Город без окон

Глава 41

«Кофейные самокрутки»

«- Короче, я не могу встать ни на чью сторону. Если б мог, было бы проще, но я обе стороны понять могу. Дэрри слишком много орет, и слишком уж давит, и слишком серьезно ко всему относится, а ты, Понибой, думаешь как раз мало, и не понимаешь, чем Дэрри жертвует, лишь бы дать тебе шанс, который он уже упустил. А ведь мог бы засунуть тебя в приют, а сам — учиться в колледже и себе на учебу зарабатывать. Понибой, я тебе правду говорил. Я бросил школу, потому что я тупой. Я старался, учился, но ты сам мои оценки видел.

Слушай, да мне за счастье работать с машинами на заправке. А вот тебе от этого никогда счастья не будет. А ты, Дэрри, постарайся его получше понимать и перестань уже вязаться к нему из-за каждого пустяка. Он все по-другому чувствует, не так как ты, — он умоляюще поглядел на нас. — Блин, вот вы двое, вас и без того слушать сил нет, так вы же еще хотите, чтоб я на чью-нибудь сторону встал… — глаза у него налились слезами. — У нас, кроме нас, никого не осталось. Нам нужно держаться друг друга, что бы ни случилось. Если нас друг у друга не будет, значит, у нас ничего не будет. А когда у тебя ничего нет, будешь как Даллас… и не в том смысле, что помрешь. В смысле, будешь таким, какой он был. Еще хуже мертвого. Пожалуйста, — он вытер глаза ладонью, — не ссорьтесь больше»

      От нечего делать, пытаясь убить время и отвлечься от мыслей, Даня машинально перелистал последние страницы когда-то подаренной книги. На кровати уже не было даже постельного белья, оголяя старый матрас, что недвусмысленно намекало на то, что больше он на этой кровати не уснет, не проснется, не проведет ни одной бессонной ночи в объятиях любимого человека. Все вещи были давно сложены, аккуратно упакованы и подписаны, часть коробок уже мирно покоилась в багажнике, ожидая отправления. Только вот Руслан все курил и курил, то ли пытаясь выветрить остатки похмелья из головы, то ли отчаянно стараясь успокоить нервы перед предстоящей дорогой. По крайней мере, именно это он говорил Дане в свое оправдание, но тот ему не верил. Руслан за рулем всегда чувствовал себя уверенно и спокойно, а лечить похмелье никотином — это верный способ лишь навредить себе еще больше. Значит, дело было в чем-то другом. Несмотря на теплое и ласковое утро, проведенное вместе, между ними витала какая-то тишина. А потому единственным способом скоротать время до вечера, до отъезда, оставалось машинально листать страницы книги, которая по какой-то нелепой случайности единственная осталась неубранной и одиноко лежала на подоконнике, словно ждала своего часа.       Вдруг на лице мелькнула улыбка, не радостная и беззаботная, не полная смешинок и веселья, а скорее добрая. Кажется, с того самого ноябрьского дня, когда эта книга впервые оказалась в его руках, Даня действительно понял какую-то очень важную вещь, осознал некую простую, но такую глубокую истину. Может, он просто, наконец, признал для себя, что даже в этой, казалось бы, простой и незамысловатой истории о подростках и их проблемах есть что-то по-настоящему важное. Люди ошибаются, это неизбежно, обстоятельства бывают самыми разными и непредсказуемыми, и иногда приходится прощать, отпускать обиды, чтобы двигаться дальше, чтобы не застрять в прошлом, чтобы не дать горьким воспоминаниям разрушить настоящее.

«Я обе стороны понять могу»

      И, кажется, Даня, который всегда и умел принимать обе стороны каждого человека, понимать его мотивы и оправдывать его поступки, вдруг осознал, что, наконец, принял и свои собственные обе стороны, примирился со своими противоречиями. Все те вылизанные правила и незыблемые устои, которые когда-то так прочно засели в его голове, конечно же, не исчезли бесследно, но под напором жизненных событий, под влиянием изменившейся дружбы, под первым опытом серьезных отношений, под каждой болью и каждой радостью, они со временем трансформировались, приобрели новые формы и очертания. И это значило только одно… Взросление оказалось вовсе не в том, чтобы отказаться от себя, от своих убеждений и принципов, а в том, чтобы адаптировать свое «я» в этом безумном и непредсказуемом мире, чтобы научиться жить в гармонии с самим собой, со своими сильными и слабыми сторонами. — Какой момент перечитываешь? — вдруг со спины пронесся теплый голос, слегка прерываемый легкой дрожью, будто от озноба. — Да я просто страницы листаю, — не оборачиваясь, нехотя бросил Даня в ответ, а потом вдруг внезапно вспомнил, как раньше, в старые добрые времена, он часто читал Руслану вслух по вечерам, когда тот, уставший после работы, мирно дремал, положив голову ему на колени, — «Вдруг до меня дошло, что Дэрри всего двадцать, что он немногим старше нас, а значит, ему тоже может быть страшно и больно, и он тоже может запутаться. Я ждал, что Дэрри будет меня во всем понимать, а сам даже не пытался понять его. А он стольким пожертвовал ради меня»…       Кашин всегда умел читать вслух интересно, с выражением. Не монотонно и бездушно, не так, что хотелось тут же заснуть, а так, что в голове невольно возникали яркие картинки и образы, словно он не читал, а показывал кино. Но, вопреки привычке, Руслан почему-то не прилег рядом, не уткнулся носом в его плечо, а вместо этого в пустой спальне вдруг послышалась какая-то странная нота. Даня тут же насторожился и резко обернулся, автоматически переворачивая книгу на открытой странице вниз текстом. — Гитару нашел, — виновато хмыкнул Тушенцов. — Как ее можно было «найти», если она все это время пыль собирала за шторкой, в самом видном месте? — с недоверием приподнял бровь Даня, пытаясь понять, что происходит. — Летом мы ее брали с собой в поход, забыл что ли? — шатен неуверенно присел у кровати на полу, поочередно разминая пальцы между собой, — Может, ее тут оставим? — Как знаешь, — пожал плечами Кашин, стараясь не показывать своего волнения. — Ты все равно ей почти не пользуешься. — А ты вообще читай дальше, — недовольно буркнул Руслан, все же нерешительно располагая пальцы по струнам, пока Даня, повинуясь его просьбе, тихонько продолжил читать вполголоса. — «Мы с Дэрри, конечно, еще разойдемся во мнениях — слишком уж мы разные, чтобы во всем соглашаться, но все, больше никаких ссор»…       И по квартире пронеслись звуки ненавязчивой и совсем легкой мелодии гитары, переплетающиеся с шепотом чтения и шелестом перелистываемых страниц. Эта странная, немного абсурдная, но такая понятная только им двоим картина продлилась не так долго. Последние десять страниц были пролистаны, а за ними последовал и конец, который Руслан знал наизусть, каждую фразу, каждое слово. — «Когда я вышел из темного кинотеатра на солнце, думал я только о Поле Ньюмане и о том, как буду добираться домой», — Даня, закончив читать, бережно закрыл книгу, а вместе с тем и стихла грустная мелодия гитары, оставив после себя лишь тишину и легкую тоску.       