переросшая в навязчивое желание — навсегда завязать с алкоголем.       Голосовое сообщение оборвалось, но Руслан, словно завороженный, не решался опустить взгляд ниже, боясь увидеть продолжение этого спонтанного откровения, вырвавшегося наружу. Инстинктивно его руки метнулись к лицу, пытаясь стереть с него невидимые следы позора. Диалог оказался коротким, но от этого не менее пугающим. После нескольких формальных сообщений последовал звонок от Артема. Двадцать с лишним минут разговора, о содержании которого он не помнил абсолютно ничего. Руслан с трудом заставил себя опустить взгляд ниже, и сердце бешено заколотилось в груди, отдаваясь оглушительным эхом в ушах. После звонка в переписке остались лишь короткие, сухие фразы. Артем спрашивал, насколько он пьян, Руслан отрывисто отвечал, что абсолютно трезв. Потом последовал вопрос, не нужно ли его забрать. Дальше — только настойчивые вопросы от Артема, оставшиеся без ответа. Видимо, именно в этот момент телефон и отправился в свой последний полет.       Едва значок сетевого статуса Артема загорелся зеленым, показывая, что тот сейчас онлайн, Руслан, в панике, поспешно свернул приложение и невидящим, пустым взглядом уставился в мерцающий экран, пытаясь осознать всю глубину своей глупости и пьяного саморазрушения.       С одной стороны, эта безумная попытка связаться с бывшим заключалась вовсе не в подсознательном желании возобновить общение. Дело было в другом, более глубинном страхе: в страхе за будущее своих отношений, за Даню, для которого учеба значила очень многое, а Артем, не стесняясь, мог запросто начать свою грязную игру прямо в стенах университета. Но ведь Руслан сам умолял партнера не вмешиваться в эту запутанную историю, а теперь, ведомый пьяным угаром и захлестнувшими его эмоциями, нарушил свое же обещание, поддавшись иррациональному порыву. Руслан тонул в мутном омуте самообмана, но даже на дне этого омута мерцал ледяной осколок правды: он боялся Артема. Не физической силы, нет. Страх этот был куда глубже, он прорастал корнями в самую суть, в те темные уголки души, которые парень тщательно прятал даже от себя. Артем был зеркалом кривым, но отражающим все его недостатки, все его уязвимости с пугающей точностью. Он знал его наизусть, как злой гений знает слабости своего подопытного.       Тушенцов отчаянно цеплялся за мысль о Дане, за ту искреннюю и чистую любовь, которая, казалось, должна была аннулировать всякое влияние Артема. Он убеждал себя, что манипуляции бывшего не работают, что сердце его надежно защищено. Но стоило Артему появиться на горизонте, стоило прозвучать в голосе его фирменной издевательской нотке, и Руслан с ужасом чувствовал, как теряет контроль.       Именно так, поддавшись секундной слабости, одурманенный алкоголем и старыми ранами, он совершил ошибку. Тот пьяный текст — это была не случайность, а капитуляция. Это было признание поражения перед Артемом, тихим, но оглушительным. Потому что, несмотря на все попытки отгородиться, Руслан знал: Артем все еще имеет влияние на него, а он вынужден плясать под его дудку, движимый не любовью, а первобытным страхом. Он боялся, что Артем вытащит на свет все его грязные секреты, все его тщательно скрываемые страхи, и оставит его нагим и беззащитным перед лицом всего мира. И эта перспектива пугала его больше, чем что-либо другое. — Спать будешь? — вдруг послышался со спины уставший голос Дани.       Тушенцов вздрогнул всем телом, а сердце в груди бешено заколотилось, и он, не веря своему счастью, резко развернулся на стуле. В полумраке комнаты стояла фигура Дани. Размытый силуэт, в котором, однако, безошибочно угадывались знакомые черты любимого лица. — Ты со мной ляжешь? — Руслан не смог сдержать мольбу, прозвучавшую в его голосе. Надежда — слабая, трепетная, почти болезненная — зажглась в глубине его глаз. Даня лишь нервно хмыкнул, сделав неуверенный шаг вперед. — Приучил спать вместе, теперь один уснуть не могу, — проговорил он, словно оправдываясь. — Давай без лишних разговоров, ладно? Просто ляжем спать. — Да, конечно. Пойдем, — прошептал шатен, чувствуя, как комок подступает к горлу, мешая дышать.       