Город без окон

Глава 36

«Откровенно и по душам»

      После того, как Даня проводил Руслана, он еще долго не мог уснуть, какое-то невидимое беспокойство проникло в душу, поселившись там и отравляя покой. Сначала парень просто лежал в постели, ворочаясь с боку на бок, пока голова не стала тяжелой и гудящей, начиная мучительно болеть. Потом он не выдержал и вскочил с кровати, начиная бесцельно ходить из угла в угол по маленькой кухне. Думал заварить крепкий чай, чтобы хоть немного успокоиться, или, может быть, даже кофе, хотя обычно не пил его, а потом вспоминал про якобы лечебные травки, но, поколебавшись, отбрасывал эту идею. Напиток казался лишь временной отсрочкой, а не решением проблемы. Невмоготу становилось от однообразия этих метаний, и он, словно сомнамбула, шел в спальню, но тут же останавливался, не решаясь прилечь на кровать. Смотрел то на монитор компьютера, манящий виртуальными мирами, то на новую книгу, лежащую на полу у кровати, но не брался ни за то, ни за другое. Сходил до ванной комнаты, надеясь, что прохладная вода поможет ему прийти в себя, но лезть в душ тоже перехотелось сразу. Так и бродил он по квартире, словно житель из виртуальной игры со сломанным кодом, застрявший между реальностью и вымыслом.       Виной всему была не обычная бессонница, а самая настоящая тревога, которая неприятно гложила изнутри, не давая и постоять на месте, заставляя его метаться и терзаться сомнениями. Все подряд в голове перебиралось, всплывали смутные предчувствия, тревожные мысли. Даня уже и успел получить короткое сообщение от Руслана, что тот благополучно доехал, но даже это не принесло облегчения, не позволило ему выдохнуть. Лишь потом, измученный и обессиленный метаниями, организм наконец-то сдался и отрубился за секунду, провалившись в глубокий и беспробудный сон. Стоило только коснуться головой подушки и приоткрыть окно, впуская в комнату свежий воздух, как сон опоясал все вокруг.       Сон длился непростительно долго, но до восхитительной сладости, даря долгожданный покой. Даня с трудом поднял отяжелевшую голову, разлепив слипшиеся веки лишь после обеда, когда часы показывали без четверти четыре. Из распахнутого окна тянуло обжигающим холодом, до той степени, что становилось зябко даже под толстым пуховым одеялом и теплым шерстяным пледом. Телефон, преданно ожидавший своего часа, лежал рядом под подушкой, храня пару пропущенных звонков от Руслана, но тело по-прежнему нежилось в приятной расслабленности и послесонной истоме.       Кашин даже невольно улыбнулся, потянувшись во весь рот и сладко зевнув. Но, стоило только перезвонить Руслану, как приятная небрежность сменилась легким беспокойством — на другом конце провода ответил лишь бесчувственный голос робота, монотонно повторяя, что абонент временно не в сети. Тревога вновь дала о себе знать, но не нахлынула бурной волной, а лишь исподволь подсасывала под ребрами. Тогда Даня, стараясь отогнать дурные мысли, взял с пола книгу, надеясь погрузиться в иной мир, забыться в хитросплетениях чужих судеб.       Неожиданно для самого себя, Кашин, который всю жизнь ценил уединение, вдруг почувствовал острую нехватку присутствия Руслана, невыносимую тоску по его голосу, прикосновениям, даже по его вечному шуму. Читай он книгу в другой раз, и если бы сейчас дома был Руслан, то Даня наверняка морщил бы нос от недовольства, что его отвлекают от чтения, оттягивая корешок книги, что постоянно привлекают к себе внимание то поцелуями, то шутливыми замечаниями, либо же, наоборот, игнорируют, непременно шатаясь по квартире, хлопая дверями и слушая музыку. Руслан — это всегда шум, неугомонная энергия, даже когда они просто лежат вместе в тишине, ему все равно нужно погладить Даню по голове, потереться щекой о его плечо, как-то пошуршать, проявить свою любовь. И за этот год Кашин слишком сильно привык к тому, что в квартире никогда не бывает по-настоящему одиноко, что рядом всегда есть кто-то, кто его любит и о нем заботится.       Или же парень просто пытался убедить себя в том, что вся проблема во вдруг нахлынувшей непривычной тишине, в отсутствии родного голоса. Ведь внезапное осознание ударило в голову, как обухом, — между ними сейчас не пара минут ходьбы, а неизвестность, и Даня даже не имеет возможности просто взять и прийти, убедиться, что с ним все в порядке. А ведь раньше такое осознание всегда радовало, вселяло уверенность в том, что все близко и доступно, что стоит лишь протянуть руку.       Попытки сосредоточиться на тексте разбивались о невидимую стену беспокойства. И как назло, именно в этот момент, когда одиночество особенно остро сжимало горло, в дверь настойчиво позвонили. Даня вздрогнул от неожиданности. Сердце бешено заколотилось в груди, но разум тут же охладил пыл надежды, отрезвив холодным душем реальности. Это точно не Руслан, он бы обязательно позвонил, а телефон как молчал, так и продолжал хранить угрюмое молчание. С тяжелым вздохом, наполненным разочарованием, Даня поднялся с кровати, вышел в коридор, где так и горел яркий свет, рассеивая полумрак, и распахнул дверь, вскинув брови в немом вопросе. — Гулять пойдешь? — Денис стоял на пороге как ни в чем не бывало, выглядел даже на удивление свежо и бодро, — Я просто мимо проходил, — он вдруг замялся, а потом, собравшись с духом, резко затараторил, — Ладно, на самом деле, если честно, я шел в твою сторону, хотел позвонить, но смелости так и не набрался, боялся, что ты не захочешь увидеться. А звонить уже под подъездом было бы совсем глупо, ведь я бы все равно зашел через минуту. Но, кажется, у меня все равно получилось не очень, потому что я пришел без приглашения. Поэтому, — он замолчал, вопросительно глядя на «друга», — не хочешь пройтись? — Я, если что, дома один, — терпеливо вздохнул Даня, невольно смягчаясь, махнув рукой, — Или ты хотел именно погулять? — Не то чтобы, — вдруг хитро заулыбался блондин и вынул из-за спины бутылку виски, — Будем? — Будем, — в ответ улыбнулся Кашин, забирая из его рук бутылку. В душе поселилось смутное предчувствие, смешанное с любопытством и легким волнением, — Проходи, — пригласил он, отступая вглубь квартиры.       Телефон, казалось, намертво приклеился к руке Дани. Он нервно проверял его чуть ли не каждые пару минут, надеялся, что чудо свершится и на экране высветится долгожданный звонок от Руслана, но в ответ была лишь угрюмая тишина.       Быстро схватив со стола два тяжелых стакана и прихватив тарелку с ароматными пирожками, Даня жестом пригласил Дениса на кухню. Пускай это и звучало немного смешно — пить крепкий виски в тишине, заедая его сладкими, домашними пирожками, но в этом была какая-то своя особенная прелесть, своя щемящая душу красота, своя попытка соединить несоединимое. Усевшись за кухонный стол, они оба чувствовали себя немного неловко, словно после долгой разлуки пытались заново найти общий язык, вспомнить те нити, что связывали их когда-то, найти что-то общее, что осталось после всего пережитого. Год молчания оставил свой неизгладимый след, сковав их движения, заставив говорить осторожно, опасаясь задеть старые раны. — Как ты? — Пытаюсь прийти в норму, — кратко кивнул Денис, делая неторопливый глоток виски. — Получается? — Даня чуть приподнял взгляд, стараясь уловить в глазах друга хоть отблеск былой жизнерадостности, но от неловкости и сочувствия хотелось отвернуться. И проблема была не только в образовавшейся пропасти, в долгом молчании, сколько в осознании собственной беспомощности перед чужой болью. Поддержать человека, пережившего утрату матери, подобрать нужные слова, не скатившись в банальности, казалось непосильной задачей. — Да, я поговорил с отцом. Мы даже за эту неделю сблизились больше, чем за все годы жизни, — Коломиец невесело хмыкнул, будто так и намереваясь что-то дополнить, поделиться своими мыслями, но в итоге лишь выдавил из себя: — Не знаю, все сложно как-то. Хотелось бы вернуть обратно то, что было раньше. — Ну, я никогда и не отталкивал тебя, — тихо проговорил Даня, пытаясь заверить и Дениса, и себя самого в том, что дверь в их дружбу по-прежнему открыта. — Я не об этом, — помотал головой Денис, отмахнувшись от его слов, — Я говорю не о твоей готовности быть рядом, а о том, что внутри меня что-то сломалось, что я потерял что-то важное. Спасибо тебе за это, за то, что ты всегда был рядом, что ты никогда не отворачивался от меня, но все же… — его голос дрогнул, — Как будто пару лет назад все было проще, все как-то ценнее, все было по-настоящему. Все было наполнено смыслом, все имело значение. А потом вдруг на все стало все равно, как будто кто-то выключил свет, как будто мир потерял свои краски. Я на вас с Ильей абсолютно забил, забросил нашу дружбу, забыл о вас, на родителей тоже, словно вы были для меня чужими людьми. Увлекся полностью в учебу, заперся в себе, как в клетке, и не хотел никого видеть, боялся, что кто-то