Город без окон

Глава 45

«Проступки со сроком годности»

      Бессонная ночь тянулась мучительно долго. Даня вновь и вновь подходил к окну, высматривая в предрассветной мгле хоть какой-то знакомый силуэт, хоть тень надежды на возвращение Руслана. Но двор оставался безмолвным и пустым, лишь редкие машины рассекали тишину. Алкоголь давно покинул его кровь, оставив лишь неприятную сухость во рту и неутолимую жажду. Жажду увидеть Руслана, услышать его голос, вымолить прощение. Телефон разрывался от бесчисленных звонков, пока бесчувственный голос автоответчика не сообщил, что абонент недоступен. Либо Даня своими назойливыми попытками разрядил телефон Руслана в ноль, либо тот сам, не выдержав, выключил его под утро.       Проблема усугублялась тем, что Даня понятия не имел, куда мог уйти парень. Если бы они были в родном городе, то тот наверняка направился бы к Коле или Давиду, чтобы излить душу, или просто бродил бы по знакомым улицам, пытаясь унять душевную боль. Но это чужой город, тут даже за несколько часов пешком невозможно обойти все уголки, а шансы случайно встретить Руслана ничтожно малы. И все же теплилась слабая надежда, что шатен вернется, ведь ключи от машины так и остались лежать на столе. Даня буквально сходил с ума от тревоги и неизвестности, не зная, что предпринять, куда бежать, где искать. Но от перенапряжения и стресса, от давно забытого, но такого знакомого чувства нервозности, организм, сломленный бессонницей, с первыми лучами солнца сдался, и Даня, несмотря на дрожь, провалился в беспокойный, прерывистый сон.       За полтора года Даня познал любовь во всех ее многогранных проявлениях, и это знание выходило далеко за рамки романтических клише. В начале отношений он, конечно, успел и постыдиться, и посмущаться, влюбленно хлопая ресницами и заливаясь краской от любого комплимента. Он даже успел передушить Руслана своим занудством, навязывая свои правила и перестраивая его привычный быт. А еще им пришлось пережить непростой период, когда интимная близость отошла на далекий план, уступив место бесконечным спорам, ссорам и взаимной усталости. Они оба, словно слепые котята, тыкались друг в друга, пытаясь нащупать точки соприкосновения, найти решения навалившихся проблем. Да, все те испытания, которые пары обычно проходят в первые пять лет совместной жизни, они умудрились пережить за полтора года. Возможно, виной тому было стремительное развитие их отношений, начавшихся с простого соседства в одной квартире, а затем молниеносно переросших в бурный роман.       Но сейчас было важно не это, а то, как хорошо стало им обоим в этих отношениях. Руслан больше не боялся, не опасался «задушить» Даню своей любовью, а Даня, в свою очередь, наконец-то научился принимать его заботу, переживания и отвечать взаимностью, любить еще сильнее, еще глубже. Нет, романтики он так и не научился делать, это по-прежнему оставалось сильной стороной Руслана. Дане скорее было важно выражать свои чувства поступками: приготовить вкусный ужин, убраться в квартире, внимательно выслушать, поддержать в трудную минуту. За сюрпризы и прочие романтические жесты по-прежнему отвечал шатен, но ему это доставляло искреннюю радость. Ему нравилось дарить, а не получать. Только вот этим глупым признанием о прочитанном дневнике Даня, кажется, разрушил всю эту тщательно выстроенную и выстраданную идиллию.       Рыжеволосый проснулся, как от удара в грудь, судорожно хватая воздух ртом, задыхаясь. Сердце бешено колотилось в груди, отзываясь болезненными толчками. В панике он схватил телефон, но экран оставался безмолвным, не отображая ни единого уведомления, ни одного пропущенного звонка. С отчаянной надеждой он быстро разблокировал его и вновь набрал номер Руслана. Гудки пошли, тягучие и мучительные, словно отсчитывающие секунды до неминуемой катастрофы, но внезапно вызов был сброшен. Тошнота подступила к горлу, обжигая горьким привкусом безысходности. Даня, шатаясь, поднялся с постели и подошел к окну, сквозь которое нагло и бесцеремонно пробивались яркие лучи утреннего солнца.       Телефон в руке вдруг ожил, яростно завибрировав несколько раз. Даня тут же развернул его, дрожащими пальцами разблокировав экран.