Он торопливо вскочил со стула, боясь спугнуть, и выключил компьютер. Назойливый свет монитора тут же погас, погрузив комнату в еще большую полутьму. Руслан сдержал порыв рассказать о найденной переписке, вывалить на Даню всю грязь, что скопилась у него на душе. И поэтому молча, стараясь скрыть дрожь в руках и волнение, терзающее душу, лег в кровать, распахнув объятия. Кашин тут же прижался к нему, дрожа всем телом и неровно дыша. Обнял в ответ с какой-то непривычной, отчаянной силой, будто боясь, что Руслан растворится в темноте, оставив его наедине со своей болью. — Поцелуй меня, — неожиданно выдохнул Даня, и этот шепот, исполненный отчаяния, словно лезвием полоснул по сердцу.       На миг шатен замер. Сомнения — глупые, ненужные сейчас — попытались было прокрасться в сознание, но он отогнал их прочь. И, отбросив все колебания, со всей нежностью, что хранилась в глубине его души, коснулся губами родных губ. Это был осторожный поцелуй — прикосновение к чему-то хрупкому и драгоценному, к чему он боялся прикоснуться хоть на мгновение сильнее. Но Даня ответил ему с неожиданной жаждой. Губы его терзали губы Руслана, а зубы болезненно прикусили нижнюю губу, что шатен едва сдержал стон, смешанный из боли и удовольствия.       Внезапно, рывком, Даня навис над ним, продолжая осыпать лицо горячими, лихорадочными поцелуями. Больше не было ни ласки, ни нежности — лишь отчаянная потребность, оголенный нерв, бешеная пульсация боли и истошное желание забыться. Утонуть в этом поцелуе, словно в омуте, чтобы хоть на краткий миг перестать чувствовать невыносимую тяжесть, давящую на плечи. Он целовал с какой-то голодной, почти жестокой страстью.       Руслан ответил, отдаваясь этому напору без остатка. Он обхватил Данины бедра руками, притягивая его ближе, позволяя ему доминировать, вести в этом безумном танце отчаяния. Губы отвечали на губы, языки сплетались в яростном танце, и каждый поцелуй обжигал. Руки Кашина скользили по телу партнера, сминая ткань футболки, царапая кожу под ней. Он опустился ниже, к шее, и оставляя на ней болезненные, жадные укусы, но не доводя до пятен. Руслан застонал, запрокидывая голову, давая ему больше доступа. Тело горело, кожа пылала, и в этой вспышке страсти, в этом бешеном вихре ощущений, они оба на мгновение забыли о боли.       Даня оторвался от его губ, тяжело дыша, и посмотрел прямо в карие глаза. — Нет, — шатен, превозмогая бушующее внутри него пламя, с трудом выдавил это слово, — Дань, тебе сейчас плохо. Ты просто пытаешься переключить мысли, убежать от боли. — И что в этом такого? — глаза, еще секунду назад горевшие страстью, потухли, и в них снова отразилась та бездонная тоска.       Тушенцов тяжело вздохнул, провел рукой по растрепанным рыжим волосам и посмотрел прямо в голубые глаза. — То, что это не выход, лис. Нельзя убегать от своих чувств, нельзя пытаться заглушить боль сексом, — мягко сказал он. — Сейчас тебе нужна поддержка, а не минутное забвение. — А ты не думаешь, что сейчас именно это и нужно? — в голосе Дани прозвучала обида, а в глазах вновь блеснула влага, — Чтобы просто не думать ни о чем? Чтобы хотя бы на час забыть? — Я думаю, что тебе нужно прочувствовать эту боль, Дань, выплакать ее, выговориться, — Руслан говорил тихо, стараясь не спугнуть хрупкое доверие, которое только начало возрождаться между ними. — Я буду рядом, но я не буду использовать твою боль, чтобы удовлетворять себя.       Рыжеволосый замолчал и рывком отстранился, отвернувшись. — Не обижайся, прошу, — тихо сказал Руслан, чувствуя, как между ними снова нарастает стена.