Он перевернулся на бок, задумчиво глядя на партнера со спины, который уже не играл на гитаре, но продолжал держать ее в руках. Лучи полуденного солнца, пробивавшиеся сквозь окно, ярко очерчивали широкие плечи, обрисовывали мерное, спокойное дыхание груди. — Я тебя люблю, — вдруг, прервав молчание, произнес шатен, наконец, обернувшись и отложив инструмент на пол рядом с собой. Не залезая на кровать, он положил руку на край матраса, а на нее опустил голову, без стеснения и с нескрываемым восхищением любуясь лицом Дани. — Как голова? Не болит? — тихо спросил рыжеволосый, пристально глядя в карие глаза.       Вдруг, словно вопреки всей этой безумной суматохе последних дней, они просто смотрели друг на друга, не торопясь, не отвлекаясь ни на что и не омрачаясь тревожными мыслями о будущем. — Нет, на удивление чувствую себя вполне хорошо, — Руслан чуть прикрыл глаза, нежась под теплыми лучами солнца, словно кот на подоконнике. — Но пить вчера так много, конечно, не стоило. — Ну, не каждый же день куда-то переезжаешь. Так что, считаю, что стоило, — хмыкнул Даня, и тут же шатен слегка прищурился, приоткрыв один глаз, словно проверяя, действительно ли он это сказал, не ослышался ли, — Но тебе сегодня за руль… — и Руслан вновь прикрыл глаза, расслабляясь. — Я уже испугался, что ты без своих нравоучений, — сонно промурлыкал парень, потираясь щекой о рукав мягкой кофты, на которой он так приятно дремал. — Ложись уже нормально на кровать, чего ты там на краю примостился, — чуть потянул на себя Руслана Даня, заботливо поправляя его волосы, — Ложись и поспи, говорю тебе. Ехать нам сегодня долго, а там еще и слякоть на дорогах. — Ты со мной поспишь? — шатен неохотно перебрался на кровать, устраиваясь поудобнее и подкладывая капюшон худи вместо подушки. — Я быстро схожу к Лизе, отдам ей конспекты, а то я их уже две недели назад забрал, а так и не вернул, — Кашин быстро поцеловал парня в висок. — Ты, кстати, плед уже убрал в коробку? — Где-то валяется, не ищи. Бери тогда ключи, — сонно пробормотал парень, хоть в голосе и чувствовалось легкое недовольство от того, что с ним не легли, — Я лучше перед дорогой еще немного посплю, чтобы потом не клевать носом за рулем. — Хорошо, только телефон держи рядом. Я постараюсь быстро.       В ответ Дане лишь сонно пробормотали что-то неразборчивое, а он, убедившись, что Руслан уже провалился в сон, быстро напечатал сообщение Лизе, предупреждая, что скоро пойдет к ее дому.       На улице было до ужаса солнечно, даже как-то непривычно для марта. Солнце еще палило вовсю, но уже начинало клониться к закату, отчего тени становились длиннее, а воздух — прозрачнее. Даня, оглядываясь, понимал, что время близилось к четырем часам. Он неспешно шел по знакомым до боли улицам, впитывая в себя последние мгновения, проведенные здесь, понимая, что он еще обязательно сюда вернется, но это уже будет совсем другая история, и происходить это будет не каждый день, как раньше. Ледяной, пронизывающий ветерок бил по щекам, пытаясь образумить, а яркие лучи солнца, напротив, нежно «зацеловывали».       В городе было как-то полупусто, тихо и спокойно, скорее всего, потому, что все были заняты своими будничными делами, поглощены рутиной и заботами. Ни у кого здесь жизнь кардинально не менялась, никто не собирался куда-то уезжать, начинать все с чистого листа. Это только Даня покидал свой родной город, оставляя все, что было дорого, позади, в надежде на лучшее будущее, а для всех остальных жизнь продолжалась своим чередом, текла по привычному руслу. И пусть Даня вернется сюда даже через десять лет, то он будет абсолютно уверен в том, что все останется на тех же самых местах, ничего не изменится.       Кашин остановился у подъезда, где жила теперь уже бывшая одногруппница, и тут же отправил ей сообщение. Несколько раз, после поздних занятий, он провожал Лизу до дома, поэтому прекрасно знал этот адрес. И вот сейчас, пока он ждал, то вдруг заметил, как с чужого подоконника, расположенного на первом этаже, на него, словно на непрошеного гостя, взирает кошка. Серая, с глазами цвета янтаря, она, казалось, изучала незнакомца, вторгшегося на ее территорию. Было видно, что кошка домашняя, ухоженная, но, видимо, выбежала на солнце, чтобы погреться, насладиться теплым деньком. А кошка все не сводила с парня глаз, застыв в выгнутой дугой позе, внимательно наблюдая за каждым его движением.       Даня невольно наклонил голову набок, пытаясь угадать кошачьи мысли, а затем осторожно шагнул вперед, протягивая руку, но не касаясь. Он позволял кошке обнюхать его пальцы, коснуться холодным носом его ладони. Она тут же воспользовалась возможностью, бесцеремонно пролезла головой под его ладонь и принялась тереться мордочкой о его кожу. Грациозная, независимая, знающая себе цену, кошка быстро получила свою порцию ласки, а затем, надменно махнув хвостом, спрыгнула на землю и направилась к двери подъезда, которая тут же распахнулась. Питомец стремительно скрылся внутри, а затем и Лиза вышла из подъезда, улыбаясь и поправляя растрепавшиеся волосы. — Привет, — произнес парень, слегка обнимая подругу, — А ты чего дома? — Привет, — ответила Лиза, чуть улыбаясь и отстраняясь от него, — Пока на больничном, но это всего лишь аллергия, так что не переживай, не заражу, — кивнула она на конспекты. — Принес? — Да, конечно. Вот, держи. — Даня протянул ей аккуратную стопку исписанных листов и вдруг застыл, словно споткнулся о невидимую черту. Наверное, стоило сказать что-то еще, хотя бы ради приличия, бросить какое-то ничего не значащее «прощай» в пустоту. Но он молчал. — Слухи разносятся быстро, знаешь? — девушка, неловко пытаясь улыбнуться, закутывалась в свою теплую домашнюю кофту, — Не хочешь покурить? Только отойдем подальше от подъезда. — Да, пойдем, — протянул Кашин, — Тебе куртку мою дать? Замерзнешь ведь, — он уже принялся расстегивать молнию, как девушка попыталась было протестовать, но Даня, не обращая внимания, все же убедил ее.       