«Дань, помнишь, как ты всегда захлопывал дверь у меня перед носом, когда тебе нужно было побыть одному? Что ж, теперь ты получил то, что хотел. А теперь пойми, каково это, когда эта свобода оборачивается против тебя»

«Меня тошнит от фальши, от того, что сейчас произошло.

И нет, это не месть. Просто пойми, что я не могу притвориться, что все в порядке. Это не месть за все те разы, когда ты дистанцировался. И это не попытка преподать тебе какой-то болезненный урок, заставить тебя прочувствовать мою боль.

Пожалуйста, не звони.

Дай мне хоть немного времени, чтобы разобраться в себе и понять, что нам делать дальше»

«Прости, я лишнего написал в тех сообщениях.

Просто чтобы ты там себе сейчас не надумал, помни одну вещь: я люблю тебя.

Ничуть не меньше, чем прежде. Любил и буду любить, несмотря ни на что. Я просто сейчас безумно зол, поэтому и ушел, чтобы побыть одному, успокоиться, иначе я наговорю тебе сейчас кучу гадостей, нанесу тебе раны, которые потом долго не заживут, и сделаю только хуже нам обоим. А я же клялся себе, что сделаю твою жизнь лучше»

«Прости, я не должен уходить и не брать трубки, но не могу иначе»