увидит мою пустоту, — он вздохнул, — Да, и на учебе, честно говоря, все было как-то… не так, как я себе представлял, все было фальшиво и лицемерно. Мне вдруг начали говорить, что вкладывать в творчество нужно не только знания и академический рисунок, а еще и себя, свою душу, свои чувства, свою боль, свою любовь. А что я мог вложить от себя, если на все было плевать? Если я чувствовал лишь пустоту, если внутри меня была лишь черная дыра? И ты знаешь меня, — он бросил на Даню короткий взгляд, ища понимания, прося о прощении, — я ведь и на учебе стал со всеми спорить, доказывать свою правоту, не слушая никого, отстаивать свою точку зрения, даже когда сам не верил в нее, словно пытался заполнить свою пустоту знаниями и амбициями. Только вот за последние месяцы грусть накатывала по всему прошлому так сильно, что я наконец понял, чего от меня просили, что от меня ждали, чего хотела мама. И неделю назад, когда умерла мама, — он произнес эти слова особенно тяжело, выплевывая колючий ком из горла, — тогда, как ни странно, все встало на свои места, словно трагедия расставила все по своим местам. Ценность всего, что было важно для нее, что составляло ее жизнь, ее любовь к нам, хоть и запоздало, но стало иметь для меня значение, я только сейчас понял, что такое настоящая любовь. Хотя, может быть, меня пока еще просто кроет из-за потери, из-за горя, из-за чувства вины, а потом, когда боль утихнет, я опять начну всех избегать, снова закроюсь в себе и стану прежним эгоистом. Не знаю…       Даня, не зная, что сказать, просто положил руку на плечо друга, пытаясь хоть как-то ободрить. Но он видел, как за пеленой усталости и скорби в глазах Дениса проглядывает что-то новое, взрослое, зрелое. За этот год, что они провели врозь, Денис повзрослел, изменился, как и сам Даня.       Они оба всегда были мастерами скрывать свои истинные чувства, отшучиваться по поводу своих проблем, прятать боль за маской цинизма, боялись показаться слабыми, боялись открыться друг другу. Помогали интуитивно, чувствовали, когда кому-то плохо, когда кому-то нужна поддержка, но никогда не лезли в душу, не расспрашивали о причинах, не требовали откровений, уважая чужие границы. Просто были рядом, готовые подставить плечо в трудную минуту, готовые разделить боль и страдания, готовые принять друг друга такими, какие они есть. И все же, как бы ни складывалась жизнь, как бы ни разбрасывала их судьба, она вновь заставляла сидеть их на этой маленькой кухне, за этим старым столом. — Даже если потом тебе это не будет нужно, даже если потом ты решишь, что все это было ошибкой, что все это временно, и захочешь вновь оттолкнуть всех, закрыться в себе и отгородиться от мира, — монотонно произнес Даня, вглядываясь в глаза друга, пытаясь понять, что у него на душе, что его гложет, какие мысли его мучают, — ты имеешь на это полное право. Это твое право, и я не буду тебя осуждать. Мы с тобой все детство и всю юность рядом провели, кучу всего пережили и прошли вместе. Если тебе нужна моя помощь сейчас, если тебе просто нужно, чтобы я был рядом, чтобы выслушать тебя, чтобы поддержать тебя, чтобы разделить твою боль, — воспользуйся этим, не стесняйся. Я не могу заставить тебя измениться, я не могу решить твои проблемы за тебя, я не могу заставить тебя быть счастливым, ты должен сам сделать этот выбор. Мы больше не одноклассники, которые бегут с урока физкультуры, чтобы фотографировать заброшенные здания и обсуждать любимые книги, наше детство осталось позади, и мы выросли. Проблемы у нас теперь совсем иные, взрослые, сложные, и мы должны решать их самостоятельно. Но если после этого периода, когда боль немного утихнет, когда ты найдешь в себе силы жить дальше, ты захочешь продолжить общение, захочешь, чтобы я был в твоей жизни, чтобы я был твоим другом, — я буду только рад, я всегда буду рядом. Ты ведь знаешь, я всегда знал твой своенравный характер, твою потребность в одиночестве, твою склонность к меланхолии. Думаешь, что я сильно удивился, когда ты вдруг перестал отвечать на мои звонки, когда ты стал избегать меня, когда ты отдалился от меня? Нет, вовсе не удивился, я ожидал этого, я знал, что рано или поздно это произойдет. Обидно, правда, было, — он улыбнулся грустной улыбкой, — Но я понимал, что тебе нужно время, что тебе нужно побыть одному, чтобы разобраться в себе. — Прости, — промолвил Денис и замолчал на пару долгих минут, погрузившись в свои мысли. Потом он начал протирать край бокала пальцем, медленно вращая янтарную жидкость в нем, и вдруг, не поднимая глаз, тихо продолжил: — А кто меня, кроме тебя, вообще в дружбе вытерпит? — на что Даня вдруг, вопреки гнетущей обстановке, грустно, но искренне засмеялся. — Забили, — рыжеволосый отмахнулся от своих мыслей, — Как с учебой-то?       С каждым словом, сказанным между ними, с каждым взглядом, брошенным украдкой, ощущалось невысказанное: безмолвное соревнование в изматывающей гонке. Кто больше отдает, кто страдает от бессонницы, кто изнывает под бременем творческих потуг?       Но здесь, в тесноте этой кухни, напоенной запахом трав и пирожков, где каждый глоток виски растекался теплом по венам, а воспоминания всплывали из глубин памяти, становилось светлее. Шутки о преподавателях-самодурах, об университетских коридорах, пропахших мелом и безнадежностью, сменялись разговорами о домашних заданиях. Затем — первые шаги в профессии, первые проблески понимания, как устроен мир за пределами учебников. Они говорили о сокурсниках, чьи таланты вызывали благоговейный трепет, и о тех, чья глупость требовала немедленного вмешательства в виде язвительных комментариев и едких насмешек. — Есть кофта какая-нибудь? У вас холодно до жути, — вдруг спросил друг, заметно поежившись. — Да, конечно, есть, — смеясь, ответил Даня, чувствуя, как алкоголь приятно разливается по телу, согревая изнутри, и, не переставая подливать виски в их бокалы, беспечно махнул рукой в сторону их спальни, — В спальне можешь взять, на стуле висит какая-то толстовка, кажется. — Ладно… — с каким-то странным подозрением, настороженностью или даже легким замешательством в голосе протянул Коломиец.       Через несколько минут Денис вернулся на кухню, облаченный в свитер Дани. Свитер сидел на нем мешковато, словно был с чужого плеча, выдавая тем самым, что он ему не принадлежит, и Денис двигался как-то скованно. Он присел на самый край стула, словно готовясь в любой момент сорваться с места, оглядывая кухню с робкой настороженностью, будто попал в совершенно незнакомое место, словно он никогда раньше здесь не был. Тихие отголоски недавнего смеха, витавшие в воздухе, лишь подчеркивали звенящую тишину, воцарившуюся между ними. — Ты чего? — Это букет твой парень подарил или ты ему? — слова прозвучали резко, заставив Даню вздрогнуть. — Мой кто? — Кашин резко обернулся к букету, словно впервые увидел его. Нежный, дурманящий аромат вызвал смутное беспокойство, — Это… не мое, — пробормотал он, отводя взгляд.       Денис продолжал говорить тихим, почти безразличным голосом, и каждое его слово, словно капля за каплей, наполняло чашу напряжения: — В спальне фотографии общие, фотографии, где вы обнимаетесь, целуетесь, не как друзья. Твои вещи, а не только, кажется, Руслана, ваши вещи, вещи пары, которая живет вместе. Я не то чтобы рылся, честно, я случайно их увидел. Просто вошел, чтобы взять кофту, и заметил. Прости, я не хотел сейчас нарушать наш разговор этим…       Даня почувствовал себя загнанным в угол, словно его вывели на сцену без сценария, заставив играть роль, к которой он совершенно не был готов. Ему захотелось исчезнуть, раствориться в воздухе, лишь бы не видеть удивленный, недоумевающий взгляд Дениса, лишь бы не отвечать на вопросы, которые еще не были заданы, но уже висели в воздухе. — Я сказал что-то лишнее? — тихо спросил Денис, но во взгляде не было осуждения, лишь непонимание, растерянность. — Нет, — выдохнул рыжеволосый, собравшись с силами, пытаясь сохранить самообладание, — просто я виноват, что сам не сходил за свитером, что я заставил тебя увидеть то, что ты не должен был видеть.       