Город без окон

Глава 42

«Привыкай»

      Утренний туман не позволил вспомнить, как они поднимались на лифте в какую-то незнакомую квартиру, как Руслан заботливо расстилал постель, как закончилась долгая дорога и что вообще происходило после того, как Кашин провалился в сон. Окончательно проснулся Даня от резкой, пронизывающей боли, которая охватила все его тело. Открыв глаза, он увидел над собой незнакомый потолок, ощутил под собой мягкость простыней и почувствовал свежий ветерок, доносившийся из приоткрытого окна. — Доброе утро, — в дверном проеме возник шатен, облокотившись о косяк и лучезарно улыбаясь. Темные волосы были влажными и слегка растрепанными после душа, а от него самого исходил легкий аромат свежести и чистоты, смешивающийся с запахом кофе. — Я думал, что квартира, предоставляемая компанией, будет выглядеть чуть лучше нашей… — прошипел Даня сквозь стиснутые зубы, и каждое слово отдавалось в теле мучительной пульсацией. Попытка приподняться на локте обернулась вспышкой боли от кончиков пальцев ног до макушки. Рваная рана на губе саднила и ныла, а разбитое колено горело огнем, — Тут все слишком… слишком.       Комната, залитая мягким утренним светом, казалась нереальной. Белые стены отражали свет, наполняя пространство ощущением простора. В центре возвышалась огромная двуспальная кровать с темно-синей спинкой, обитой бархатом. У кровати стояли две прикроватные тумбочки, а вдоль одной из стен тянулись зеркальные дверцы шкафа. На окне колыхался легкий белый тюль, приподнятый свежим ветерком. На полу лежал пушистый ковер с высоким ворсом, даже на стенах висели несколько картин, создавая атмосферу спокойствия. Все здесь дышало покоем. — Как себя чувствуешь? — шатен присел на край кровати рядом с Даней, заботливо всматриваясь в его лицо, — Надо позавтракать, прежде чем пить еще одно обезболивающее, чтобы хоть как-то защитить желудок. — Да, сейчас позавтракаем, — сонно пробормотал Даня, отстраненно наблюдая, как парень покидает комнату.       На лице промелькнула мимолетная тень недоумения, словно он все еще не мог поверить в происходящее. Превозмогая боль, парень с трудом спустил ноги на прохладный пол. Оглядевшись вокруг, Даня вновь осознал, что находится в совершенно чужой квартире, и эта мысль вызвала в нем смятение. Рожденный в тесных стенах нищеты, привыкший к обшарпанным стенам и скрипучим половицам. Новая квартира казалась нереальной, словно сон, который вот-вот развеется. Он всегда сторонился роскоши, но сейчас, ощущая заботу Руслана, в душе зарождалось незнакомое чувство.       Легкая, едва заметная улыбка тронула его губы, но тут же отозвалась острой болью в разбитой губе. Тем не менее, улыбка не исчезла, а лишь стала более уверенной.

Страница была перевернута.

Они действительно это сделали.

      Суббота прошла в полузабытьи. Даня, как затравленный зверек, выпущенный на свободу, или как уличный котенок, впервые попавший в теплый дом, бродил из угла в угол по незнакомой квартире, с любопытством и недоверием изучая каждый ее уголок. Руслан, видя его смятение взвалил на себя все заботы по перетаскиванию коробок, настойчиво уговаривая партнера нежиться в постели, давая его измученному телу долгожданный отдых. Но Даня, несмотря на боль, упрямо пытался заниматься исследованиями, боялся пропустить что-то важное.       Вскоре выяснилось, что квартира однокомнатная, но какой же она казалась огромной. Кухня была больше вдвое, с широким окном, из которого открывался вид на проезжую часть. Она была умело разделена на две зоны: уютную столовую, где стоял круглый деревянный стол и плетеные стулья, и функциональную кухонную зону, оборудованную современной техникой. Прихожая оказалась просторной и светлой, вмещая в себя огромный шкаф во всю стену. Даня робко заглянул внутрь, и его глазам предстало обилие полок и вешалок, ждущих, чтобы их заполнили вещи. Ванная комната с белоснежной ванной и сверкающей сантехникой казалась верхом роскоши. Здесь все дышало чистотой и уютом, слишком чуждо.       