      Даня перечитывал сообщения снова и снова, ища между строк тайный шифр, надеясь найти хоть слабую искру надежды, что еще не все потеряно. Но жестокая реальность оставалась неизменной: ждать Руслана сейчас — бессмысленно. Сознание взорвалось каскадом вопросов, жаждущих немедленных ответов: где он провел эту ночь? Что скрывается за этим «что нам делать дальше»? Неужели Руслан действительно сомневается в их будущем?       Сердце разрывалось от отчаяния, и Дане до безумия захотелось завыть в голос. Неужели эта правда, которую он так долго скрывал в своей душе, не только не принесла облегчения, но и, напротив, разрушила их мир, сделала им обоим только хуже? Неужели иногда ложь действительно во благо, способна уберечь от неминуемой боли? Неужели иногда правда и вовсе не нужна, а ее откровение — лишь бессмысленная жестокость?       Парень сдавленно выдохнул, чувствуя резкую, пронзительную боль в животе, словно кто-то со всей силы ударил его коленом под дых. Он инстинктивно облокотился о стену, чуть согнувшись, пытаясь унять тошнотворную слабость, затопившую все тело. Паника накатывала волнами, захлестывая разум, а последние строчки сообщения о любви, вопреки ожиданиям, не приносили ни малейшего утешения. Ведь люди расстаются, даже любя друг друга безумно, так чем же они особенные, чем они отличаются от всех остальных?       Даня понимал, что он виноват, совершил непоправимую ошибку, жестко просчитался не только с тем, что рассказал правду, но и с тем, что вообще позволил себе прикоснуться к личному пространству и открыть дневник. Сейчас, оглядываясь назад, он бы, скорее всего, не совершил этого, нашел бы другой выход, другой способ справиться со своими страхами. Но самое обидное было то, что Даня совершенно не понимал, чего ему теперь ждать, какой шаг предпримет Руслан. Наматывать круги по квартире, как загнанный зверь, или названивать ему без конца было глупо и бесполезно. А состояние организма вновь скатилось в стрессовое, патовое, близкое к истерике. Правда, до нервного тика и припадка, к счастью, дело не дошло, и за это парень, с горькой иронией, мысленно поблагодарил то ли Бога, то ли свой измученный организм.       Слезы подступали к горлу, обжигая его горьким комом, рвались наружу, но Даня, собрав всю свою волю в кулак, отчаянно сдерживался, не давая им волю. Телефон бесконечно пролистывал ленту сообщений, напоминая о случившемся. День тянулся мучительно долго, превратившись в нескончаемую пытку. Время от времени он проваливался в тревожную, прерывистую дремоту, а затем резко просыпался, с отчаянной надеждой вглядываясь в темноту, надеясь увидеть Руслана на пороге. Но в квартире по-прежнему царила угнетающая тишина, лишь пустота давила на плечи своим безмолвием.       К ночи Даня начал ненавидеть эту квартиру. Неуютную, чужую, не его дом. Теперь она казалась ему клеткой, тюрьмой, стены которой были пропитаны муками совести, отчаянием и невыносимой болью. Все это захлестывало его с головой, лишая кислорода, заставляя задыхаться, но он был вынужден оставаться здесь, в этом месте. Звонить кому-то из друзей, чтобы выплакаться в жилетку, Даня не стал. Признаться еще и им в том, что он тайком залез в чужой дневник, было бы уже полным перебором, окончательно выставило бы его в самом неприглядном свете. Слезы вновь и вновь подступали к горлу, обжигая слизистую носа, вызывая удушающий спазм, но так и не вырывались наружу, оставаясь лишь болезненным грузом в груди.       Эта ночь не принесла ни облегчения, ни покоя, лишь усилила щемящую тоску, поселившуюся где-то глубоко под ребрами, и обострила мучительное чувство неизвестности. Кашин бродил по квартире, не находя себе места, не зная, чем себя занять. В голове непрестанно пульсировал один и тот же вопрос: где сейчас Руслан? Лишь это терзание разрывало сердце на части, не давая покоя.       В течение дня он так и не смог заставить себя съесть хоть кусочек. От одного взгляда на еду к горлу подступала тошнота, и он лишь отворачивался, чувствуя, как желудок болезненно сводит от голода. Но сейчас это казалось настолько несущественным, настолько далеким от его настоящих переживаний. Руки мелко дрожали, предательски выдавая его нервное напряжение. Даня тщетно пытался унять эту дрожь, сжимая их в кулаки до побелевших костяшек. На душе висело тяжелое, свинцовое бремя вины и страха, словно его подвесили над бездонной пропастью, заставляя балансировать на самом краю, готового сорваться в любой момент. Он чувствовал себя совершенно беспомощным и потерянным, не зная, как заполнить эту пустоту, образовавшуюся в его жизни.       