Коломиец пожал плечами, словно не понимая всей серьезности происходящего. — Да, Руслан и меня тогда смог поддержать в день похорон… Что ты так реагируешь? Будто в отношениях с тем, с кем стоило бы отговаривать, будто твой выбор неправильный? Да, и судя по всему, у вас там своя идиллия, свои чувства. Что за реакция у тебя такая? Будто я сейчас начну тебя отговаривать, читать морали. — Это у тебя реакция странная, — выпалил Даня, пытаясь перевести разговор в шутку, — будто тебе и до этого было известно о моей ориентации, будто это для тебя не новость. — Ну, шутил про твою ориентацию я всегда больше всех, если ты не помнишь, — с ироничной усмешкой ответил Денис, откинувшись на спинку стула, — Еще с момента, когда в детстве все сохли по Кире Найтли, а ты говорил, что Джонни Депп крутой, — он вдруг неожиданно рассмеялся. Смех, несмотря на его ироничный оттенок, прозвучал как отголосок далекой, беззаботной юности. — Я это говорил, потому что считаю его хорошим актером, — пробормотал рыжеволосый, пытаясь спрятать смущение за напускной серьезностью, словно пытаясь оправдаться за свой «неправильный» вкус. — Верю, верю, — с пущей иронией продолжал Денис, стараясь скрыть улыбку, которая играла на его губах, — Так, может, расскажешь мне про свои отношения? Мне просто интересен не тот факт, что парень с парнем, мне все равно, кто с кем спит, а как такой консерватор, как ты, смог связать свою жизнь с кем-то, кто, судя по всему, является полной противоположностью тебе. Руслан кажется не такой явной занудой, не таким домоседом и ботаником, каким ты всегда был, он кажется более открытым, более общительным. — Так и есть, — признался Кашин, вспоминая о взбалмошном характере Руслана. — Если бы он хоть иногда больше занудничал, хоть иногда был более ответственным и серьезным, было бы, наверное, легче…       В его словах, несмотря на легкое ворчание, сквозила скрытая нежность, словно речь шла не о партнере, а о капризном, но горячо любимом ребенке. Контраст между их характерами был очевиден, они были как два разных полюса, но, возможно, именно это и служило той притягивающей силой, что удерживала их вместе, что делала их союз таким крепким и нерушимым.       Разговор плавно перетек в русло воспоминаний: о первой, неуклюжей попытки поцелуя, вызвавшей смятение и смущение, о неловких признаниях в любви, которые долго не решались произнести, а затем и о настоящем, первом поцелуе, полном волнения и предвкушения, навсегда запечатлевшемся в памяти. Даня делился их общими с Русланом шутками, понятными только им двоим, фильмами, которые смотрели вместе, уютно устроившись на кровати, и поездками на природу, наполненные запахом костра и свежескошенной травы, погружаясь в сладкую ностальгию по беззаботным летним дням.       Даня рассказывал о своих отношениях, стараясь не углубляться в излишнюю душевность, хотя каждое произнесенное слово заставляло его украдкой бросать взгляд на экран телефона в тщетной надежде увидеть долгожданное сообщение. Вопреки его ожиданиям, Денис слушал с неподдельным интересом, задавая вопросы, искренне интересуясь деталями, будто желая восполнить пробелы в дружбе. Этот разговор отличался от всех предыдущих — в нем чувствовалась неподдельная искренность, словно Денис и вправду переосмыслил многое за этот год, словно он был готов выслушать или сам рассказать о чем-то действительно важном.       Наконец-то телефон ожил, и экран засветился долгожданным именем: «Руслан». Сердце Дани пропустило удар, а затем бешено заколотилось в груди. Он не то что замешкался, а сорвался с места мгновенно, как будто ждал этого звонка всю жизнь. Быстро пробормотав извинения, он вылетел из кухни и, задыхаясь от волнения, влетел в спальню. Да, все просто — он невыносимо соскучился, каждая клеточка его тела тосковала. Денис, оставшись один на кухне, лишь доброжелательно кивнул, с легкой улыбкой наблюдая за его стремительным бегством, словно понимал, что в этот момент для Дани не существовало ничего важнее этого звонка. — Ты где был? — выпалил Даня в трубку, принимая вызов и торопливо закрывая за собой дверь спальни. — Даня, прости, пожалуйста, прости, — затараторил в ответ Руслан, и в его голосе слышалось искреннее раскаяние, — Я зарядник дома забыл. Ну, кто бы сомневался? Но, честно, как только телефон включил, сразу тебе набрал. Прости. — Да ладно с телефоном, — немного смягчился рыжеволосый, чувствуя, как тревога отступает, — Ты там сам как? И где ты вообще? — Я у Артема пока, но не волнуйся, все в порядке. Сейчас до матери поеду, — Руслан говорил особенно мягко, словно старался успокоить его. Дане, в свою очередь, не хотелось лишний раз накручивать себя, поддаваться беспокойству. — Я ей не звонил еще, правда, но сейчас наберу. Если что, номер сниму. Не переживай… — Да успокойся ты, — перебил, смеясь, Даня, чувствуя, как его сердце переполняет радость от одного лишь звука родного голоса. Ему хотелось сорваться с места и тут же прижаться к парню, но расстояние брало свое, напоминая о километрах, разделяющих их. Он уже успел мысленно отругать себя за то, что не согласился поехать с ним. Бродя по комнате из угла в угол, он пытался унять волнение, которое то и дело захлестывало его. — В общем, как до матери доеду, так тебе сразу позвоню и все детально расскажу, ладно? Ты там хоть сам как? — Денис пришел, виски пьем, — сообщил Кашин, и на том конце провода послышалось удивленное мычание, — Обсуждали учебу, общих знакомых и… даже наши отношения с тобой. — То есть меня? — Да, неважно, — спохватился Даня. Помолчав немного, он остановился посреди комнаты и тихо, но от всего сердца произнес: — Я соскучился… — Ого, — как-то резко и неоднозначно обронил Руслан, не добавляя больше ни слова. В трубке повисла напряженная тишина, словно они оба затаили дыхание, ожидая чего-то. — Что-то не так? — Нет, нет, все в порядке. Просто ты никогда не говорил, что скучаешь… Это как-то… приятно, даже, — признался Тушенцов, и Даня почувствовал, как его голос теплеет, становится мягче, — Я тоже скучаю, — буквально промурлыкал он, растягивая гласные, флиртуя. — Давай домой скорее, — смутившись, проговорил Даня, нахмурив брови и сдвинув их к переносице. — Позвони, как приедешь. И будь на связи. — Конечно, не переживай об этом. Я тебя… — шатен запнулся, — Выйди, я разговариваю, — буркнул он кому-то, явно не Дане. — Дане привет передавай, — донесся до ушей приторно-сладкий, фальшивый голос Артема, заставивший мгновенно забыть о радости от звонка. В груди что-то оборвалось, и волна неприятных предчувствий захлестнула с головой. — Руслан, все хорошо? — спросил Даня, стараясь, чтобы его голос звучал ровно, но холодность проскользнула в интонации непроизвольно. — Лис, я люблю тебя, пожалуйста, не волнуйся, — вновь тепло промурлыкал Руслан, стараясь успокоить его. — Давай, я напишу тебе, как приеду. Если ты не занят будешь, то созвонимся. — Люблю тебя, — выдохнул парень, глядя на фотографию за монитором, — Тогда жду всех рассказов, я пока с Денисом еще посижу. — Хорошо, — шатен поджал губы, представляя партнера, его теплое объятие, его запах, и тут же одернул себя, оглядывая унылую, неуютную спальню Артема, — Давай.       Руслан остался на корточках, прикованный к одному месту телефонным проводом. На его лице отражалось недовольство, смешанное со страхом. Он с неохотой смотрел на контакт матери в мессенджере, словно боялся нарушить ее покой. Будто ему предстояло написать не близкому человеку, а незнакомцу. Сама мысль о том, чтобы объяснить ей свое неожиданное появление, почему не предупредил заранее, вызывала у него приступ паники. На секунду идея снять номер в какой-нибудь дешевой гостинице показалась ему в миллионы раз привлекательнее и легче.       Тем не менее, парень собрался с духом и, тщательно подбирая слова, составил до ужаса замысловатое сообщение. Он робко поинтересовался, не будет ли она против, если он переночует у нее, чувствуя себя жалким просителем. Мать ответила практически мгновенно, едва он успел свернуть их диалог, чтобы перевести дух. Ее ответ был лаконичен до крайности — лишь сухое разрешение приехать, без единого вопроса, без малейшего намека на участие. Эта сдержанность ранила куда сильнее, чем ожидаемый отказ. И лишь приписка о том, что приехать стоит не раньше, чем через два часа, поскольку ее сейчас нет дома, добавила щепотку горечи в и без того горькое осознание собственной ненужности. В этой краткости сквозило не то ли безразличие, не то ли нежелание вникать в его жизнь.       Но, прежде чем уйти, Руслан набрал сообщение Дане. Сообщил, что позвонит примерно через два часа, приложив к сообщению снимок экрана с перепиской с матерью, словно оправдываясь, а затем добавил глупый смайлик с недовольной улыбкой, пытаясь скрыть свое смущение и неловкость от всей этой ситуации. Отправив сообщение, он с облегчением отбросил телефон обратно на зарядку и покинул чужую спальню.       