Постепенно, в течение сумбурной субботы, Руслан возводил вокруг Дани крепость уюта и комфорта, заполняя шкафы их вещами. А потом, завершив свои хлопоты, прилип к нему, не отходя ни на шаг. Обнять в субботу утром было физически невозможно, и лишь к вечеру воскресенья Даня сам, неуверенно, но отчаянно, прижался вплотную.       Его губа все еще пульсировала болью, напоминая о пережитом. Отмеченный тенью насилия, кровоподтек на коже расцвел зловещим букетом оттенков: от иссиня-черного до фиолетово-зеленого. Руслан с трепетом касался этих ран, боясь ненароком причинить еще больше страданий. Любое прикосновение отзывалось мгновенной болью, и Даня, с трудом сдерживая стон, старался сохранить маску невозмутимости. Речь давалась с мучением, и он говорил приглушенно, почти шепотом, избегая лишних движений челюсти. Холодный компресс временно усмирял боль, а осторожное прикосновение языком позволяло ощутить границы изуродованной губы.       Острая боль в колене, хотя и притупилась, но при каждом шаге напоминала о падении. Попытка сжать кулак отзывалась спазмом, а гематома под кожей, словно чернильная клякса на холсте, темнела. И постоянная, изматывающая головная боль не давала покоя ни на минуту.       Даня даже не вспоминал о сигаретах. Разбитая губа отбивала всякое желание прикоснуться к табаку. Да и не тянуло вовсе, будто сама потребность отступила перед лицом боли. Сейчас его мысли занимало другое — принять эту квартиру. Новая обстановка, новое окружение — все это, словно нарыв, напоминало о нынешней уязвимости. Это было трудно, больно, но необходимо. Руслан давал возможность залечить кровоточащие раны, как телесные, так и душевные.       За два дня каждый был немного в себе, у каждого в голове была своя навязчивая мысль. У Дани — новое жилище, с которым приходят робкие попытки укротить свою непокорную независимость, научиться расслабляться в коконе заботы и позволить себе быть любимым. А у Руслана — Даня и готовность отдать все, что у него есть, лишь бы облегчить страдания, исцелить чужое сердце.       В вечер воскресенья они решили, что Тушенцов с утра уедет в свой офис. Ему нужно было кое-что дообсудить, созвониться с Артемом, а Даню он успел лишь попросить не выходить без него из дома. Не оклемался еще… Завтра предстояло идти в университет, решать вопрос о переводе, а он еле по квартире передвигался. Но, засыпая, Руслан осторожно придерживал партнера за плечо, обнять боялся, но Даня сам во сне терся щекой о его грудь, прижимаясь ближе, ища тепло и защиту. Не целоваться три дня из-за разбитой губы оказалось мучительно сложнее, чем они могли себе представить. Такое, казалось бы, незначительное, почти инстинктивное движение — всего лишь коснуться друг друга губами. А сейчас они не могли, ведь рана зудела, саднила, но безумно же хотелось прикоснуться к родным губам, ощутить тот электрический ток от касания, разливающийся мелкими, дрожащими точками по всему телу.       В утро понедельника будильник затих, не успев прозвенеть. Руслан, преодолевая лень, с которой всегда боролся с трудом, и нежность к объятиям сна, едва разомкнул веки, но стоило ступням коснуться холодного пола, как его руку перехватила хватка. Даня смотрел на него глазами, полными такого неподдельного ужаса, какого Руслан не видел никогда прежде. Ему было страшно оставаться одному, не столько в стенах квартиры, сколько наедине со своими мыслями, роящимися в голове.       Университет? Каким далеким и ничтожным вдруг показалось это слово. Хотелось рассказать обо всем, излить душу, выплеснуть наружу этот яд, отравляющий существование, но Даня вновь сдерживал себя, страшась показаться слабым, жалким, недостойным. Руслан и прежде казался ему надежной скалой, опорой в бушующем море, но с субботнего утра тот стал еще самоувереннее, еще раскованнее в своих проявлениях нежности, еще щедрее на заботу. И вот эта атмосфера мнимого благополучия, царившая в квартире, доводила Даню до исступления. Ужасно хотелось почувствовать себя здесь своим, но, беря вещи из шкафа, он делал это с особой осторожностью, словно боялся задеть… чужое? Но чужого здесь не было. Было только их общее пространство, их вещи. Но почему тогда они вдруг казались чужими, будто взятыми взаймы? — Дань, может ты сегодня не пойдешь