Интернет раздражал своим бессмысленным мельканием, музыка казалась фальшивой и неискренней, а чтение не приносило никакого облегчения, не отвлекало от навязчивых мыслей. В итоге он просто опустился в кровать, уставившись в одну точку, позволяя тоске поглотить себя целиком, и ждал… Ждал, сам не зная чего.       И все же, под утро, измученный организм, сломленный бессонницей и тревогой, взял свое, и Даня провалился в прерывистый сон, сотканный из обрывков кошмаров и полубредовых видений. Во сне он то резко вздрагивал, то просыпался в холодном поту с бешено колотящимся сердцем, то судорожно сжимал в объятиях скомканное одеяло, нежно прижимаясь к нему щекой, словно к родному, любимому телу, которого, увы, так и не оказалось рядом. Он слишком привык за эти полтора года к его теплу, к его близости. Слишком сильно хотел бы, чтобы сейчас шатен, как и каждое утро, нежно обнял его со спины, прижал к себе, оберегая от всех невзгод. И неважно, целовал бы он его в шею, шептал ли что-то ласковое на ухо, просто тискал бы в своих объятиях или же, уставший после тяжелого дня, засыпал бы, уткнувшись носом в его спину, но все равно прижавшись как можно ближе. Ему до боли не хватало его рук, его прикосновений, его тепла. Но самое страшное, самое мучительное, что возникло в сознании — это внезапное предчувствие того, что больше никогда в жизни он не почувствует этих объятий, не ощутит его нежного прикосновения во сне. И тогда охватил ужас. Может быть, не стоит ждать до следующей ночи, надеяться на чудо, а нужно начинать привыкать к этой пустоте, к этому одиночеству прямо сейчас, пока еще не слишком поздно?       Утренний понедельничный будильник прозвучал сегодня не просто раздражающе, а вызывающе. Желание разбить телефон о стену вместе с этим мерзким трезвоном, а затем вновь провалиться в спасительный сон нарастало с каждой секундой, грозя перерасти в неконтролируемую ярость. Вставать в университет больше не было никакого смысла: учиться, когда душа разрывается от боли, казалось невозможным. Завтракать тоже — аппетит пропал напрочь. Обладать телефоном, который молчит, не принося никаких вестей от Руслана, тем более. Даня, конечно, понимал, что сейчас сам сгущает краски, утрирует ситуацию, что они не расстались, даже не взяли паузу в отношениях. Это всего лишь банальная ссора, пусть и выходящая за рамки привычного. Но жизнь на одних ссорах не заканчивается, она продолжается, независимо от его желаний и переживаний. А потому, собрав остатки воли в кулак, он заставил себя подняться с постели, сделать крепкий чай, чтобы хоть как-то успокоить желудок, который уже начал бунтовать от голода.       Наверное, стоило быть благодарным еще и за то, что сегодня в расписании всего три пары, а значит, он закончит к обеду и сможет вернуться в свою тюремную камеру — в пустую квартиру, где его никто не ждет.       К началу второй пары Даня почувствовал, как трескается его мир. Нервное напряжение звенело в ушах назойливым роем, не давая сосредоточиться. Желудок, оскорбленный двухдневной голодовкой и скудным утешением в виде чашки чая, протестовал, скручиваясь в болезненный узел. Бессонница и серые, гнетущие мысли довершали картину. Руслан лишь на мгновения мелькал в сети и снова растворялся в виртуальной бездне. Что он делает? Кому пишет? Где он вообще сейчас находится? Даня, стиснув зубы и храня мучительное обет молчания, пытался сдержать рвущуюся наружу лавину вопросов, не желая перетягивать на себя одеяло, давая Руслану время остыть, обдумать все в тишине.       Стеклянные стены, бездушные стальные конструкции, залитые светом коридоры — все это создавало атмосферу стерильной эффективности, которая сейчас давила на Даню с невыносимой тяжестью, словно он очутился в самой настоящей психиатрической лечебнице. Аудитория по анатомии, с рядами отполированных парт, белыми стенами, красочными, но оттого не менее жуткими плакатами с изображением внутренностей человеческого тела и вездесущим запахом формалина, пропитавшим, казалось, саму материю времени.       