Они отошли от подъезда за гаражи, словно школьники, прячущиеся от учителей и родителей с сигаретами. Обменялись парой дежурных фраз, и вот Лиза протянула одну сигарету другу, а вторую поднесла к своим губам. Девушка, закутанная в огромную для нее куртку, устроилась на импровизированной скамейке, наблюдая, как неба начинали касаться алые лучи заката, а Даня, стоящий напротив, казался еще выше обычного, по-особенному красивым, по-своему притягательным в ее глазах, тянул сигарету. — Так что за слухи? Насчет перевода?       Девушка тут же вскинула бровь, удивленно глядя на него снизу вверх, и отрицательно покачала головой. — Ты переводишься? — переспросила она, не веря своим ушам. — Да, — вздохнул парень. — Я в другой город уезжаю. — он немного помолчал, а затем продолжил, — Ты о чем-то другом хотела сказать? — Да, не о столь приятном, как твой перевод. Но почему ты даже не сказал? — Лиза смотрела на него с искренним переживанием, вызывая на его лице добрую улыбку. — Прости, все произошло слишком быстро и сумбурно. Я друзьям только пару дней назад сказал… — Это из-за слухов о твоем… парне? — Лиза зажмурилась, хлопая ресницами, излучая глупость и доброту, свойственные ей одной. — Ты откуда знаешь? — спокойно поинтересовался Кашин. — Я, конечно, не то чтобы скрывал это когда-либо, но и не особо хотел, чтобы знали все. — Мне мог бы просто сказать, — пожала плечами девушка, подгибая ноги под куртку. — Я бы хоть не бегала за тобой, как за парнем, — она хихикнула, делая вид, что обиделась, — Просто бы дружила. — А ты, получается, за мной бегала? — смутился парень, кривя лицо в недоумении. — Дань, об этом вся группа шутила! Только ты один не знал, что ты мне нравишься, — она вновь засмеялась. — Хотя теперь понятно, почему у тебя всегда была девушка, которую никто никогда не видел и не слышал. — Так, ты так и не ответила, откуда ты знаешь? — напомнил Даня, перебивая ее смех. — Одногруппники видели тебя в понедельник, — кивнула Лиза, глядя под ноги, на землю, где таял снег. — Ты в машине с каким-то парнем, то ли целовался, то ли что-то такое… — Не целовались мы, — буркнул Кашин, чуть закатив глаза. — В любом случае, это не их дело. — Дань, — девушка резко перехватила его ледяную руку, сжимая ее в своей. — Тебя никто не осудил. Это просто новость, которая обсуждалась, понимаешь? — Да плевать. — Закат сегодня яркий, — Лиза бросила сигарету, раздавив ее подошвой, — Куда переводишься? — добавила она будто невзначай, стараясь перевести разговор в другое русло.       Вечер уверенно вступал в свои права, густыми мазками сгущая краски над городом и окончательно похищая солнце с небосклона, погружая окрестности в полумглу. Укрывшись от пронизывающего ветра за покосившимися гаражами, бывшие одногруппники оживленно беседовали, то и дело взрываясь смехом, обсуждая и внезапный перевод Дани, и перипетии университетской жизни, и прочие мелочи, роившиеся в голове. Лиза сегодня казалась особенно беззаботной и открытой, легко поддерживая разговор и щедро одаривая своей искренней улыбкой. В душе у парня зашевелилось едва уловимое сожаление о том, что так ни разу и не согласился прогуляться с ней в выходные, когда она настойчиво предлагала составить компанию. Быть может, у них еще будет шанс наверстать упущенное, когда Даня приедет сюда? А может, эта запоздалая встреча и вовсе станет их первой и последней прогулкой за пределами университетских стен, оставив после себя лишь легкую дымку воспоминаний, растворяющихся в надвигающейся ночи.       Разошлись они у подъезда, обнявшись на прощание. Даня вернул свою куртку, успев ощутимо продрогнуть на вечернем ветру. Но, услышав искренние пожелания удачи, кивнул и тепло попрощался с Лизой. Домой хотелось до безумия, как минимум, чтобы согреться и вдохнуть родной запах квартиры. Телефон, как назло, молчал, и, не дождавшись весточки, парень сам написал сообщение Руслану, предполагая, что тот, скорее всего, продолжает восстанавливать силы после вчерашней попойки с друзьями.       Кашин, уже почти дойдя до своего двора, вдруг услышал звонок телефона — звонил Денис. — Привет, вы еще не уехали? — тут же выпалил Коломиец в трубку, говоря каким-то странным, не своим голосом, — Ты, это… вообще извини, что я именно тебе звоню.       Даня остановился посреди улицы, пытаясь уловить причину такого поведения друга. Денис говорил как-то неестественно, совсем не так, как раньше. Это было особенно заметно после года молчания. Теперь Денис казался во всем иным: говорил тихо, чуть ли не шепотом, словно извиняясь за каждый свой вдох. Странно строил предложения, запутываясь в словах, и начинал разговор издалека, обходя суть вопроса окольными путями. Поменялся заметно, до неузнаваемости. Может быть, все еще испытывал чувство вины за неожиданный разрыв дружбы или скорбел по матери. Но Даня к такому Денису еще не привык, хоть и старался не обращать внимание. И поэтому не мог сразу понять, действительно ли что-то произошло, или это теперь его новая манера речи. — Нет, я домой иду, — проронил рыжеволосый, пытаясь совладать с нарастающим беспокойством, — Думаю, часа через два поедем. Что-то случилось? — Ну, я… не знаю, говорить тебе или нет. — Денис, давай ты сразу скажешь, а я не буду тянуть из тебя по слову. Что случилось? — Мне папа звонил, — продолжил друг, все так же медленно и осторожно подбирая каждое слово, — Я просто не хотел тебе звонить, но, видимо, надо было. — Денис, я сейчас трубку брошу, — Даня больше не мог сдерживаться, раздражение выплеснулось наружу, — К сути перейди, что происходит? — он метался в нерешительности, не зная, что делать: идти домой или бежать на помощь к другу. — Ладно, — Коломиец, наконец, собравшись с духом, выпалил: — У твоих родителей дома крики, посуда бьется вдребезги. Полиция приезжала, но им никто не открыл. А ворваться, как ты понимаешь, они, по сути, не имеют права. Это все продолжалось часа два, не меньше. Папа спускался, стучал в дверь, но ему тоже никто не открыл. А сейчас уже полчаса подозрительная тишина, которая пугает еще больше. Я просто… Извини, что так получилось.       