Стоило Руслану приоткрыть дверь и вернуться в гостиную, как взору предстал Артем, застывший у окна с полотенцем в руках. Он рассеянно потирал влажные после душа волосы, и в этот миг в его облике промелькнуло что-то обезоруживающе обыденное, человеческое. Странно, не правда ли? Описывать человека, как человека… Но сейчас, с чуть потемневшими от влаги прядями, обрамлявшими бледное лицо, в простой серой футболке, слегка растянутой на плечах, и бесформенных спортивных штанах, Артем казался непривычно приземленным, далеким от своего тщательно выверенного, отточенного до мелочей образа. Не было ни белоснежных отутюженных рубашек, ни этой нарочитой вылизанности, словно он на секунду позволил себе сойти с глянцевой обложки и предстать перед миром настоящим, почти беззащитным. — Я у тебя еще посижу, — устало произнес Руслан, опускаясь на диван. — Да хоть ночуй, — Артем вскинул бровь, и в этом движении вновь промелькнуло прежнее высокомерие, словно маска моментально вернулась на лицо, разрушив возникший на секунду образ человечности, — Ты с документами ознакомился? — Да, — неуверенно протянул парень, бросив взгляд на бумаги, все еще лежащие на столике. Он потянулся к ним, и глаза вновь забегали по строчкам текста, — Мне не особо нравится тот факт, что ты будешь одним из ведущих акционеров. Ты же понимаешь, что я не особо хочу тебя видеть? — Дай посмотрю, — блондин ловко, почти артистично сложил полотенце, превратив его в ровный прямоугольник, что вызвало невольную усмешку. Он стремительно выхватил из рук Руслана лист с договором, и его взгляд скользнул по строчкам текста с непроницаемым выражением лица. Закончив чтение, он вернул лист обратно, и его пристальный взгляд встретился с карими глазами, — Хочешь, мы поменяем этот пункт? Просто я с компанией знаком вплотную больше года, да и до этого, работая на отца, был в курсе всех дел. Думаю, тебе сейчас помощь не помешает. Слушай, я обещаю — вмешиваться не буду. Хочешь, пропишем в договоре пункт, согласно которому я буду являться частью компании лишь определенный срок, а потом ты будешь полностью свободен от меня? — он выдохнул, чуть пожав плечами, будто они были близкими друзьями, непринужденно беседующими о тонкостях бизнеса за чашкой кофе, а не бывшими возлюбленными, чьи отношения закончились болезненным разрывом. — В чем подвох? — сощурился Руслан, пытаясь разглядеть на лице бывшего хоть намек на обман, хоть малейшую подсказку. — Прекрати везде подводные камни искать. Я не собираюсь лезть в твою жизнь и что-то портить. Я просто хотел извиниться, отдать обратно бизнес твоего отца и по-человечески поговорить. Без угроз от твоего парня, без наших с тобой ссор и воспоминаний о том, кто кого обидел. — Артем, я тебя знаю, — сморщился шатен, откидываясь на спинку дивана, устраиваясь поудобнее, — Зачем тебе вдруг играть из себя честного человека? Мы оба знаем, на что мы способны. — Потому что я хочу поступить правильно, — искренне удивился Артем, присаживаясь рядом на диван. — И что же тебя сподвигло на такую… адекватность? Внезапное просветление?       Руслан спросил как бы невзначай, пряча за маской иронии растущее внутри напряжение. Он понимал, что сидеть в этой гнетущей тишине будет еще хуже, однако и сам себе не признавался, что этот вопрос действительно представляет для него какой-то интерес. На самом деле, ему стало до жути любопытно, что заставило человека с таким расчетливым, ледяным умом вдруг вознамериться сыграть роль раскаявшегося грешника, искупить свои ошибки. — Влюбился, — вдруг, с неожиданной легкостью и обезоруживающей искренностью, рассмеялся Артем, вызвав взгляд, полный презрения и недоверчивой насмешки, — Что тебя так удивляет? Думал, что я всю жизнь буду страдать только по тебе? — А то ты так уж страдал по мне, — недовольно протянул Тушенцов, чувствуя себя неуютно в этой атмосфере фальшивой непринужденности, даже несмотря на то, что бывший разговаривал с ним без привычных колкостей и едких намеков. — Страдал. Долго и мучительно, — тихо хмыкнул блондин, на секунду замолчав, перебирая в памяти осколки прошлого, — У поезда мы расстались не потому, что я не любил тебя, Руслан. — Прекрати. — Нет, ты привык во всем винить только меня, ты привык видеть лишь чудовище в моей шкуре. Привык видеть лишь одну, выгодную тебе сторону медали, ту, где я — предатель и трус. Дай мне шанс рассказать и другую сторону тех отношений, нашу общую правду, ту, которую ты никогда не хотел слышать. В них ведь были мы оба, — Артем словно снял защитную броню, обнажая свою израненную душу, и его слова звучали с непривычной честностью и открытостью, — Родители узнали про наши отношения, это ты и так помнишь, это стало началом конца. Только вот у меня был ультиматум пострашнее, чем ты думаешь, чем ты мог себе представить. Они предложили мне выбор: либо я уезжаю из страны, чтобы никогда больше не увидеть тебя, и поступаю в закрытое училище, где меня будут «перевоспитывать», словно сломанную игрушку, либо… либо я ложусь в психиатрическую клинику. Там меня будут «лечить» от моей «болезни», от моей любви к тебе, пичкая таблетками, которые отупят разум и лишат всяких чувств, подвергая унизительным процедурам, чтобы «излечить» мою душу от «греха», — он опустил взгляд, словно видел перед собой этот ужасный образ, — Там бы я потерял себя, умер как личность, превратился в пустую оболочку. А варианта остаться с тобой, Руслан, у меня просто не было. Ты же знаешь, какие связи у наших семей, какие нити они дергают в этом городе, какой властью они обладают. Мы бы и суток не смогли продержаться в бегах, нас бы вернули домой, словно непослушных щенков, и наказали бы жестоко, без всякой жалости, без всякого сострадания, — его губы скривились от отвращения, — Они бы сделали все, чтобы разлучить нас. Но твои родители, в отличие от моих, ничего не знали о твоей ориентации. И кто знает, как отреагировали бы они, узнав правду о тебе? Возможно, они бы приняли тебя, как есть, возможно, нет. Но я не мог рисковать твоей жизнью, твоим будущим, твоим благополучием. Поэтому я отказался от безумной идеи побега, я пожертвовал нашей любовью ради тебя, чтобы защитить тебя от их гнева, от их предрассудков. А чтобы ты не предпринял никаких отчаянных попыток что-то изменить, чтобы ты не разрушил свою жизнь, не сломал себе крылья, я сказал тебе тогда, что больше не люблю. Я разбил тебе сердце, чтобы спасти тебя, чтобы у тебя осталась надежда на счастливое будущее. Я сказал это, зная, что каждое мое слово ранит тебя, что каждое мое слово убивает нашу любовь, но я не мог поступить иначе. Это был единственный способ защитить тебя. — Не верю ни единому твоему слову, — с надменным видом отрезал Руслан, мотнув головой, хотя надменность эта была напускной, скрывающей под собой бурю противоречивых чувств. — Не верь, если тебе так проще, — Ярцев вновь пожал плечами, и в этот раз в этом жесте не было наигранной непринужденности, а лишь смирение и какая-то глубокая грусть, словно он устал бороться с предубеждениями, устал доказывать свою правоту, — Но это не отменяет того факта, что больно и горько было не только тебе. Да, наши отношения были болезненными, токсичными — такого и врагу не пожелаешь. Но я ведь действительно любил тебя тогда, зачем теперь это отрицать, зачем переписывать историю? Со временем все притупляется, все проходит, и у тебя тоже, — он посмотрел Руслану прямо в глаза, пытаясь достучаться до его сердца, — Было бы странно, если бы мы до сих пор тосковали по той мучительной, болезненной зависимости, по той агонии, которую мы оба пережили. Прекрати строить из себя невинность, — в его голосе прозвучали твердые нотки, — мы сейчас вдвоем. Оба помним все до мелочей, каждую ссору, каждую слезу. Мы сейчас наедине можем спокойно и правдиво обсудить все, без масок и притворства. Нет смысла друг при друге строить из себя кого-то хорошего, нет смысла пытаться казаться лучше, чем мы есть. — Ладно, — с каким-то нездоровым азартом откликнулся Руслан, принимая вызов, предвкушая интересную игру, забираясь на диван с ногами, разворачиваясь лицом к лицу, — И в кого ж это ты так беспросветно влюбился, что решил заявиться к бывшему в глушь, что решил искать утешения у того, кто причинил тебе столько боли? — Тебе имя назвать?       Искреннее замешательство отразилось на лице Ярцева, окрасив его легким румянцем, — он невольно коснулся щеки, пытаясь скрыть этот предательский признак, а в глазах промелькнула тень мечтательной улыбки, словно он на мгновение перенесся в мир своих грез, — что вызвало у Руслана новую волну противоречивых эмоций. Неужели способен смущаться? Неужели этот человек, всегда казавшийся таким непроницаемым, может испытывать такие простые и искренние чувства? Неужели в его сердце есть место для любви, отличной от той, что была между ними? В том, как Артем избегал взгляда, как нервно теребил край футболки, чувствовалась скрытая нежность, словно он оберегал что-то очень ценное, что-то, о чем боялся говорить вслух. — Да как будто я знаю, кто это, — отмахнулся Руслан, стараясь скрыть удивление и интерес. — Ну, просто расскажи. Ты с моим парнем уже чуть ли не махался. Может, мне тоже стоит влезть в ваши идеальные отношения? — Тебе не удастся, — Артем с грустью закусил губу, и в его глазах промелькнуло отчаяние. Он отвел взгляд, словно не желая, чтобы Руслан видел его уязвимость. — Ты был знаком с ним, но имени я тебе не скажу, не проси. Это слишком личное… Просто однажды в моей жизни появился человек, который вдохнул в меня жизнь, наполнил ее смыслом. Влюбился, как мальчишка, впервые за долгое время почувствовал себя по-настоящему живым. Слушал каждое его слово, ловил каждый