в университет? — Да, я лучше себя чувствую, чего ты так? — отозвался Даня, превозмогая ноющую боль, с трудом повернувшись, чтобы взглянуть в такие любимые карие глаза. — У тебя куртка порвана, — констатировал парень, стараясь сохранить невозмутимый тон. — В твоей нельзя пойти? — Можно, конечно, можно, — взгляд карих глаз потеплел, но тревога не отступала, — А где твой телефон? Ты за все выходные ни разу его в руки не брал. — Он в кармане куртки. Да и брал я его, просто ты не видел. — О, так ты от меня любовника прячешь? — Руслан приподнял бровь, игриво прищурившись, — Переписываешься втихаря, пока я не вижу? — он наклонился ближе, а губы чуть приоткрылись в дразнящей улыбке. — Я его разбил. Прости. — Телефон совсем не работает? — невзначай поинтересовался шатен, отстраняясь назад и откидываясь на спинку кровати. Он словно резко одернул себя, переключая фокус с флирта на более серьезный лад.       Даня попытался сесть рядом, но резкая боль заставила судорожно выдохнуть и зашипеть сквозь стиснутые зубы. — Работает, просто трещина на экране, — он на мгновение замер, прикрыв глаза, пытаясь унять накатившую волну слабости. — Значит, заменим экран. Делов-то.       Руслан прекрасно понимал, что рыжеволосый корил себя не столько из-за разбитого экрана, сколько из-за того, что не уберег подарок. Сейчас нужно было всеми силами избежать серьезного разговора, откровенного выяснения обстоятельств того злополучного падения с лестничного пролета, тему которого Даня старательно обходил. — А друзья тебя не потеряли? — Я сказал, что мы заняты вещами и переездом… Чего ты пристал? — Даня, хоть и ответил с долей раздражения, но прислонился головой к плечу партнера, который тут же заботливо накрыл их обоих пледом. — Ты весь как наэлектризованный какой-то, — прошептал Руслан, придвигаясь ближе и чувствуя, как под его пальцами вздрагивает напряженная мышца плеча парня. Его взгляд скользнул по острому контуру скул, задержался на плотно сжатых губах. Хотелось коснуться их, но мысль о рассеченной губе, заживающей так медленно, остановила его, — Может, нам стоит поговорить? — О чем же? — рыжеволосый, не отрывая взгляда от узора на пледе, задал вопрос, в котором звучало скорее обреченное смирение, чем искренний интерес. — О том, что ты не чувствуешь себя как дома? О том, что произошло в пятницу у родителей? Или, может, о том, что тебе нужно идти в универ насчет перевода, а ты еле по нашей квартире перемещаешься? Ну, или о том, что ты не отвечаешь друзьям, что больше похоже на депрессию, — Руслан выпалил это все быстро, сбивчиво, словно боясь передумать, но каждое слово выверял, стараясь не ранить. — Или о том, что ты приклеился ко мне, будто я куда-то собираюсь уйти. И мне, безусловно, это нравится, но… тебе опять плохо, Даня. А ты бравируешь, говоришь, что все хорошо, строишь из себя счастливого партнера.       В отношениях с Русланом, казалось, ничего не изменилось, ни одна нить не дрогнула, а вот внутренний мир Дани трещал по швам, утекая в бездну. Быть может, все дело в том, что мать так и не вышла в подъезд, оставив его один на один с болью и страхом? Что было бы, если бы не Коля? Если бы Даня пролежал там, на ледяных плитах, еще несколько часов? Если бы не смог подняться, если бы, ударившись головой, навсегда погрузился во мрак забвения — тогда бы она пришла? Но ведь она даже не позвонила, не поинтересовалась его самочувствием. Это была единственная причина, заставлявшая Даню касаться телефона, в тщетной надежде обрести хоть какую-то весточку. Трещина, зигзагом пересекающая экран, жгла стыдом за то, что не уберег подарок. Но сильнее всего терзала пустота, поглощающая надежду на даже короткого сообщения от матери, не говоря уже о звонке. Интересно, знала ли она вообще о том, что он покинул город?       