— «Не надо меня жалеть»? Так же ты любишь говорить? — наконец проговорил Даня, все еще отвернувшись. Голос его звучал совершенно глухо и отстраненно, будто доносился издалека. — Я не жалею тебя, а сочувствую. Это разные вещи. — А я не хочу, чтобы ты меня поддерживал сейчас, — резко оборвал его Кашин, выплевывая слова, — Я хочу, чтобы все было как раньше. Чтобы мама Дениса была жива, чтобы проблем с учебой не было, чтобы Артем не приближался к тебе, чтобы у нас было все хорошо, чтобы мать не лезла ко мне с тупыми претензиями насчет ориентации, чтобы… чтобы ничего этого не было.       Голос его сорвался, и Руслан понял, что Даня балансирует на самой грани. Он осторожно развернул его за плечи к себе, заглядывая в заплаканное, перекошенное от боли лицо. — Что? Что насчет матери? Ты мне ничего не говорил. Что случилось? — Да какая разница? Что ты можешь изменить? Если ты умеешь исполнять желания, то самое время это продемонстрировать. Потому что я чертовски устал от того, что в моей жизни никогда не бывает настоящей белой полосы. Только серые будни, черная тоска, и никаких проблесков света. — Дань, я стараюсь. Я правда изо всех сил пытаюсь уберечь тебя от боли. Знаю, у тебя и без того хватает своих проблем, прости. — Я не виню тебя, — шепнул Даня, с отчаянной силой сжимая губы, чтобы сдержать рвущиеся наружу слезы. Его нижняя губа предательски дрожала, и у Руслана возникло безумное желание ее зацеловать, унять эту дрожь своим теплом. В груди бушевал ураган бессилия, словно он заперт в клетке и не может протянуть руку помощи самому родному человеку, — Ты – единственное светлое пятно в моей жизни. — Черт с тобой, — выдохнул шатен, не в силах больше видеть эту муку, отраженную в голубых глазах. Он бережно привлек Даню к себе, заключая в объятия, — Не дергайся, — с натуженной усмешкой пробормотал он и, не говоря больше ни слова, коснулся его губ своими. Это был медленный, вдумчивый поцелуй, сотканный из нежности и заботы. Ладони скользили по плечам, шее, перебирали мягкие рыжие пряди, едва касаясь, стараясь утешить, умиротворить, хоть немного развеять этот мрак.       Поцелуй был нежнее первого луча солнца после долгой зимы, невесомым. Руслан, затаив дыхание, прикасался к измученным, обветренным губам парня. Он чувствовал, как бешено колотится сердце, как сжимается грудь от невысказанной нежности. Ему хотелось оградить Даню от всего мира, укрыть от любого зла, стать его нерушимой крепостью. И Кашин замер, всем телом ощущая осторожность этого прикосновения. Он принимал этот успокаивающий поцелуй с благодарностью утопающего, которому протянули спасательный круг. Во рту пересохло от волнения, а в груди разливалось тепло, незнакомое и долгожданное. Впервые за долгое время он чувствовал не боль и отчаяние, а слабую, едва уловимую надежду.       Постепенно напряжение в теле начало отступать. Плечи перестали вздрагивать в беззвучном плаче, дыхание выровнялось, стало глубже. Руслан чувствовал, как Даня осторожно вверяет себя его рукам, позволяя ощутить хрупкость, невесомость тела, тяжесть горя, давящую на плечи. Тепло рук Руслана обжигало кожу, заставляя забыть о холоде и боли. Хотелось прижаться сильнее, впитать в себя это тепло, довериться без остатка.       Тушенцов бережно отстранился, подушечкой пальца нежно смахивая слезинку с щеки. Он чувствовал себя виноватым за то, что не мог забрать всю эту боль, за то, что его объятия недостаточно сильны. — Лучше? — прошептал Руслан, вглядываясь в глубину голубых глаз, в которых еще плескалась печаль, но уже не было той безнадежной пустоты. Сам же боялся услышать отрицательный ответ.       И в ответ — слабое, измученное кивание и прижатие к груди, в поисках утешения. — Полежим? — предложил Руслан, чувствуя острую потребность согреть, укрыть от всего плохого. Он готов был пожертвовать всем, лишь бы Даня почувствовал себя хоть немного лучше, хоть немного счастливее.       Они лежали, тесно прижавшись друг к другу. Шатен чувствовал, как постепенно расслабляются мышцы партнера, как замедляется его дыхание, как уходит напряжение из каждого сантиметра его тела. Ему казалось, что он чувствует каждую клеточку Дани, каждую его рану, каждую его боль. Даня молчал, уткнувшись лицом в его плечо. Тело, хоть и расслабленное, все еще дрожало мелкой дрожью.       Минуты тянулись медленно. Тишину нарушало только тихое дыхание, а в воздухе витала хрупкая надежда на то, что все будет хорошо. И пусть их души изранены, но пока они вместе, они справятся.       Даня постепенно успокаивался, и Руслан почувствовал, как тот засыпает, крепко сжимая в руке его футболку. Шатен осторожно поцеловал его в висок, ощущая соленый привкус слез на коже, и закрыл глаза, погружаясь в сон.