Даня стоял на месте, слова разносились в голове эхом, формируя жуткую картину, от которой кровь стыла в жилах. Он попытался было что-то ответить, но из горла вырвался лишь хриплый, сдавленный стон. В голове вспыхнули обрывки воспоминаний, далекие и тусклые. Не счастливые семейные вечера, а скорее редкие минуты затишья между грозами. Не родительские объятия, а скорее тягостное молчание, повисшее в воздухе после очередной ссоры. Не смех, разливающийся по дому, а глухой стук падающих на пол вещей, предвещающий новую волну ярости. — Я сейчас приду, — выдавил из себя Даня, стараясь говорить ровно.       Не дожидаясь ответа, парень сбросил вызов, и, не чувствуя под собой ног, бросился бежать. Сердце отчаянно колотилось в груди, вырываясь из-под ребер, дыхание сбилось, перед глазами плясали черные круги. Он мчался сквозь вечерний город, не замечая прохожих, не слыша гула машин, видя перед собой лишь одну, преследующую его навязчивую мысль: что там, за дверью родительского дома?       Знал, что его ждет, предчувствовал, что за этой дверью развернется очередной виток бесконечного кошмара. Отец, алкоголик, чье уважение он растерял давным-давно, но в ком все еще, вопреки всему, надеялся найти хоть каплю тепла. Мать, сломленная, измученная, но все еще цепляющаяся за остатки иллюзии, за призрачную надежду на лучшее. И он сам, запутавшийся в этой детской травме, не способный разорвать эту болезненную привязанность, которая, как ни странно, оказалась сильнее любых разумных доводов. Сколько раз парень клялся, что ему плевать на эту семью, сколько раз бросал трубки, уходил, захлопывал двери, но по первому зову бежал, словно верный щенок, готовый снова и снова получать свою порцию боли.       Впереди показался его дом, с до боли знакомым подъездом, въевшимся в память до мелочей. Даня ощутил, как внутри все сжимается от страха, от предчувствия неизбежного столкновения с реальностью, которая была ему до боли знакома, и от которой он так отчаянно пытался убежать. И словно насмешка судьбы, именно в этот момент, когда вся жизнь переворачивалась с ног на голову, зазвонил телефон. Это был Руслан. Мир, в котором царили светлое будущее, любовь, надежда… и мир, в котором его ждали мрак, прошлое и болезненная привязанность к тому, что уже давно пора было отпустить. Два мира столкнулись в одночасье, разрывая душу на части. — Да? — парень выпалил резко, выдыхая воздух, выбитый бегом, слова срывались с губ, превращаясь в обрывки. — Ты где? — сонно протянул Тушенцов, — В квартире уже темно, тебя нет рядом. Ты, может, сбежал, чтобы не переезжать? — он ласково усмехнулся, зевая прямо в микрофон телефона, — Не выйдет, лисенок. Давай домой дуй. — Руслан, — Даня попытался говорить четко, выдавливая из себя слова, отделяя их друг от друга, — Давай я сейчас к родителям зайду ненадолго, а потом приду, и мы поедем. Хорошо? Я домой вернусь, все расскажу, сейчас не задавай вопросов, прошу тебя. — А… а ты надолго? — растерянно спросил Руслан, голос его стал тише, в нем послышалась тревога, — Там Коля же хотел приехать, проводить… Может, он тебя заберет? Он как раз через час выезжать собирался. — Да, да, хорошо, — голос прозвучал отстраненно, словно парень был не здесь, не сейчас, — Пусть заедет.       Даня дернул на себя дверь, входя в темный, сырой подъезд, в котором, казалось, витал запах чужой беды. — А тебе покушать сделать? Или я вообще не вовремя с этим вопросом? — Руслан, как хочешь. Не отвлекай, пожалуйста, — и, оборвав связь, парень сбросил трубку, оказавшись у дверей квартиры, к которым мечтал никогда больше не приближаться.       Стук в дверь квартиры, глухой и настойчивый. В ответ — мертвая тишина.       Будто чего-то иного, более благополучного, не стоило и ждать. Даня нервно усмехнулся, оперевшись спиной о холодную входную дверь. — Мам, открой… Это я.       Слова, сорвавшиеся с губ, прозвучали так жалко, так беспомощно, что Даня, услышав их, передернулся всем телом. Мерзко, отвратительно, до тошноты низко… Будто сама жизнь, злорадно ухмыляясь, безжалостно выворачивала его душу наизнанку, тыча носом в самые болезненные раны, в самые постыдные воспоминания, в его прогнившие корни. Решил, что достоин лучшей доли, что заслужил настоящую любовь, учебу в престижном университете, светлое и счастливое будущее? Нет, жизнь схватила его за шиворот и, волоча по грязному полу, вновь притащила к порогу ада, шепча на самое ухо:

«Вот твое истинное место. Вот оно — у этих старых, обшарпанных дверей, в этом затхлом, провонявшем подъезде, под презрительными взглядами соседей, шепчущихся за стенами»