Наконец, Даня поднял голову, и взгляд, полный боли, страха и… отчаяния, подобно острому клинку, вонзился в Руслана, замораживая кровь в жилах. — Сколько не беги за тобой, а я все равно на уровень ниже буду. Только остаюсь должным, только еще больше теряюсь и создаю проблем. Не пошел бы я к родителям, не пришлось бы тебе все одному делать. — У меня ощущение, что мы ходим по замкнутому кругу. Причины разные, а суть та же. — Потому что ты хочешь поговорить о произошедшем, об иных проблемах, а мне легче поговорить о нас. Я больше не хочу рыться в своих проблемах. Они закончились и остались там, — Кашин вдруг перестал увиливать от неприятных тем, словно набрался смелости. Он поднял голову, встретившись взглядом с партнером. — Дай мне неделю привыкнуть к городу, дай мне другую неделю привыкнуть к университету и твоей работе, а еще одну дай на то, чтобы я привык к нашей семье. Я твердо решил, что мы переезжаем. Мы переехали. Но твое нетерпение… Руслан, дай время, а не дави. Не стоит ожидать, что я в одну секунду адаптируюсь. Но я сделаю это. Ладно? — Да, хорошо. — И что ты расстроился? — цокнул Даня, пытаясь разрядить обстановку. — Потому что мне сейчас придется идти, — прозвучал тихий, почти испуганный голос.       Поэтому утром шатен не успел ни выпить кофе, ни привести себя в порядок, ни даже толком осознать, что происходит, а лишь сидел рядом, осторожно касаясь исхудавшей руки Дани, убаюкивая его тихими словами, стремясь любой ценой отсрочить тот момент, когда придется покинуть квартиру, оставив партнера один на один не только с его кошмарами, но и с последствиями падения. И Даня, как обессиленный птенец, вновь провалился в беспокойный сон, убаюканный теплом, исходящим от Руслана, и его тихим обещанием вернуться.       В скомканный, лишенный привычности рабочий день, Руслан, как никогда, ощущал тяжесть ответственности, давившую на плечи. Артем обещал вернуться лишь через неделю, после завершения университетского модуля, а пока приходилось разбираться со всем в одиночку. Он только начинал осваиваться в офисе, что теперь по праву принадлежал ему. Это было не громадное, вылизанное до блеска здание из стекла, здесь все дышало простотой и скромностью, но в то же время — какой-то неуловимой теплотой. Первые этажи, благоухая ароматами свежей выпечки и крепкого кофе, занимали в аренду уютные кафешки и небольшие лавки, а второй и третий под компанию. Когда-то в этих кабинетах его отец строил свою империю, с малых лет прививая Руслану любовь к делу, мечтая, что сын продолжит его начинания. Но судьба распорядилась иначе.       Мария терпеливо и доходчиво объясняла, показывая и рассказывая. Она скрупулезно разбирала все нюансы, тонкости и детали, которые с первого раза не укладывались в голове, путаясь и наслаиваясь. В каждом кабинете, в каждом документе он ощущал отголоски присутствия отца, его незримую поддержку и веру в него. Вспоминалось, как в детстве отец брал его с собой в офис, сажал за огромный стол, позволял играть с канцелярскими принадлежностями, рассказывал о своих проектах и планах. — Это Ваш кабинет, — проговорила Мария, проворачивая ключ в замке. Скрипнув, дверь распахнулась, являя взору большое пространство. — Честно говоря, третьим этажом офиса пользовались нечасто. Здесь немного заброшено, поскольку большая часть сотрудников работала из главного офиса. Но теперь, когда это две разные компании, часть штаба придется перевести сюда. — Подлатаем, значит, — вздохнул Руслан, переступая порог вслед за девушкой. В воздухе витал запах старой бумаги и застоявшейся пыли. — Вы сможете взять на себя ответственность за визуальную составляющую и косметический ремонт? — Пожелания будут? — девушка, словно по щелчку, открыла блокнот, готовая фиксировать указания. Но в ответ получила лишь рассеянную улыбку. — Пожеланий никаких. Мне нужно срочно ехать… — он осекся, не решаясь продолжать фразу. — Вы мне давали список номеров сотрудников и их должностей? — Да, все верно, — подтвердила Мария, листая блокнот. — Что-то не так? — Там был номер ректора местного университета. Мне сегодня как никогда нужен с ним контакт. — Часть студентов этого университета проходят у нас практику, — Мария понимающе улыбнулась, словно зная, к чему клонит разговор. — Думаю, если что, он Вам не откажет. Тем более, Руслан Сергеевич, давайте будем честны, Ваша фамилия в этом городе имеет вес. Я понимаю, что Вас долго не было, но в этом плане здесь мало что изменилось. — Ярцев все такой же бесчувственный