взгляд, свидания устраивал… Глупо, наверное, звучит, да? — он усмехнулся, но в его голосе слышалась печаль. — Даже жить вместе начали, представляешь? После всего, что было, я думал, что никогда больше не смогу никого подпустить к себе так близко. Но с ним… было по-другому. Только вот… — он сглотнул ком в горле, не отводя взгляда от пристального взора Руслана, который смотрел на него с прищуренным, почти насмешливым взглядом, — Он знал о моих прошлых отношениях, то есть об отношениях с тобой. Знал, как все было… И всегда твердил, что я должен хотя бы извиниться перед тобой, Руслан, что должен признать свою вину. Говорил, что нельзя просто так все забыть и двигаться дальше, что нужно закрыть эту главу. Но я, как упрямый баран, все гнул свою линию, твердил, что во всем виноват только ты. Мне было проще так думать, проще винить тебя, чем признать свою часть ответственности. А он, мудрый и проницательный, говорил, что нельзя выйти из таких отношений не травмированным, что шрамы останутся навсегда. Что больно было и тебе, и мне, что мы оба были жертвами… жертвами собственных ошибок, собственных страхов, — Артем почесал переносицу, пытаясь подобрать нужные слова. — Говорил он о том, что я все прошлые проблемы, всю боль и разочарование перенаправил в работу, с головой ушел в бизнес, а не решил их, не избавился от этого груза. Что я бегу от себя, от своего прошлого. И он был прав… Я не причинял ему такой боли, не творил и доли того кошмара, что творил с тобой, как и ты, возможно, сейчас не творишь с Даней, — в этот момент Руслан закатил глаза, но промолчал, — С ним я не смог окончательно принять себя, не смог раскрыться полностью, не из-за ориентации, а из-за того, что боялся, что все повторится, что будет как с тобой. Что меня будут заставлять огласить отношения, что будут придумывать попытки помочь в том, в чем я не нуждаюсь, что вновь поднимут руку… что меня снова захотят предать, — парень замолчал, глядя в никуда, словно вновь переживая все это, — Хоть ты и искренне пытался мне помочь, как умел, но эта твоя «забота» ранила тогда сильнее, чем любая другая твоя выходка, чем любая намеренная подлость. Ты пытался меня контролировать, заставить быть таким, каким ты хотел меня видеть. Ты думал, что знаешь, как мне лучше, но на самом деле только делал хуже… Ты всегда любил быть спасителем, Руслан. Но знаешь, иногда лучше просто дать человеку утонуть, чем пытаться вытащить его на берег, когда он сам этого не хочет. — Предать? — эхом отозвался Руслан, примеряя на язык горький привкус этого слова, смакуя яд, медленно расползающийся по венам. — Ты все еще не забыл тот пьяный поцелуй?       Взгляд зеленых глаз, полный какой-то вымученной усталости, скользнул к окну, за которым раскинулся мерцающий ковер городских огней. Они были разбросаны по черному бархату ночи, но в глазах Артема не отражалось ни восхищения, ни радости. Лишь непроглядная тоска. — Ты вынес вновь только ту часть, которая выгодна в разговоре тебе. Что же, ладно. Дело не в самом поцелуе, Руслан, — произнес он почти неслышно, — Дело не в самой измене… Дело в том, как ты это сделал. В том импульсивном, необдуманном порыве. Ты сделал это назло, как ты любил делать, назло мне в первую очередь. Будто специально хотел меня унизить, показать, что я для тебя ничего не значу. Ты отдал предпочтение мимолетному удовлетворению эго, вместо того, чтобы набраться терпения, успокоиться и вечером просто сесть со мной и поговорить, как взрослые люди. Твое вечное нетерпение, Руслан, твоя импульсивность нас же и погубила, отравив наши отношения. Тебе всегда нужно было выплеснуть эмоции здесь и сейчас, немедленно, не задумываясь о последствиях, вместо того, чтобы дождаться встречи и откровенно поговорить, найти компромисс. Я не хочу сказать, что вина только твоя… — Я совершил ошибку, признаю, — пробормотал Тушенцов, чувствуя, как внутри нарастает раздражение, как вспыхивает болезненное чувство вины, которое он так долго старался подавить, — Но я же извинился, Артем, я пытался загладить свою вину, доказать, что я сожалею о случившемся. Разве этого недостаточно? Разве одного раскаяния мало? — Руслан, недостаточно, как, к сожалению, оказалось, — тихо покачал головой блондин, не отрывая взгляда от ночного пейзажа, — Ты извинился, но так и не понял, что именно ты сделал. Ты извинился, как будто прочитал это по бумажке, как будто выучил правильные слова, но так и не прочувствовал их. Ты так и не осознал, что этот пьяный поцелуй был лишь верхушкой айсберга, лишь наглядным проявлением более глубоких, нерешенных проблем в наших отношениях. Именно с того злополучного вечера, когда ты изменил, все и покатилось, как поезд, сошедший с рельсов. Именно с того вечера я впервые отчетливо увидел в тебе то, что до этого момента старательно застилала пелена влюбленности. Твое болезненное желание обладать всем и сразу, твое маниакальное стремление к сиюминутному удовлетворению, твоя чрезмерная нужда во внимании, в постоянном подтверждении моей любви, твоя отчаянная, порой граничащая с безумием, попытка во что бы то ни стало привязать меня к себе. Потому что по твоему мнению я должен был жить только тобой, а не семьей, друзьями, учебой… Ты хотел, чтобы я растворился в тебе, перестал быть собой, чтобы вся моя жизнь крутилась только вокруг тебя. Это меня и пугало больше всего. — И спустя годы, глядя на все это трезвым взглядом, я, конечно, признаю, что это были мои косяки, — хмыкнул Руслан с горькой иронией, пытаясь разрядить обстановку, но голос его звучал натянуто, — Но разве не ты, Артем, в свою очередь, всегда контролировал каждый мой шаг, заставлял соответствовать твоим высоким стандартам, втиснуть меня в рамки? — Мы любили болезненно, — Артем произнес эти слова с пронзительной горечью, — Я хотел защитить тебя, уберечь от ошибок, оградить от всего дурного, направить на тот правильный путь, который я видел для тебя. Я был уверен, что знаю, как тебе лучше, хотя, наверное, это было самонадеянно. Я видел твой огромный потенциал, твою внутреннюю силу, эту непокорность, которая так меня в тебе восхищала. Видел твою невероятную красоту, и я искренне хотел, чтобы ты тоже это увидел, чтобы ты раскрылся во всей своей красе, чтобы ты не тратил себя по пустякам. Не хотел признаваться в нашей ориентации и отношениях не из вредности, не из желания спрятаться. Просто я был старше, Руслан, и я знал, какие последствия могут быть. Я видел, как общество относится к таким, как мы. Я останавливал тебя от глупостей на семейных вечерах, не потому, что пытался вогнать тебя в свои рамки, заставить молчать. Я просто не хотел, чтобы хоть кто-то косо посмотрел на тебя, чтобы хоть одно слово ранило тебя, чтобы хоть кто-то мог тебя смутить или пристыдить. Тогда мне в тебе и нравилась твоя непоколебимость, твоя готовность идти против течения, но когда она была наедине, когда мы были только вдвоем, а не в этой лицемерной клетке светского общества, которое нас окружало. Там, Руслан, ты был слишком уязвим. — Хорошо, Артем, допустим, ты действительно верил во все это, делая во благо, — вздохнул шатен, чувствуя, как уходит злость, уступая место какой-то странной усталости. — Но в любом случае, все это осталось в прошлом, перевернутой страницей, которую уже не вернуть. Тогда как сложились твои отношения с этим твоим «идеалом»? Ты тоже бегал от него? — Все было… взрослее, что ли, — тихо ответил Ярцев, подбирая наиболее точное слово, чтобы описать то, что он чувствовал, — Знаешь, Руслан, это было как будто я впервые в жизни почувствовал себя дома. Не в смысле места, а в смысле человека. Он принимал меня таким, какой я есть, со всеми моими тараканами, со всеми моими комплексами, которые ты так любил высмеивать, со всеми моими страхами, которые ты, казалось, только подпитывал. И я, в свою очередь, принимал его. Без всяких «но», без всяких условий. Он не пытался меня переделать, подогнать под какой-то свой идеал. Он просто был рядом, поддерживал, когда мне это было нужно, терпеливо выслушивал мои бессвязные бредни, мои ночные кошмары, которые, кстати, с ним стали гораздо реже. Уважал мои границы, Руслан. Видел во мне не очередную жертву, которую нужно спасти, не проект, который необходимо доработать, как это, кажется, видел ты, а цельную личность, достойную уважения и любви, — Артем замолчал, и в комнате повисла тишина. В зеленых глазах читалась какая-то тоска, словно он вспоминал что-то очень важное и ценное, а Руслан смотрел на него, не перебивая. Он видел, как Артем изменился, как повзрослел, как стал более уверенным в себе, — Но… — тихо произнес парень, — этого оказалось недостаточно. Знаешь, иногда любви недостаточно. — Недостаточно? — Тушенцов приподнял бровь, не в силах скрыть вспыхнувшее любопытство, — Он просто устал быть твоим бесплатным психотерапевтом, у которого никогда не было выходных? Или, может, он просто разглядел, что под маской идеального партнера скрывается все тот же холодный, расчетливый Артем, которого невозможно любить по-настоящему?       