Кашин забился в самый дальний угол аудитории, в последний ряд, пытаясь спрятаться от всего мира. Он натянул рукава халата, скрывая лицо в тени, и закрыл его руками, согнутыми в локтях. Пытался дышать ровно и глубоко, но тщетно. Сердце бешено колотилось в груди, а в голове роились тревожные мысли, безжалостно терзая его и выклевывая остатки надежды.       Привычный смех, беззаботность, всегда отличавшие Даню здесь, сегодня исчезли бесследно, оставив после себя потерянность, которую тут же заметили немногочисленные приятели. Пара дежурных вопросов — и вот Даня уже готов был биться головой о стену, лишь бы прекратить это мучение, избавиться от их сочувствующих взглядов. Он лишь закусил губу до крови, выдавив из себя невнятное бормотание о ссоре с семьей, о том, что сегодня совершенно не в настроении общаться.       Кое-как высидев и третью пару, парень первым вылетел из университета, оказавшись во дворе. Сверкающий фасад современного здания отражал яркое солнце, не принося никакого тепла, лишь слепя глаза и заставляя бежать прочь, в сторону дома. Только вот между университетом и домом возвышался офис Руслана, место, куда обычно парень забегал после занятий. Теперь же он не знал, имеет ли он право даже приближаться к этому месту. Решив не искушать судьбу, не провоцировать дальнейшее развитие событий, Даня в каком-то полубредовом состоянии поплелся домой, механически поднялся на лифте и приблизился ко входной двери своего добровольного заточения. Знаний в университете сегодня было получено ровно ноль, и смысла идти туда, по правде говоря, не было никакого. Хотя, возможно, это хоть немного отвлекло его от самопоедания и не позволило мрачным мыслям сожрать себя полностью.       Но у порога стояли знакомые кроссовки, которые Даня безошибочно узнал бы из тысячи. Сердце бешено заколотилось в груди, он замер на мгновение, не решаясь сделать шаг. И тут же на кухне показался родной силуэт.        Руслан стоял, опершись о столешницу, выглядел еще более потерянным и никакущим, чем Даня себя чувствовал все эти дни. Под глазами залегли глубокие тени, а взгляд был каким-то потухшим, лишенным привычного огонька. Но он смотрел прямо в голубые глаза и молчал, опустив руки перед собой, сложив пальцы в нервный замок. — Ты где был? — выпалил Кашин, врываясь в кухню, как ураган, сметая все на своем пути, забыв про все приличия, про всякую осторожность, он разувался на ходу, сбрасывая кроссовки с ноги на ногу, не расшнуровывая их. Но вдруг краем глаза заметил, как в спальне перерыты вещи, — Ты вещи собираешь? — голос дрогнул, а сердце сжалось от невыносимой боли.       Остановившись напротив Руслана, на расстоянии вытянутой руки, он не посмел подойти ближе. Его переполняли противоречивые чувства: хотелось и ударить его со всей силы за причиненную боль, и одновременно заключить в объятия, прижать к себе, не отпуская ни на секунду. Хотелось высказать ему все, что накопилось в душе, вылить на него всю свою обиду и злость, и в то же время просто расплакаться у него на плече, извиняясь за ошибку. — Ответь мне, где ты был? — уже тише добавил рыжеволосый, вкладывая в этот вопрос всю свою боль и отчаяние. — У мамы был, — надломленным голосом ответил Руслан. — Зачем? — Злился, — шатен устало пожал плечами, опуская взгляд себе под ноги. — Мы поговорим? — Даня почувствовал, как его начинает трясти от переизбытка нахлынувших противоречивых эмоций. Он боялся того, что может услышать, боялся правды, которая могла разрушить все, что у них было, — Ты вещи собирал? Мне съехать? — его голос прозвучал почти умоляюще. — Не знаю, — прошептал Руслан одними губами, потерявшись в лабиринте собственных мыслей.       Они оба замолчали на долгих пару секунд, которые показались Дане невыносимой вечностью, наполненной страхом и тревогой. Наконец, Руслан нарушил тишину, выдохнув вместе с ней всю свою боль и злость: — Я не злюсь на тебя… уже не злюсь. Через час после твоего признания меня отпустило.       