      Стыд раскаленным железом жег щеки, разливаясь по ним багровым пламенем, но Даня, презирая себя, продолжал стучать, умолять открыть дверь, вновь и вновь униженно повторяя заученные фразы, и эта до боли знакомая ситуация, резала по сердцу, доводя до исступления, до отчаяния. Как же это было чертовски, невыносимо, до самого дна души унизительно…       С каждой уходящей секундой надежда таяла, подобно хрупкому снегу под лучами весеннего солнца, оставляя после себя лишь отчаяние. Даня слышал, как за дверью тяжело вздыхают, как приглушенно переговариваются, но дверь оставалась наглухо запертой, ставя непреодолимую преграду между ним и чем-то, что таилось внутри. Его трясло от холода, от стыда, от бессилия, от осознания того, что он снова, как в проклятом детстве, остался один на один со всем миром, выброшенным на произвол судьбы.       И вот, наконец, дверь скрипнула, поддаваясь с трудом, открываясь лишь на узкую щель. — Что ты здесь делаешь? — холодно и глухо спросила мать. — Впусти меня. — Дань, лучше иди домой к себе, — прошептала женщина, почти беззвучно шевеля губами. — Пожалуйста, не влезай. — Но… — попытался возразить парень, но его перебили, грубо оборвав на полуслове. — Иди, я сказала, — тон матери, резкий и повелительный, не терпел ни малейших возражений, от него повеяло безысходностью.       И лишь через несколько мгновений послышался хриплый, пьяный голос отца, дверь распахнулась настежь, и Даня, не успев опомниться, почувствовал, как его буквально втаскивают в квартиру, захлопнув дверь и прижав его к ней. — Вова, не трогай его, — дрожащим от страха голосом взмолилась мать. — Отпусти, — выдавил парень, его губы слиплись от напряжения, мешая говорить, но в усталом взгляде не было ни мольбы, ни страха.       Он видел из прихожей кухню, где по полу были разбросаны осколки разбитых бутылок — на удивление, посуда уцелела. Отец крутил его куртку, пальцы впивались в ткань, пытаясь удержать, но Даня не чувствовал ни прикосновений, ни боли. Он знал этот сценарий наизусть, знал, что ему предстоит, и уже не видел смысла сопротивляться. Он бы мог закричать, вырваться, ударить, но какой в этом смысл? Он ничего не докажет. Мертвым взглядом уставился в заплывшие, потускневшие от алкоголя отцовские глаза, пытаясь найти там хоть каплю знакомого, хоть какое-то оправдание, но, увы, его не было. Перед ним стоял не отец, а просто чужой человек, чужая тень, вцепившаяся в его куртку, впечатывающая в холодную поверхность двери. — Пошел вон отсюда, — хрипло выдохнул отец, и парень почувствовал отвратительное зловоние спиртного, от которого невольно поморщился, отворачивая лицо в сторону. — Разбирайтесь сами, — Даня старался говорить спокойно, несмотря на дрожь в голосе, — Соседи мне звонят, понимаете? — он резко отдернул руки отца от своей куртки, освобождаясь от его хватки, — Самому потом не стыдно из дома выходить? Пил бы да спал, так вы устраиваете тут театр.       И в тот же миг обрушилась пощечина — резкая, оглушающая, оставляющая на щеке отпечаток. Даня инстинктивно вскинул руку, прикрывая пылающее лицо. В новом мире дерзость прощалась, превращалась в забавный анекдот, где Руслан обиженно поджимал губы на острый язык и фразы. А здесь каждый звук, каждый вздох, каждый взгляд имел свою цену, которую приходилось платить сполна. — Да, стыдно из дома показываться, — процедил отец, смерив жалкий вид презрительным взглядом, отрывая руку сына от пылающей щеки, — С мужиками, значит, теперь время проводишь? Хорошо платят? — в голосе сквозило отвращение и насмешка. — Замолчи, — тихо выплюнула мать, а потом, испугавшись собственной смелости, попятилась в кухню, продолжая наблюдать, как всегда. Наблюдать, но не вмешиваться, как и всегда, словно ей был уготован только этот удел — быть свидетелем чужой боли. — Что ты несешь? — голос Дани задрожал, а следом за ним и все его тело затряслось от подступающей истерики, — Какое тебе, к черту, дело, с кем я сплю и что делаю? — Значит, правда, — сплюнул отец, выдав всю свою ненависть и отвращение. Он распахнул дверь, вцепился в рукав Даниной куртки и выволок его на холодную площадку, на всеобщее обозрение, — Только попробуй сунуться сюда, ничтожество, — видимо, не рассчитав силу, мужчина толкнул сына слишком сильно.       Не успев даже вскрикнуть, Даня начал падать, кубарем, вниз по бетонной лестнице. Первым делом о бетон ударилась голова, в ушах зазвенело, перед глазами поплыли черные круги. Он попытался выставить руки, но было поздно: колени, локти, спина — все с силой билось о шершавые, грубые ступени. Каждый удар отдавался острой болью, пронзая тело. Ткань куртки порвалась, кожа сдиралась вместе с мясом. Во рту появился солоноватый вкус крови — разбилась губа, зубы впились в нее, пытаясь удержать ускользающую реальность.       Боль, дикая и невыносимая, пронизывала все существо, лишая возможности вдохнуть, задышать полной грудью. Из горла вырвался лишь хрип, сдавленный стон, а ступени так и мелькали перед глазами, время замедлило свой бег, растягиваясь в бесконечную, мучительную пытку. В голове звенело, как разбитый колокол, тело отказывалось слушаться, не подчинялось ни одному приказу. И вот, наконец, Даня рухнул в самом низу лестницы, обессиленный, измученный болью, унижением. Отец, показательно хлопнув дверью, скрылся в квартире, оставив его, сломленного и разбитого. И мать даже не вышла, не подала ему руки.       Даня усмехнулся сквозь пелену слез, застилавших глаза — детских, обиженных слез, от которых становилось еще больнее, потому что все тело сводила невыносимая боль. Он попытался сдержаться, не давая себе расслабиться, осторожно вытащил телефон из кармана — звонил Коля. Телефон, неважно, сколько он стоил, но его с любовью подарил Руслан, и на его экране теперь красовалась трещина. И вот тогда, не в силах больше сдерживаться, горячие слезы хлынули потоком, обжигая щеки, смешиваясь с кровью, стекающей из разбитой губы, оставляя соленый привкус отчаяния. Снизу послышался хлопок входной двери, и спустя несколько секунд рядом оказался Коля. — Эй, ты чего? — Все хорошо… Поможешь встать? — Даня задыхался от слез, мелко трясся от обиды и физической боли, которая, казалось, пронизывала каждую клеточку его тела. Боль была такой силы, что в глазах темнело, что хотелось вцепиться зубами во что-нибудь, чтобы хоть немного облегчить страдания, но до разбитой губы было невозможно дотронуться — она отзывалась адской судорогой. — Да, конечно, — Коля не задавал лишних вопросов, и за эту деликатность Даня был уже готов его сейчас отблагодарить.       