Ярцев горько усмехнулся: — Нет, Руслан, никто ни для кого не был бесплатным психотерапевтом. Это все гораздо сложнее и одновременно проще, чем ты пытаешься представить. Он устал ждать, пока я избавлюсь от своих призраков прошлого, пока заживут мои старые раны, пока я, наконец, перестану бояться всего на свете, — произнес он тихо, но твердо, — И я не виню его. Он имел полное право на это. Я сам это понимал… Я понял, что не имею права тащить его в свою тьму, что я должен разобраться со всем этим сам, прежде чем строить новые отношения. Поэтому я попросил дать мне время… Время на исцеление. Время, чтобы не затянуть светлого человека, который наконец-то вырвался из оков собственных травм, в свою непросветную тьму.       В повисшей тишине отчетливо слышалось лишь тихое тиканье часов, каждый удар отсчитывал неумолимое бегство времени, унося с собой крупицы их общего прошлого, и приглушенный шум машин за окном, словно пульс огромного, равнодушного города, которому не было дела до драм, разворачивающихся в этой комнате. Руслан неотрывно смотрел на Артема, пытаясь разглядеть за привычной маской холодного интеллекта и непроницаемости истинное лицо. Он пытался заглянуть в самую глубину его души, понять, что тот сейчас чувствует, какие бури терзают его изнутри. И вдруг осознал, что будто впервые видит его таким уязвимым, таким сломленным, разбитым на тысячи осколков, таким… настоящим. И это внезапное осознание ударило, как обухом по голове, заставив почувствовать что-то сложное и противоречивое: похожее на сочувствие, но в то же время и на раздражение, на гнев на себя, на Артема, на прошлое, которое до сих пор, как оказалось, сковывало их обоих невидимыми цепями, не позволяя двигаться дальше. — И поэтому ты решил приехать ко мне? Сначала год назад, а теперь вот снова? Чтобы исповедоваться перед старым врагом? — съязвил Тушенцов, все еще пытаясь сохранить привычную броню цинизма, скрыть нарастающее чувство жалости, — Поведешь меня к нему, чтобы я засвидетельствовал твое раскаяние? — Нет, Руслан, — тихо ответил Ярцев, — я не питал никаких иллюзий, я не ждал чуда, не надеялся на прощение. Я просто хотел извиниться, от всего сердца, искренне. Просто сказать, что мне жаль, что я сожалею о том, что произошло между нами, о той боли, которую я причинил тебе, о том, что, возможно, сломал тебе жизнь, о том, что так и не смог стать тем человеком, которым ты хотел меня видеть. В нашу первую встречу год назад, помню, я наговорил тебе кучу гадостей, на эмоциях только все испортил, как всегда. Во вторую, кажется, тоже не стало лучше, — виновато улыбнулся парень, как провинившийся мальчишка, словно ожидая подзатыльника, — Но компания отца перешла ко мне, а в ворохе документов я слишком часто стал натыкаться на твою фамилию, на отчеты, на проекты, и понял, что должен поступить по совести, что правильно будет отдать тебе то, что принадлежит тебе по праву, тот бизнес, который должен был достаться тебе, но не достался. Понял, что должен извиниться перед тобой за все то зло, что я тебе причинил. Я понимаю, что мои извинения вряд ли что-то изменят, что они не вернут тебе потерянное время, не залечат душевные раны. Но я должен был это сделать, прежде всего, для себя самого. Чтобы хоть немного облегчить свою душу, освободиться от этого тяжелого груза вины, который годами давил на меня, не давая мне нормально жить, дышать, любить. И чтобы, возможно, где-то в глубине души, ты смог меня простить. Хотя бы немного, хотя бы для себя, чтобы тоже освободиться от этого бремени, чтобы мы оба смогли, наконец, оставить прошлое позади.       Артем вновь замолчал, словно выдохнул вместе со словами всю свою энергию, оставив после себя лишь пустую оболочку. Наступила долгая, тягучая пауза, наполненная невысказанными словами и затаенными чувствами. Казалось, они стояли на самом краю глубокой пропасти, балансируя на зыбкой почве забытых обид и неразрешенных конфликтов, готовые в любой момент сорваться в бездну ненависти и отчаяния, либо протянуть друг другу руку помощи и вытащить друг друга из этой трясины прошлого. Руслан не знал, что сказать, как отреагировать на это внезапное излияние души, на это неожиданное обнажение сердца. Он был растерян, сбит с толку, его насильно вырвали из привычной реальности, где все было понятно и предсказуемо, и бросили в незнакомый, пугающий мир, где все его привычные ориентиры потеряли свою значимость, где добро и зло, любовь и ненависть переплелись в неразрывный клубок. Он ожидал чего угодно: упреков, обвинений, угроз, даже попытки манипуляции, но только не этого откровенного покаяния, этого искреннего, почти отчаянного разговора, который выбил почву из-под ног.       Руслан смотрел на Артема, и с каждым мгновением, казалось, видел перед собой все менее знакомое лицо. Он осознавал, что перед ним уже не тот надменный и самоуверенный парень, которого он когда-то безумно любил и люто ненавидел, а сломленный, измученный жизнью человек, ищущий прощения и покоя, уставший от борьбы и страданий. И в этот момент что-то в нем надломилось, сквозь образовавшуюся брешь пробился слабый луч сочувствия, заставляя увидеть в Артеме не врага, а такую же заблудшую душу, как и он сам. — Простить? — тихо повторил Тушенцов, размышляя вслух, — Прощаю, — как-то грустно, обреченно пожал плечами он, отпуская что-то важное, — А ты сам-то что? Не пробовал вернуть этого своего «идеала», если уж так сильно его любишь, если он действительно так важен для тебя? Чего стоишь тут и ноешь мне про свои ошибки?       Руслан откинулся на спинку дивана, устало прикрывая глаза, но тут же вновь открыл их, не сводя с Артема изучающего взгляда. Что-то щемило в груди, какая-то непонятная тоска, смешанная с жалостью. То ли это ненавистная эмпатия, которую он так долго подавлял в себе, давала о себе знать, то ли внезапное понимание того, что они больше не двое юных идиотов, выясняющих отношения в подворотне, а взрослые парни, несущие на своих плечах груз прожитых лет. — Исправлю все ошибки, стану стабильнее… — продолжил блондин, и в его голосе вдруг зазвучала какая-то мечтательная интонация. Он словно забыл о присутствии бывшего, погрузившись в собственные мысли, — Тогда, может быть, я попытаюсь его вернуть. Если он, конечно, захочет меня видеть. Если он не возненавидел меня за то, что я так глупо все разрушил. Я просто хочу стать достойным его, чтобы он мог гордиться мной, — в зеленых глазах загорелся какой-то внутренний свет, и Руслан вдруг увидел в нем того юношу, каким он помнил его в начале их отношений — наивного, восторженного, влюбленного, — Он смотрит так, словно видит в тебе что-то особенное, чего не видят другие. Словно ты самый важный человек в его жизни. — он замолчал, спохватившись, и смущенно отвел взгляд. — Извини, я увлекся. Просто… он действительно очень важен для меня. — Ты, оказывается, человеком открытым и приятным в общении бываешь, — с сарказмом проронил Руслан, не зная, что еще сказать, кроме как отшутиться, скрыть смущение от внезапной откровенности и от внезапного укола ревности, который он почувствовал. — А ты… повзрослел, — только и проронил парень, смиренно выдохнув. На секунду он прикрыл глаза, а затем устало потер лицо ладонями, стирая с него печать пережитого. — Чай будешь? Или что покрепче? — спросил он, стараясь вернуться к более нейтральной теме. Но в его голосе все еще звучала какая-то задумчивость. — Кофе есть? — чуть склонил голову шатен, вопросительно глядя на бывшего. — Уже слишком поздно для кофе, не находишь? — ответил Артем с легкой укоризной, словно заботясь. — Иди делай, а не учи меня жить, — Руслан машинально, по излюбленной привычке, легонько пихнул парня в плечо, тут же резко отдергивая руку, понимая, что это было явно лишним, что эта фамильярность сейчас неуместна, — Извини, вырвалось, — пробормотал он смущенно, чувствуя, как краска заливает его щеки. — Пожалуй, я поторопился, когда сказал, что ты повзрослел, — слишком серьезно сказал Артем, но тут же его лицо озарила легкая, почти детская улыбка, словно оттаяло что-то внутри, и он звонко засмеялся, глядя на Руслана с той теплотой, которая когда-то заставляла его сердце биться чаще. В этом смехе не было ни злости, ни обиды, лишь легкая ирония над их прошлым и признание того, что, несмотря ни на что, они все еще понимают друг друга с полуслова.       