Даня удивленно вскинул брови, немым вопросом спрашивая, к чему тогда было все это — уход, молчание, мучительное ожидание, все это представление? Но карие глаза поднялись на него, и Даня с ужасом увидел в них что-то отстраненное, чужое, совершенно незнакомое, — холодную пустоту. — Я не собирал вещи, просто психанул, что тебя дома нет, — отстраненно произнес шатен, — А позавчера я хотел… В тот момент я чуть не выпалил фразу, что нам нужно расстаться, — он говорил об этом так, словно это было чем-то совершенно обыденным, — Просто чтобы ответить болью на боль, чтобы тебе было так же плохо, как и мне, чтобы ты почувствовал то же самое, что чувствовал я. Потом я отошел в ванную, чтобы ополоснуть лицо, умыться и прийти в себя, чтобы успокоить свои чувства. На эмоциях я хотел высказать тебе все оскорбления, которые только знаю, вылить на тебя всю грязь, которая накопилась у меня в душе, потому что, будем честны, ты действительно перешел все границы, нарушил мое личное пространство, предал мое доверие, — его голос стал жестче, в нем прозвучали нотки обиды и разочарования. — А потом, пока я ушел, чтобы немного развеяться, я сбрасывал твои звонки, чтобы ты понял, каково это — когда тебя игнорируют, когда тебя отталкивают. А потом… Потом я хотел просто исчезнуть из твоей жизни, чтобы ты винил себя до конца своих дней, чтобы ты мучился от угрызений совести, чтобы ты никогда не смог меня забыть. Такой уж я отвратительный партнер, — Руслан говорил это с горькой усмешкой, признаваясь в своих самых постыдных мыслях. — Но ты не сделал ничего из этого, — тихо протянул рыжеволосый, хотя и слушать всю эту исповедь было невероятно тяжело и неприятно, он понимал, что заслужил это. Он действительно был виновен. — Но я думал об этом. Я действительно думал о том, как сделать тебе больно в ответ, как отомстить за твою ложь. — Всего час? — хмыкнул Даня, приправляя речь лютой иронией, — За целый час ты и убить меня в мыслях успел? Да, ты ужасный человек, — он усмехнулся, но в его глазах не было ни капли веселья. — Да, мне хватило этого часа, чтобы возненавидеть тебя, а потом пожалеть себя, — Руслан говорил отстраненно, словно описывал события, произошедшие с кем-то другим, не проявляя никаких эмоций, будто это был его последний и самый незначительный разговор в жизни, — Но знаешь, в чем главная проблема? Я простил тебя уже через час. Все: и то, что ты взял мой личный дневник, и то, что ты его прочитал, и то, что ты полтора года слушал мои истории и делал вид, будто слышишь их впервые. Ты врал мне, выставлял меня идиотом, растоптал все границы между нами. И я простил тебе все это уже через час! Это уже какая-то больная зависимость, потому что в тот час я осознал ужасную вещь: я бы простил тебе даже предательство. Дань, я бы простил тебе все, что угодно, хоть с грязью меня смешай, избей и оставь умирать в подворотне, — в голосе прозвучало отчаяние, словно парень не понимал, что с ним происходит, — Разве это нормально? — Я понимаю, — прошептал рыжеволосый, и вот, наконец, спустя эти мучительные два дня, в его голубых глазах дрогнула влага. Он судорожно закусил губу, терзая потрескавшуюся кожу до крови, в самоистязании ища искупление своей вины, — Я сам виноват. Если ты хочешь расстаться, наверное, так будет правильно. — Чего? — резко, даже грубо, выкрикнул парень, нахмурив брови.       И в этот момент на кухню вернулся настоящий Руслан. Не та бледная тень, что пугала Даню своей отстраненностью, а живой, пылающий эмоциями человек, чья неистовая энергия заполняла собой все пространство. — Руслан, ты хочешь расстаться? — в глазах дрожали слезы, готовые хлынуть бурным потоком, но он стискивал кулаки, высоко поднимал подбородок, отчаянно пытаясь сдержать этот натиск. — Зачем? — Руслан резко, совсем не нежно, как обычно, сжал его лицо ладонями, скорее отчаянно, — Это ты сейчас пытаешься меня бросить? Зачем мне бросать человека, которого я люблю, и который, я знаю, любит меня в ответ? — То есть мы не расстаемся? — Нет, — отрезал Руслан, начиная медленно, осторожно поглаживать щеки Дани, по которым предательски скатилась первая слезинка. — Некоторые люди могут любить друг друга, но все равно расстаться, понимаешь? Взять хотя бы Илью. — Это был его выбор, его решение, а я за наши отношения с тобой до последнего по головам лезть