механизм, запрограммированный исключительно на работу? Ни капли человечности? — Вся их семья такая до сих пор, — тихо усмехнулась девушка, стараясь не переходить грань субординации, но не удержавшись от небольшого сарказма. — Если не секрет, то какая кошка пробежала между Вами и семейством Ярцевых? — Артем… Артем Викторович — сексист и социопат, который не понимает, что такое дети, — фыркнула она, но Руслан лишь сделал вид, что поверил, хоть и чувствовал, что за этими словами скрывается нечто большее. — Думаю, тогда мы можем завтра встретиться здесь с утра, чтобы обсудить детали ремонта? — Руслан вопросительно вскинул бровь. — Да, конечно, — Мария сделала пометку в блокноте. — Но в главный офис нам с Вами тоже нужно будет заехать, — она замолчала на секунду, получив в ответ кивок.       Руслан, поспешно попрощавшись с Марией, вырвался из душного офиса и, подгоняемый неукротимым порывом, бросился к машине. Запрыгнув за руль, он даже не успел перевести дух, как уже мчался по улицам города, торопясь домой. Домой… Это слово звучало еще непривычно. Квартира все еще ощущалась чужим, навязанным пространством. Как разительно она отличалась от их прежнего, тесного гнездышка, где каждый уголок хранил отпечаток их совместной жизни, где уют и тепло перекрывали любые недостатки.       Перед тем как зайти в квартиру, парень успел просидеть около получаса в машине, разбирая свои важные дела. Но стоило переступить порог, как сомнения отступили на второй план.       На кухне, в зыбком мареве сигаретного дыма, под гудящей вытяжкой, стоял Даня. И он улыбался. Просто курил, устремив взгляд в пустоту, и улыбался. И эта улыбка, робкая, словно пойманный лучик света, пробивающийся сквозь завесу туч, поразила Руслана в самое сердце. Такая непривычная, такая неуверенная. — Чего так рано? — Даня резко обернулся, словно его застали за чем-то запретным, дернувшись, словно это Руслан обычно ворчал из-за сигаретного дыма в квартире, а не наоборот. Он поспешно затушил окурок о край раковины. — А мне тоже можно будет курить в квартире? — Тушенцов шагнул ближе, осторожно приобнимая парня за плечи, стараясь не задеть повреждения, не причинить ему боли. — Как оклемаюсь, курить тут тоже не буду. И тебе не позволю. — Издеваешься? Тут же балкона нет. Где нам курить, на улицу каждый раз спускаться? — Придется, — сморщился Даня, заметив недовольное выражение лица, — Как первый полурабочий день? — Да, мне пока только показывали, где что находится, да знакомили с сотрудниками, — Руслан сделал шаг навстречу, сокращая расстояние между ними. — А еще, у меня теперь есть номер ректора. И знаешь что? Я позвонил ему, пока ехал домой. И еще, твои документы ждут в университете до конца недели. — Ты меня, что, пропихнул в универ? — тут же выпалил Кашин, резко отстраняясь от Руслана, который вновь нарушил личное пространство. — Никуда я тебя не пропихивал, даже не начинай. — А как это, по-твоему, называется? — прошептал Даня почти в самые губы. — Ты сам подал заявление, — карие глаза засверкали опасным огнем, — Тебе самому ответили, что есть возможность перевестись на бюджет. Где тут моя заслуга? Это всецело твоя победа. Я лишь позаботился о том, чтобы тебе, пока ты вынужден восстанавливаться, не пришлось мотаться в университет, оформляя документы. Не стоит благодарности. — Это все равно неправильно, — упрямо повторил парень. — Я должен был сам… — Еще секунда, и я всерьез начну тебя ненавидеть, — вздохнул Руслан, осторожно, но настойчиво заключая лицо партнера в свои ладони, — Давай договоримся раз и навсегда: с переездом в этот город у нас все меняется. — Что, например? — недовольно вскинул бровь Даня, готовясь к очередному спору. — Ты принимаешь мою любовь безоговорочно. Принимаешь мою помощь — моральную, финансовую, любую, какую я только могу тебе предложить. Ты перестаешь вариться в этом котле прошлого, мы вычеркиваем из памяти все обиды, все ссоры, все проблемы, что отравляли нашу жизнь. Мы оба принимаем этот новый город, его правила, его ритм. Мы начинаем все с чистого листа, как будто и не было ничего прежде. Понял? — А если не… получится? — Если не получится, — прошептал