Но лишь только Ромадов попытался подхватить его под локоть, помочь подняться, как тело пронзила настолько яркая, острая вспышка боли, что Кашин тут же безвольно припал к холодной, шершавой стене. — Ты себе что-то сломал, — встревоженно спохватился Коля, — Давай я вызову скорую. — Не сломал, все шевелится, — сквозь зубы прошипел Даня, с трудом сдерживая стон. — Просто, пожалуйста… довези меня домой. — Мне тебя на руки взять? — Коля смотрел на него внимательно, даже с испугом, — Что я такое смешное сказал? Или у тебя истерика? — Нет, на руки не надо, — парень, собрав последние силы, попытался облокотиться на плечо друга, чувствуя, как правая нога предательски вывернулась, колено разбухло и разошлось, а связки, как казалось, порвались. Хоть в чем-то медицинский помог.       Они кое-как добрались до машины, преодолевая бесконечные, как казалось, метры от подъезда. Даня, шатаясь, почти волочился за Колей, перед глазами плыло, тело отзывалось на каждое движение.       Может, Руслан был прав, и после нервного срыва следовало обратиться в больницу, выслушать хоть что-то успокоительное. Потому что сейчас, сидя в машине, Даня, стиснув зубы, улыбался сквозь слезы, которые градом катились по щекам, и дрожали руки, словно в лихорадке. Он не заметил, когда Коля плавно тронулся с места, потому что его взгляд был прикован к собственным рукам, на одной из которых кожа была содрана, а под ногтями — запекшаяся кровь. Он ясно помнил, как в падении цеплялся за ступени, пытаясь удержаться, как рвались рукава куртки, и теперь, глядя на эту кровавую мазню, парень маниакально пытался отвлечься от боли, проверить, не сломал ли он себе что-нибудь, хотя все его тело, как одна сплошная рана, билось в агонии. Даже челюсть сводило, напоминая о том, как он впивался зубами в губу. — Повезло, что куртка зимняя, — тихо прошептал Кашин, обращаясь, скорее, к самому себе, даже не услышав, что ему ответил Коля. — Хоть что-то смягчила… Повезло, что теплая, — повторил он, как заклинание, пытаясь хоть как-то удержаться на плаву, ухватиться за ниточку реальности, притупить невыносимую боль.       Ромадов вел машину, осторожно объезжая неровности дороги. В голове пульсировало все: боль, воспоминания, страх. На лбу выступила испарина холодного пота, а по спине пробежала дрожь. На пальцах красовались багровые ссадины и синяки, а на ладони… на ладони зияла глубокая гематома, углубляясь в фиолетовые и болезненные зеленые тона. Правая нога, будто почувствовав страх, тут же отозвалась мучением. Даня, собрав последние силы, попытался пошевелить пальцами ног, но новая волна боли заставила невольно зажмуриться, перехватить дыхание. — Вроде ничего не сломано, — пробормотал он одними губами, вновь общаясь сам с собой. — Дань, в больницу надо, — сквозь нарастающий шум в ушах прорвался встревоженный, полный неподдельной заботы голос Коли, — Давай съездим в больницу, а? — Даня наконец-то поднял на него взгляд, но молчал, — Слушай, если я тебя привезу в таком виде домой, то мы оба в больницу уедем. Потому что Руслан… — Руслан знает, что я больниц боюсь, — выдавил рыжеволосый, дрожащими руками стирая слезы с пылающих щек.       Даня одними губами, как в бреду, спросил себя о том, зачем он вообще пошел к родителям. Коля, уловив лишь движение губ, не услышал и не понял вопроса.       В больницу было страшно, но еще страшнее было возвращаться домой, возвращаться к Руслану. И тут, в этот самый момент, в голове промелькнула эгоистично-детская, жуткая мысль: лучше бы он разбил себе голову о решетку в подъезде, дабы закончить все и сразу, или об острые, чугунные батареи. Потому что вновь, как ядовитый дым, в его сознание начинала пробираться эта опустошающая, всепоглощающая эмоциональная пустота.       Подняться до квартиры оказалось испытанием еще более мучительным, чем дорога, особенно из-за Колиных, повторяющихся как заезженная пластинка, вопросов про больницу, и бесконечных остановок на каждой лестничной клетке. Даня, казалось, возненавидел тот факт, что живет именно на пятом этаже, и каждая ступенька отзывалась болью.       Коля перехватывал парня за поясницу, поддерживая его, помогая подняться, опираясь на его спину и плечо, и это было сейчас его спасением. Даня же, сжимая зубы, опирался на перила, испытывая адскую боль в содранной ладони, пытаясь удержать равновесие. Нога хоть и сгибалась, что немного радовало, свидетельствовало о том, что колено не было сломано, но каждая попытка поднять ее вверх отзывалась такой невыносимой, острой болью, что зубы сводило от напряжения.       Словно кадры из немого кино поплыли перед глазами, когда дверь в квартиру распахнулась. Руслан застыл на пороге лишь на мгновение, пока Коля, торопясь и волнуясь, не затолкал его обратно в квартиру, помогая Дане войти, почти втаскивая. Было нестерпимо страшно, потому что Руслан молчал.       Тушенцов молча усадил партнера на стул на кухне, молча стянул с него куртку, делая все с болезненной аккуратностью, боясь причинить еще больше боли. Молча взял аптечку, осторожно поставил ее рядом и, не говоря ни слова, опустился перед Даней на колени, оказавшись в одном с ним пространстве. Руслан заговорил лишь тогда, когда Коля предложил перетащить коробки с вещами в машину, потому что шатену явно было сейчас не до этого. — Дай самокрутку, — прошептал Кашин настороженно, не отрывая взгляда от партнера, который, казалось, уже не видел ничего, кроме израненных коленей.       Руслан стянул с него джинсы, и теперь, застыв, вглядывался в разбитые колени, пытаясь понять, что с этим делать. Правая, как и ожидалось, была разбита в кровь, уже начала отекать и приобретать пугающие оттенки. Даня спрашивал про самокрутку осторожно, потому что не понимал, чего ждать от Руслана, в какую сторону качнется маятник его настроения: в сторону вспышки нежности или в сторону гнева. — Чего? — вдруг вздрогнул шатен, очнувшись от транса, — Что? — повторил он, не услышав сначала вопроса, но затем, словно интуитивно уловив просьбу, понял, — Да, прости, — он порывисто протянул руку к сброшенной Даниной куртке, выуживая из кармана портсигар и зажигалку, и, протянув их парню, вновь устремил взгляд на разбитые колени, будто не веря своим глазам. Он смотрел на них растерянно, слишком испуганно, и в этих глазах читалась не только тревога, но и детская беспомощность. — Родной? — с трудом сглотнул Даня, ощущая, как предательски дрожат губы. — Я обработаю? — карие глаза, полные неподдельного страха, смотрели снизу вверх, прямо в голубые глаза. — Спасибо, — Кашин шикнул, с трудом сдерживая боль, и глубоко затянулся терпким табаком, который, казалось, на мгновение притупил этот ад.       