готов, и себя ломать, и весь мир вокруг, если потребуется. — Но ты же сам сказал, что не считаешь это нормальным, что это какая-то болезненная зависимость. Если тебе плохо со мной, то нужно это как-то решить, разве нет? Нельзя же так жить, постоянно мучая друг друга. — Я увидел тебя сейчас на кухне и вспомнил, что ты говорил. Что, видимо, у нас какие-то психотравмы друг на друга наложились, создавая странный симбиоз, делая наши отношения здоровыми только для нас двоих, делая так, что нам обоим хорошо, хоть и немного по-ненормальному, — хмыкнул парень, чуть наклоняя голову Дани в своих ладонях. — Прекрати слезы лить, а то я сейчас тоже начну. — Я не говорил ничего про какие-то психотравмы, — попытался слабо улыбнуться Кашин, который за эти дни уже успел нарисовать в своем воображении самые мрачные картины, вплоть до полного и окончательного расставания. — Неважно, суть была та же. Мы друг другу подходим, а значит, я просто буду надеяться на тебя, доверю тебе свое сердце. Хочешь разбивай его на мелкие кусочки, хочешь бережно храни, — голос немного дрогнул, выдавая волнение, — Мне с тобой хорошо, но, пожалуйста, больше так не делай. Если чувствуешь, что где-то виноват, говори сразу. А обижаться, к слову, я все еще обижаюсь, — признался шатен, слегка нахмурив брови. — Прости меня, — Даня тут же вжался в объятия со всей силой, сминая ткань кофты партера в своих дрожащих пальцах, — Прости, пожалуйста, прости. — Прекрати нервничать, — Руслан прижался сам ближе, кладя голову на плечо парня, — Я больше не уйду так. Прости, просто злился.       Кашин жадно вдыхал родной, такой знакомый запах, чувствуя, как мелкая дрожь все еще пробегает по телу. Он слишком хорошо изучил Руслана за эти полтора года, чтобы не понимать, насколько все было серьезно. И сейчас ему было плевать на все умные книжки и слова о созависимости, особенно если она никому не причиняет вреда. Но мысль о том, что Руслан мог уйти сегодня, бросить его одного, парализовала. Кашин бы точно сорвался с катушек, сбежал бы из города, да что там — морально разбился бы на тысячу осколков, не оставив себе ни единого шанса на спасение. Ведь у них у обоих, по сути, не было никого ближе друг друга. Они были друг для друга всем: и семьей, которую они сами выбрали, и лучшими друзьями, готовыми поддержать в любой ситуации, и, конечно же, любовниками.       Потеря чего-то одного из этого была бы невыносимой, а у них, если потерять одного, то рушится абсолютно все: и семья, и дружба, и любовь всей жизни. — Будем честны и чисты друг перед другом? — Дань… — Руслан вдруг отпрянул от объятий, — Есть кое-что, что я не могу рассказать тебе детально. — Опять? — с горькой усмешкой хмыкнул Кашин, — Может быть, если бы ты рассказывал мне обо всем, а не пытался оберегать от любого негатива, то у нас и не было бы таких ссор? — он произнес это с явной, хоть и сдержанной, обидой. — Я собираю компромат на Артема, — признался шатен, поджав губы и избегая взгляда. — Вместе с Колей. Но я не хочу, чтобы ты участвовал в этом, даже знал об этом, потому что я безумно переживаю за тебя и не хочу, чтобы ты был как-то замешан в этом деле. — Мне есть из-за чего волноваться? — настороженно спросил Даня, чувствуя, как внутри нарастает тревога. — Нет, абсолютно нет. Я хочу иметь это просто как страховку, как компромат на черный день, если Ярцев решит перейти черту. — Есть еще что-то, что ты скрываешь от меня? — Вроде нет, — Руслан снова с облегчением облокотился о столешницу, — Может… Может быть, есть кое-что еще. — Просто говори уже, — не выдержал Даня, начиная закипать от злости и беспокойства. Он внимательно смотрел на парня, видя, как тот мучается, понимая, что тот хочет что-то сказать, но боится, не знает, как подобрать слова. — Дань, только, пожалуйста, не злись, — почти прошептал Тушенцов, и Даня лишь горько усмехнулся на эту избитую фразу. А потом он заметил, как Руслан замешкался, нервно выдыхая, переминая пальцы между собой, и понял, что дело действительно серьезное. — Ну, в общем… Мама спрашивает, когда ты к ней придешь. — Ты серьезно? Ты не это хотел сказать. — Может, лучше пройдемся, покурим? — Руслан, ты что-то натворил за эти сутки?       И в ответ был лишь краткий, виноватый кивок.