Тушенцов, усмехнувшись горькой усмешкой и склоняясь к губам, — то я лично притащу тебя в кабинет психотерапевта за шкирку, как котенка, и заставлю вывалить все свои проблемы. И знаешь что? Если я еще хоть раз в жизни увижу тебя в таком состоянии — сломленного, измученного, на грани срыва, — то скорую придется вызывать уже мне. Мне хватило одного раза, когда я вошел в квартиру и увидел, как ты без сознания бьешься в припадке, не приходя в себя от нервного истощения. Мне хватило взгляда на Колю, вносящего тебя в пятницу в квартиру чуть ли не на руках, всего избитого и сломленного. Мне достаточно было видеть, как ты засыпаешь в слезах с дрожью. Я знаю, что я — не причина твоей боли. Но я хочу, чтобы больше никогда, слышишь, никогда не было никаких причин для этого. Я хочу, чтобы ты увидел этот мир другими глазами. Я обещаю, я сделаю все, что в моих силах. Но и ты… помоги мне помочь тебе, ладно? Дай мне шанс доказать тебе, что ты достоин счастья. Пойми, Даня, это… невыносимо страшно для меня. Потому что я люблю тебя больше всего на свете и не могу, просто не могу смотреть, как все это уничтожает тебя изнутри. — Руслан, я обещаю, все наладится, — произнес парень, опуская взгляд, будто стыдясь слабости. — Просто дай мне время и запасись терпением, ладно? Даже если я сам перестану давать себе время. — А можно… хотя бы коснуться ненадолго? — прошептал Руслан, и в голосе его звучала робкая надежда. Даня, казалось, не сразу понял его, вскинув брови в немом вопросе. Но затем взгляд карих глаз скользнул по лицу партнера и замер на губах, и Даня увидел в глубине его глаз неутолимое желание, трепетную жажду прикосновения. И медленно, почти не заметно, он кивнул, давая согласие на некое таинство.       Тушенцов, боясь причинить боль, бережно обхватил ладонями лицо парня, стараясь не задеть поврежденное место. Осторожно приблизился и коснулся губ Дани с трепетной невесомостью. Просто прижался на мгновение, не решаясь углубить поцелуй, опасаясь нарушить хрупкое равновесие, установленное между ними после пережитых испытаний. Он просто касался, замирая, проверяя, позволит ли Даня эту близость, не отшатнется ли от него из-за боли. Затем, набравшись смелости, Руслан нежно поцеловал уголок его губ, туда, где кожа осталась неповрежденной. И, подняв глаза, полные вины за свою дерзость, шатен взглянул на Даню, пытаясь прочесть его мысли. Но тот молчал, в голубых глазах читалась усталость и какая-то невыразимая грусть, но не было ни отторжения, ни отвращения. — Я очень хочу тебя поцеловать, — признался Руслан, нервно поджав губы, — Как только твоя губа заживет, — пообещал он, стараясь придать голосу игривость, — я от тебя не отстану ни на шаг, минимум неделю. Прилипну, как банный лист, и буду целовать, целовать, целовать, — парень, как обычно, начал нести чепуху, лишь бы разбавить повисшую в воздухе гнетущую тишину и отогнать эту тоску, поселившуюся в голубых глазах.       И в ответ на неуклюжую тираду, лицо Дани озарила искренняя улыбка, и тихий, сдавленный смешок сорвался с его губ. Неожиданно Кашин шагнул вперед, крепко обнимая парня, прижимая его к себе обеими руками за лопатки. Затем, нежно провел ладонью по его темным волосам, ласково перебирая их пальцами, проходясь по затылку тем самым знакомым, успокаивающим жестом, который обычно сопровождал их поцелуи. — Дань, — тихо прошептал Тушенцов, утонув в объятиях. — Чего? — в том же приглушенном тоне отозвался Даня, слегка размыкая объятия, но не отпуская его совсем. — Ты же помнишь, что рассказывал мне… что если даешь обещания, то всегда их выполняешь? — шатен затаил дыхание, ожидая ответа. — Мне что-то тебе пообещать? — устало, но с теплой усмешкой спросил Кашин, ожидая услышать какую-нибудь глупость, способную разрядить обстановку. — Уже пообещал, — вдруг отстранился Руслан, смотря прямо в голубые глаза, — Ты пообещал, что скоро будешь счастлив. — Руслан, это не… — Обещание, Данечка, обещание, — с нажимом повторил шатен. — Не называй меня так, — фыркнул Кашин, чувствуя, как к щекам приливает кровь. — Обещание, лис, обещание, — промурлыкал Руслан, одаривая его своей фирменной, лукавой улыбкой.