Это был один из тех редких, обманчиво простых вечеров, которые ощущаешь как нечто, что врежется в память намертво, несмотря на кажущуюся незначительность. Не какой-то судьбоносный или исполненный пафоса момент, а всего лишь обыденность, но мозг вдруг, словно по щелчку, фиксирует каждую деталь: чернильную ночь за окном, силуэт любимого человека, заботливо перевязывающего разбитые в кровь колени, кофейную самокрутку, тлеющую меж пальцев, и терпкий привкус табака во рту. Жгучая боль пульсировала по всему телу, но мысли Дани настойчиво возвращались к одному и тому же вопросу: почему его сознание так отчаянно пытается запечатлеть этот самый обычный, ничем не примечательный момент?       Но от потока философских мыслей его вырвал через несколько секунд еще один приступ острой, пронзительной боли, от которой перед глазами все словно побелело. Даня судорожно сжал зубы, пытаясь сдержать стон. — Прости, прости, — тут же пролепетал шатен. Первая коленка была уже обработана, залита зеленкой и туго перетянута бинтом, а вот вторая, самая разбитая, только готовилась к этой болезненной процедуре, — Лис, хочешь, сожми мою руку? — парень нежно взял руку и лишь сейчас заметил еще одни кровоподтеки, ссадины и раны. — А губу ты прокусил или разбил? — прошептал Руслан на последнем дыхании, и его глаза наполнились влагой. — Мне больно, но ты-то чего? — Даня не понимал этого животного страха в глазах своего любимого человека. Знал, что Руслан всегда слишком сильно переживал за него, но сейчас… тот вдруг затрясся всем телом, принимаясь дуть на его колено, словно это могло хоть как-то облегчить его боль. — Надо в больницу? Ты же лучше меня знаешь… Что мне делать? — Руслан в бессилии отбросил от себя флакон с перекисью водорода и сел на пол напротив, робко, испуганно смотря на Даню, потом, словно опомнившись, вновь опустился перед ним на колени, чувствуя себя виноватым. — Прости, руки не слушаются, — прошептал он, словно оправдываясь.       Кашин, превозмогая боль, осторожно положил одну руку на щеку партнера, заставляя его посмотреть в свои глаза, вставляя ему в губы свою тлеющую самокрутку, заставляя того сделать затяжку. — Врач из тебя вышел бы фиговый, — попытался пошутить Даня, чтобы разрядить обстановку. — Давай я сам все сделаю, а? — Я и не врач… Но почему ты такой спокойный? — шатен смотрел на него все так же испуганно, не успокаиваясь ни на секунду, даже после затяжки табаком. — Дань, прости, хочешь, я аккуратнее обработаю? — Дурак ты, — усмехнулся рыжеволосый, продолжая курить, пристально смотря на своего любимого, хоть и щурился от пронизывающей боли, но знал, что главное лекарство сейчас сидит у его ног и готов сделать все для него. — В морозилке что-нибудь холодное есть? — Есть, — Тушенцов тут же дернулся, доставая замороженный лед, — Я остальное выбросил… — Сверни лед в тряпку, потом в бинт. Сделай два таких компресса: один для ладони, другой для колена. И поищи мирамистин и ибупрофен в аптечке… И еще можешь просто каких-нибудь тряпочек намочить и в морозилку кинуть, а то потом ехать еще, чтобы можно было холодное приложить, — Даня отдал четкие инструкции, пытаясь взять ситуацию под контроль. Все же не зря готовил морально себя к подобному на будущее. — Я никуда не поеду. За руль не сяду. — Нет, мы сегодня уедем, — Даня почувствовал, как задел губу самокруткой, хотя до этого вставлял ее только в уголок рта, но, поймав на себе полный тревоги взгляд карих глаз, старательно показал, что все в порядке, что небольно. Но самокрутку все же отбросил в пустую кружку на столе.       Продолжая руководить процессом, Кашин ощущал, как боль пульсирует, как обжигает, сводит мышцы, не давая расслабиться ни на секунду. Руслан метался по кухне, стараясь выполнить все его указания, но руки дрожали, а глаза выражали смесь тревоги и отчаянного желания помочь. Холодный лед, завернутый в тряпку, облегчал страдания, но лишь на мгновение.       Даня с трудом сдерживал стоны, следя как партнер аккуратно обрабатывает ту коленку, как осторожно перевязывает ее бинтом, но все равно жгло, пекло, выкручивало, и от этого хотелось выть. Сквозь шум в ушах и нарастающую боль доносились глухие хлопки входной двери. Коля, с усилием, с надрывом, таскал коробки. Каждый хлопок отдавал болью в голове, напоминая о том, что Даня сейчас не один, что есть люди, которые о нем заботятся. — Аккуратнее, Русь, — тихо прошептал Кашин, когда Руслан, увлекшись, задел его раненую губу. Касание пронзило его тело, заставив содрогнуться, и перед глазами поплыли цветные круги. — Прости, прости, — парень тут же замер, — Тебе так больно… — Терпимо, — сквозь стиснутые зубы процедил Даня, — Давай быстрее.       Руслан, собравшись с силами, продолжил свою работу. Обрабатывал раны, делал компрессы на ладонь. Даня же старался, насколько мог, шутить, улыбаться, говорить о пустяках, чтобы хоть как-то развеять эту гнетущую тишину, эту тревожную атмосферу, наполнившую квартиру. Работа продолжалась, и Даня чувствовал, как холодный лёд немного притупляет боль. — Ты уверен, что мы сегодня поедем? — спросил шатен, закончив обрабатывать раны и теперь, стоя над Даней, нежно перебирая его рыжие волосы, протягивая обезболивающее, — Может, лучше вещи разберем, да и спать дома ляжем? — Извини, что подвел тебя… — прошептал Кашин, с трудом разжимая пересохшие губы, чувствуя, как в горле пересохло от пережитого стресса, — Надо было сразу домой идти, а не к родителям соваться…       Ему безумно хотелось сейчас прижаться к Руслану, ощутить его тепло, его защиту, почувствовать, как бьется его сердце, но любое движение причиняло страдания. — Это тебя дома так? — Не делай вид, будто ты сразу этого не понял, — Даня попытался изобразить небрежное пожатие плечами, но тут же скривился от вспыхнувшей боли, и лишь слабо мотнул головой в знак согласия. — Тебе целую таблетку или раздробить ее? — Целую, — прохрипел парень. — Я тебя тоже… целую, — шатен виновато попытался улыбнуться, и в ответ сквозь пелену боли пробилась слабая, благодарная улыбка.       