Кухня дышала сдержанной элегантностью, где каждый предмет, казалось, был выбран с особой тщательностью, но без нарочитой демонстрации богатства. Встроенная техника мерцала под мягким светом ламп, встроенных в подвесной потолок. На открытых полках из темного дерева, контрастирующих со светлыми стенами, уютно расположилась коллекция керамической посуды ручной работы, а в центре кухни возвышался остров с массивной столешницей из цельного куска дерева, привнося в современный интерьер нотку первозданной природы. Но, в отличие от бездушного лоска остальной части дома, здесь чувствовалась какая-то обжитость, какая-то едва уловимая теплота. Руслан, недолго думая, запрыгнул на просторную столешницу, устроившись там нагло и даже по-хозяйски, словно он здесь жил, словно это было его законное место. В ответ поймал лишь один мимолетный, но выразительный взгляд, красноречиво просивший прекратить эти вольности, соблюдать приличия.       Обмениваться такими говорящими взглядами было чем-то вроде их личного языка, тайного кода, который они выработали интуитивно, почти случайно, не прикладывая к этому никаких усилий. Не было никаких специальных тренировок, никаких учебников по невербальной коммуникации, оно просто само собой получилось, с годами отточилось до совершенства.       За семейными застольями, на чопорных светских мероприятиях, в шумных школьных коридорах, везде, где им было необходимо скрывать свою истинную связь, где открытое проявление чувств было недопустимо, на помощь приходил этот тайный язык взглядов. Чуть сведенные брови, совсем едва заметно, и прямой, пронзительный взгляд означали одно: «Прекрати то, что ты делаешь, это неуместно». Стоит понимать, что этим кодом чаще всего пользовался Артем, оберегая импульсивного и порой безрассудного Руслана от опрометчивых поступков, от желания высказать свое мнение по щекотливым вопросам прямо за семейным столом, от обсуждения неподходящих тем о свободолюбии и равноправии в консервативном обществе.       Если кто-то из них закатывал глаза, а затем резко отводил взгляд влево или вправо, тихо вздыхая, то это было безошибочным приглашением уйти, сбежать от всех, чтобы остаться наедине друг с другом.       Чуть лисий, лукавый взгляд, скользящий из-под полуприкрытых век, в сочетании с едва заметной усмешкой, был полон одобрения, нежности и немого признания в любви.       А вот взгляд исподлобья, проницательный и серьезный, означал успокоение и поддержку: «Я рядом». Не сговариваясь, случайно придя к этим немым переглядкам, они отточили их до совершенства, отшлифовали годами, превратив когда-то в настоящее искусство.       И сейчас Руслан, покачивая ногой со столешницы, нарушая тщательно выверенную гармонию этой кухни, лениво потягивал горячий кофе из большой, грубоватой кружки, явно выбивающейся из общего ансамбля изысканной посуды, и смотрел на Артема, ловил его взгляд, просящий прекратить эти вольности. Только вот разница была в том, что считывать взгляды Артема он все еще умел безупречно, как будто это было вшито в его ДНК, но намеренно делал вид, что не замечает взглядов, что не понимает его немых просьб. Нарочито игнорируя правила, установленные много лет назад, словно проверяя, что изменилось, а что осталось прежним.       Сам же Ярцев стоял чуть поодаль, опираясь плечом о высокую стойку, попивая чай из тонкого фарфорового стакана, словно подчеркивая разницу между ними, между его сдержанностью и развязностью Руслана. В его позе чувствовалась какая-то усталость, как будто он уже привык к выходкам Руслана и просто ждал, когда тот наиграется. — Так, а можно еще пару вопросов? — шатен, не желающий упускать ни одной детали, сделал глоток обжигающего кофе, и, с наслаждением прикрыв глаза, поставил кружку на столешницу рядом с собой, едва не задев хрупкую вазу с фруктами, стоявшую поблизости. Заметив короткий кивок Артема, он продолжил свой допрос, — То есть, насколько я понял, у тебя были эти идеальные, просто безупречные отношения, полные взаимопонимания и обоюдного принятия, а потом твой «идеал» просто взял и… устал? Артем, не смеши меня, что-то здесь явно не сходится. — Той осенью с моего подталкивания мы обоюдно решили взять небольшую паузу, которая затянулась уже на полтора года, — Артем явно не горел желанием ворошить прошлое, погружаться в эти болезненные воспоминания, в которых он снова и снова переживал свою боль, но, тем не менее, продолжал говорить. Возможно, ему просто отчаянно хотелось выговориться, поделиться своей болью хоть с кем-то, но при этом он боялся показаться слабым, боялся, что его неправильно поймут, сочтут нытиком, — Не то чтобы мы расстались в привычном понимании этого слова. Скорее, это как если бы мы временно перешли в другой формат отношений. Понимаешь, по работе нам приходится постоянно пересекаться, мы оба скучаем друг по другу, и нас по-прежнему связывает глубокое уважение и привязанность. Но… мы больше не живем вместе, не делим один быт, не просыпаемся в одной постели. Мы видимся время от времени, ходим на свидания, проводим вечера вместе, как два старых друга, или… как два влюбленных, которые боятся сделать следующий шаг. Это как будто мы пытаемся перезагрузить наши отношения, взглянуть на них со стороны, понять, что пошло не так и как это исправить. Мы хотим вернуть то доверие, которое когда-то было между нами, ту легкость и беззаботность, которые мы потеряли, но при этом боимся снова обжечься, боимся снова причинить друг другу боль. Это очень странный и сложный период, но надеюсь, что мы сможем его преодолеть. Это не просто пауза, Руслан. Это… попытка спасти то, что нам дорого. — Так и с чего началась эта непауза? — Ты же той осенью приезжал в город, помнишь? — с горькой усмешкой хмыкнул блондин, с каким-то характерным, полным боли звуком, поставив свою чашку на барную стойку. Он резко посмотрел в карие глаза, словно с презрением глядя на источник всех своих бед, на человека, который когда-то разрушил его жизнь, — Я, по своей непростительной глупости, случайно обмолвился ему о том, что ты приехал в город, что мы пересеклись. И после этого, словно снежный ком, начала стремительно нарастать моя собственная паранойя, мое застарелое недоверие, подозрения, ревнивая неуверенность, — Артем говорил все быстрее и быстрее, словно пытаясь выплеснуть из себя всю боль и обиду. — Будто бы я в одночасье начисто забыл все хорошее, что было между нами, все то светлое, что мы успели построить, будто бы в один миг вернулся в ту самую болезненную токсичность, которую мы с таким трудом пережили когда-то с тобой, живо вспоминая каждую ссору, каждый упрек, каждую нанесенную обиду. А потом он совершенно случайно нашел ту самую книгу, то потрепанное издание «Изгоев», которое я по какой-то необъяснимой глупости притащил к себе домой, словно тоскуя по тем временам, когда мы были вместе, — он замолчал на мгновение, опустив голову, стыдясь своих мыслей, — Как я случайно столкнулся с тобой в нашем родном городе, как я увидел тебя стоящим рядом с Даней, влюбленно смотрящим на него, вдруг меня с головой накрыло все то, что мы пережили, все те страхи и комплексы, которые я так долго пытался подавить. И знаешь, какая самая гадкая мысль посетила меня тогда? Что ты, Руслан, после всего того, что между нами было, после всей той боли, которую ты мне причинил, не имеешь права на счастье, что ты должен страдать так же, как страдал я.       Руслан резко выпрямился, а в глазах вспыхнул гнев: — То есть получается, что во всем, как всегда, виноват я? Что я — этакий злой гений, преследующий тебя на протяжении всей твоей жизни и отравляющий твое существование? Что все твои проблемы — это лишь последствия нашей прошлой связи, моей токсичности? — он сделал паузу, пытаясь унять бушевавшую внутри ярость, — Кстати, раз уж мы заговорили об этом, хочу тебя поправить. С Даней мы тогда, той осенью, еще не были в отношениях. — То есть виноваты токсичные, разрушительные отношения, которые продолжают сказываться на нас обоих, даже спустя столько лет, а не кто-то из нас, — тихо возразил Ярцев, — Может быть, нам стоит, наконец, набраться смелости и простить друг друга, по-настоящему, искренне, отпустить все старые обиды и завершить это некое «мы», чтобы каждый, наконец, смог начать новую жизнь? — Да какого-то «нас» уже не существует несколько лет, Артем, — пожал плечами шатен, с деланным безразличием откидываясь спиной на плиточный фартук. Плитка неприятно холодила кожу, заставляя поежиться, — Но… в одном ты, безусловно, прав: все это из прошлого мешает нам обоим двигаться дальше, преследует нас, не давая вдохнуть полной грудью, не позволяя быть счастливыми. Потому что с Даней… — он запнулся, — с Даней я боюсь многого. Боюсь открыться ему полностью, показать ему все свои шрамы, все свои слабости. Боюсь, что в какой-то момент я сведу все к той же токсичности, что была с тобой, что задушу его своей ревностью и своим контролем. Боюсь, что он увидит во мне того монстра, которым я был когда-то, и уйдет молча, не объяснив причины, оставив меня наедине с моими страхами и комплексами, с чувством вины и с ощущением, что я никогда не смогу быть любимым. Я боюсь, Артем, что я обречен повторять одни и те же ошибки, что я никогда не смогу построить нормальные, здоровые отношения. — Может быть, потому, что так и не случилось того самого последнего аккорда? — голос прозвучал почти шепотом.       