Даня, собрав воедино остатки воли, с трудом проглотил таблетку обезболивающего, чувствуя, как она упрямо застревает в пересохшем горле. — Сейчас подействует, — прохрипел он, запивая водой, — хоть смогу до машины добраться. А там я усну и даже не замечу, как мне больно… — Мне иногда кажется, что ты на врача поступил только для того, чтобы самому себе первую помощь оказывать, — вяло, почти безжизненно пошутил Тушенцов, — За что ты так больницы не любишь? — он устало покачал головой и, переменив тон, предложил: — Тебе принести спортивные штаны? Они хоть посвободнее будут, да и на колени давить не будут, наверное. — Это мне за то, что я хоть на секунду поверил в возможность другой жизни, — прохрипел рыжеволосый, откинувшись головой на стену. Веки его плотно сомкнулись, отгораживая от мира, полного разочарований.       Руслан стиснул зубы, едва сдерживая гнев: — Хватит нести чушь. — А что мне еще остается? Радоваться, что ли? Спасибо, жизнь, за новый опыт? За то, что в очередной раз наглядно показала, кто я и где мое место? — Заткнись, — шатен в два шага оказался рядом, приподнимая лицо парня за скулу, — Хватит себя жалеть. Ты сильнее этого, ты понял? — Заткнусь, а суть та же, — виновато посмотрел на него Даня, и тут же, получив нежный поцелуй, немного расслабился.       Руслан все же нашел спортивные штаны в одной из оставшихся коробок. Он вновь опустился на колени, бережно натягивая штаны на искалеченные ноги, стараясь делать все максимально аккуратно, боясь ненароком коснуться раны, но чувствовал, как Даня невольно вздрагивает от каждой вспышки боли. Закончив, Тушенцов отстранился и, словно прося прощения за то, что не смог защитить, робко взглянул на партнера. Не дождавшись ответа, не смея больше находиться рядом, Руслан, словно школьник, отпрашивающийся у строгой матери выйти на улицу, тихонько вышел на балкон, чтобы выкурить сигарету, вдыхая холодный, ночной воздух, надеясь, что он поможет прийти в себя, успокоить бурю эмоций, бушующую внутри.       На середине второй сигареты, когда терпкий дым обжигал легкие, а холод пронизывал до костей, рядом вдруг возник Коля, бесшумно ступив на балкон. Он, не говоря ни слова, прислонился к шершавому парапету, закуривая свою сигарету и выпуская струйку дыма в темное небо. — Забери его отсюда, — нарушил тишину Ромадов, — Не откладывайте этот переезд, Руслан. Я только сейчас, когда увидел его… понял, о чем ты говорил. Правда, уезжайте, как можно скорее. Ему здесь не место. — Знаю. — И ты при нем не расклеивайся так, — Коля замялся, подбирая слова, боясь сказать лишнее, задеть больное. — Да знаю я, — Руслан вздохнул, затягиваясь сигаретой так глубоко, что терпкий дым обжег легкие, оставив привкус горечи во рту. — Я поэтому и ушел на балкон. Мне тяжело видеть его таким, — он хмыкнул, — Чуть не заплакал, пока колени обрабатывал, но сдержался, понимая, что это только усугубит ситуацию. Он ведь такой человек хороший… Я же это говорю не как его парень, а со стороны. Здесь его только грязь и окружает. — У него с родителями конфликт?       Руслан молча кивнул и с остервенением скомкал в руках пустую пачку сигарет, пытаясь выжать из нее хоть каплю утешения. Он прекрасно знал эту историю и без лишних слов. Знал, что Даня никому не верит, кроме него. Знал, что он панически боится нищеты, которая въелась в его память еще с детства. Знал, что Даня грезит о побеге из этого места, о том, чтобы начать все с чистого листа, наивно полагая, что где-то там, за горизонтом, его ждет обетованная земля.       И вот только, как на зло, этого изломанного Даню Руслан любил больше собственной шкуры, а потому сейчас его трясло, словно в лихорадке. Страх точил его изнутри, подкидывая сухие ветки в этот и без того полыхающий костер отчаяния. Но Руслан не сдавался. Не мог, да и не хотел. Верил, что Даня достоин большего, что он покажет ему настоящий мир, что его любви хватит на двоих с лихвой, чтобы Даня больше никогда и ни в ком не разочаровывался. — Все хорошо будет, — выдохнул вместе с дымом последней сигареты Коля.       Дальше все погрузилось в монотонную круговерть сборов, где каждое движение было выверено и продиктовано заботой. Руслан успел превратить пассажирское сиденье в настоящий кокон заботы и безопасности. Мягкий плед, найденный в недрах коробок, он бережно притащил и укрыл им сиденье, подкинув небольшую подушку. Тушенцов с маниакальным вниманием отрегулировал наклон сиденья, стараясь предугадать каждое движение, каждую потребность. Аптечка была проверена и укомплектована всем необходимым: обезболивающее, антисептики, чтобы остановить кровотечение. Лишь убедившись, что все готово, шатен бережно поднял партнера на руки, чувствуя, как тот обмяк в его руках, и то проносил его на руках один лестничный пролет, то помогал спуститься, позволяя опереться на свое плечо.       С Колей они обменялись кратким прощанием, взглядом полным понимания. Даня, поддавшись действию лекарств и изнемогая от боли, тут же провалился в сон, так и не успев попрощаться с другом, пока Руслан, с замиранием сердца, устраивал его в машине, аккуратно поправляя плед и подкладывая под спину подушку.       Кашин помнил лишь обрывки: как пробудился посреди дороги, в полумраке, и встревоженный голос Руслана, спрашивающего, все ли в порядке. Но Даня, не в силах разомкнуть веки, лишь промычал что-то невнятное в ответ и вновь провалился в спасительную темноту. Не так давно произошел нервный срыв, а теперь истерзанное тело молило о покое, и сон, словно милосердный палач, уносил парня в небытие. И дело было вовсе не в провалах в памяти, а в тягучей, непобедимой сонливости, окутавшей его сознание.