В этот момент их взгляды встретились, на этот раз без вызова, без упрека, без привычной враждебности, которая всегда стояла между ними стеной. Они смотрели друг на друга как-то по-новому, впервые увидев истинное лицо друг друга, с какой-то странной смесью удивления, узнавания и… понимания. Будто внезапно увидели в другом не врага, а отражение самих себя, обнаружили в глубине чужих глаз ключи к своим собственным проблемам, увидели в отражении то, что мешало им обоим обрести любовь, счастье и, наконец, долгожданный покой. — Мне, честно говоря, не в чем признаваться, — проронил Руслан, — ведь я всегда был предельно честен с тобой, может, даже слишком честен, может, в этом и была моя проблема. Мне сейчас бы важнее признать самому себе, что виновен не только ты. Хотя я не особо хочу, хоть и логически понимаю, что виноват я не меньше, — он опустил взгляд на свои руки, рассматривая чернильные штрихи татуировок, — Было адски больно, когда мы расстались, — он признался, наконец, в том, что долгое время отрицал, — Я скучал по тебе, злился на тебя, ненавидел тебя, и так по кругу, бесконечно. Меня кидало из стороны в сторону, — он вдруг весело, но немного натянуто хмыкнул, удивляясь наивности и максимализму своей юношеской версии, которая искренне считала, что расставание с Артемом — это конец света, что после этого жизнь потеряет всякий смысл. — Хотел повеситься на чердаке, спрыгнуть с крыши, утопиться в реке, выкинуть еще что-нибудь эдакое, — он снова усмехнулся, но в этот раз в его голосе звучала грусть, перемешанная с иронией, как будто он смеялся над своим прошлым, но при этом не мог забыть ту боль, которую испытывал тогда. Смешно ему было только над своими суицидальными мыслями, над своим юношеским максимализмом, а вот воспоминания о том, как тяжело ему было в выпускном классе, как он чувствовал себя брошенным и одиноким, словно его предали все, кого он любил, не вызывали у него ни малейшей улыбки. — Мне не позволили приехать на твой выпускной вечер, — вдруг признался Артем, словно это признание вырвалось у него непроизвольно, он и сам не знал, зачем рассказал об этом сейчас, после стольких лет молчания. Нервно сглотнул, замолчав, будто пожалел о сказанном, боясь реакции, боясь вновь разворошить прошлое, — Но я всегда многое тебе не договаривал, Руслан, скрывал свои истинные чувства, считал, что так будет лучше для нас обоих, что это убережет нас от боли и разочарований. А в итоге всегда выходило только хуже, словно ложь обрастала новыми слоями, создавая между нами непробиваемую стену. Но… — он переступил с ноги на ногу, и в этот момент показался неимоверно уязвимым, — Нет у тебя такой мысли, что лучше бы этих отношений вообще никогда не было? Что лучше бы нам было никогда не встречаться, никогда не влюбляться друг в друга? — Это, пожалуй, самая глубокая мысль, — Тушенцов горько усмехнулся, — Она преследует меня постоянно, не дает мне покоя. Но, к сожалению, машину времени пока еще не изобрели, и мы не можем изменить прошлое, как бы нам этого ни хотелось. — И на какой именно момент наших отношений ты бы вернулся, чтобы предотвратить их? — с каким-то почти научным интересом спросил Артем, внимательно глядя в лицо бывшего. — Я бы вернулся в начальную школу, в то время, когда я только начал понимать, что мое отношение к тебе какое-то особенное. Что мое влечение к тебе — это не просто дружба между детьми, живущими по соседству, а что-то гораздо большее, что-то, связанное с навязчивым желанием прикоснуться к тебе, быть всегда рядом, защищать тебя от всех бед, — тихо ответил Руслан, вспоминая детские годы. — А ты? На какой момент ты бы вернулся, чтобы все изменить? — На момент нашего первого поцелуя, — без колебаний кивнул Артем, словно давно обдумал этот ответ. — Нужно было оттолкнуть тебя, Руслан, удержаться от соблазна, а не поддаваться своим чувствам, не разрешать тебе целовать меня. — А все те объятия украдкой, прикосновения в шкафу ты бы оставил? Ведь это было задолго до нашего первого поцелуя, это было до того, как ты понял, что я испытываю к тебе что-то большее, чем просто дружбу.       Когда-то, в далеком детстве, они действительно часто прятались в пыльном, захламленном шкафу, спасаясь от скуки, от навязчивого внимания взрослых, от шумных игр других детей. Там, в этом тесном убежище, пропахшем книгами, они чувствовали себя в безопасности, вдали от посторонних глаз, предоставленные сами себе. И именно там, в этой зыбкой полумгле, где солнечный свет пробивался сквозь щели в дверцах, впервые зародилось то странное, необъяснимое чувство, которое впоследствии переросло в одержимость, в любовь, в самую болезненную привязанность в их жизни.       Руслан, будучи еще совсем ребенком, робко и несмело прикасался к Артему, прикладывая свои пальцы к его губам, касаясь их едва уловимо, прикасаясь к чему-то священному, боясь разбить это волшебство одним неосторожным движением. Его детские пальцы, чуть влажные от волнения, трепетно исследовали мягкую линию губ Артема, чувствуя их тепло и легкую дрожь, ощущая едва заметную пульсацию под кожей. Кончики пальцев осторожно скользили по губам, задерживаясь на их припухлости, намечая неровности, ощущая нежную влагу и едва заметный привкус слюны. Иногда пальцы случайно задевали кончики зубов, вызывая у Руслана легкий трепет. Ведь Артем не разрешал целовать, — это было его правилом, его границей, — но прикосновения не останавливал, а Тушенцову до безумия хотелось этого, хотелось нарушить запрет, слиться в поцелуе, выразить все свои чувства. В эти мгновения мир вокруг переставал существовать, оставались лишь они вдвоем, в этом маленьком, темном мирке, связанные невидимой нитью притяжения, созданные друг для друга.       Артем тогда со страхом и любопытством смотрел на Руслана, зеленые глаза, широко распахнутые в темноте, отражали смесь испуга и восторга, словно он наблюдал за чем-то запретным, но невероятно притягательным. Он не отстранялся, не отталкивал Руслана, хотя, возможно, и должен был, возможно, это спасло бы их от будущих страданий. Напротив, он затаивал дыхание, ожидая следующего прикосновения, и его губы невольно изгибались в легкой, едва заметной улыбке, ведь он не мог сопротивляться этой нежной ласке. Может, он и сам бы хотел поцеловать тогда, но он был старше и понимал, что это неправильно, что так нельзя, что это не то, что от него ждут. Неправильно, чтобы парень целовал другого парня, — в его мире это было табу, — а потому позволял не столько Руслану, сколько позволял себе наслаждаться касаниями хотя бы пальцев по губам, — это была его маленькая слабость, его тайное удовольствие.       В одиннадцать лет сидеть в темноте, в тесном шкафу, с человеком, который тебе нравится, а еще и украдкой касаться его, чувствовать его тепло и близость, было чем-то невероятно волнительным, трепетным, запретным. Это был их первый опыт, их первое прикосновение к настоящей, неподдельной, детской любви, такой чистой и невинной, какой она уже никогда не будет, любви, которая навсегда оставила свой след в их сердцах. — Да, — твердо ответил Артем, без малейших колебаний и сомнений, — Это, пожалуй, самые чистые и самые счастливые моменты не наших отношений, а всего моего детства в целом. — Да ладно тебе, не преувеличивай, — сморщился шатен, чуть прикрыв рот ладонью, подавляя зевок, делая вид, что его сердце это не трогает. — Нет, я вовсе не говорю, что детство ужасное или что-то в этом роде… Хотя, если честно, так оно и было, — пробормотал Артем, словно против воли, — Просто те моменты остаются самыми памятными, самыми дорогими, потому что тогда я чувствовал себя в безопасности, чувствовал, что я не один, что есть кто-то, кому я небезразличен. Хоть и, к сожалению, они были безвозвратно испорчены всеми последствиями, всей той болью и страданиями, которые мы причинили друг другу. Они как будто отравлены воспоминаниями о том, во что мы превратили то светлое, что было между нами. — Ярцев мельком взглянул на настенные часы, висевшие над барной стойкой, и его взгляд вдруг стал холодным и отстраненным, — Тебе пора. — Тогда до завтра? — кивнул Руслан, понимая намек и не желая затягивать этот разговор, чувствуя, как между ними снова нарастает напряжение, ощущая, как Артем снова закрывается от него.       Он быстро спрыгнул со столешницы, ощущая легкую неловкость от внезапной перемены настроения бывшего. Через пару минут шатен уже успел собрать свои вещи — телефон, документы, рюкзак, накинуть на плечи куртку и, сухо попрощавшись, захлопнуть за собой дверь, обрывая какую-то важную нить, убегая от чего-то страшного. Он исчез в полной тишине, оставив хозяина квартиры одиноко стоящим на том же месте на кухне, погруженным в свои мысли, словно он снова остался наедине со своими демонами, с болью и с горькими воспоминаниями о прошлом.