Город без окон

Глава 46

«Музыкальная школа»

      Руслан получил в руки дневник после первого визита к детскому психологу. Поначалу страницы оставались девственно чистыми — писать было попросту не о чем. В новый коллектив он влился не сразу, долго оставаясь чужаком, и лишь спустя время робко начал обживаться. Но помощь тому была не психолога или дневника, а его яркий характер. Настоящая потребность излить душу на бумаге возникла тогда, когда юношеское сердце обожгло первым, к сожалению, токсичным пламенем любви.       Однажды, осмелев, Руслан предложил маме взглянуть на рисунок, небрежно набросанный на полях дневника. Разговор вышел серьезным, откровенным. Мать говорила о личных границах, о важности сохранения сокровенного, о том, что не все чувства и мысли стоит выставлять на всеобщее обозрение. Она посоветовала ему хранить дневник в укромном месте и заполнять его честно, прежде всего перед самим собой, не боясь быть откровенным.       Руслан и заполнял честно. По крайней мере, ему так казалось в тот момент. О собственных ошибках и недостатках в бурный подростковый период он предпочитал не задумываться, зато чужие промахи и недостатки подмечал мгновенно. Лишь с годами пришло горькое осознание: жертву он только искусно изображал, на самом же деле был до мозга костей манипулятором и импульсивной истеричкой. Убийственное комбо, усугублялось тем, что Руслан в каждой ссоре с каким-то мазохистским остервенением доводил себя до нервного истощения, до полного изнеможения.       И как бы они ни ругались с Артемом, какие бы обидные слова и колкости ни бросали друг другу в пылу ссоры, видеть, как Руслан задыхается в слезах, было для Артема невыносимой пыткой. На пике эмоций шатен мог и ударить, и забиться в угол, доводя себя до бреда, вызывая лихорадку. Сколько же нужно было рыдать, чтобы температура поднялась до критической отметки? Пару лет назад Руслан с легкостью мог это продемонстрировать. И вся трагикомичность ситуации заключалась в абсурдных причинах его обид. Артем не взял трубку с первого раза — немедленная ссора, даже если тот был на учебе или уже давно спал. Артем захотел провести вечер с друзьями впервые за месяц — немедленная истерика о том, что больше не любят. В воспаленном сознании Руслана не существовало четкого разделения на «я» и «ты», на личные интересы, на друзей, на семьи. Все должно было быть единым, неделимым, подвластным его тотальному контролю.       Но это было давно, в бурные воды юности, когда наивно казалось, что весь мир лежит у твоих ног, а на самом деле ты лишь беспомощно барахтался в собственных иллюзиях. Дневник бережно впитывал его горькие слезы, а годы текли своим чередом. Резкая сепарация от родителей, отчаянный побег в другой город заставили холеные руки узнать вкус тяжелого труда, научиться готовить, считать каждую копейку, чтобы хватило на арендную плату за комнатушку, повзрослеть в одночасье. Обрыв болезненных, изживших себя отношений оставил соленый след на щеках, но исцеляющая терапия у хорошего специалиста и обретение настоящих, близких друзей перевернули все с ног на голову, подарив ему новую жизнь. Вопреки своей категоричности и избалованности, Руслану удалось не стать заложником собственных травм и вырваться из порочного круга, который затягивал его все глубже.       А дневник постепенно утратил свою первоначальную необходимость, уступив место любимому человеку, который заставлял его не плакать и выворачивать душу наизнанку, а улыбаться и заново влюбляться в жизнь, в себя, в него. С каждой его улыбкой, с каждым нежным прикосновением, с каждым теплым взглядом Руслан все отчетливее понимал, что нашел то, что искал всю свою жизнь: долгожданное спокойствие, всепоглощающую любовь и искренность. И больше не было нужды прятаться от реальности за исписанными страницами дневника, потому что теперь у него был тот, кто видел его настоящего, со всеми шрамами и трещинами, со всеми достоинствами и недостатками, и любил его именно за это.       Но сердце предательски дрогнуло, пропустило удар, когда тот самый любимый человек, единственный по-настоящему близкий среди миллиардов незнакомцев, тот, кто сам всегда так тщательно воздвигал неприступные стены вокруг своей души, вдруг признался, что прочел его дневник. И не просто прочел, а сделал это больше года назад, все это время хранил молчание, тщательно скрывая этот факт. В груди Руслана поднялась бурная волна непонимания, смешанная с обжигающим раздражением и, что самое болезненное, с острым уколом предательства. Почему он не сказал раньше? Почему позволил этому молчанию укорениться между ними? Что он теперь думает? Все эти мучительные вопросы вихрем пронеслись в голове, заставляя чувствовать себя одновременно беззащитным, уязвимым и жестоко преданным.       Гнев вспыхнул мгновенно, обжигая изнутри раскаленным пламенем. Разочарование затопило сознание мутной, грязной волной. Обида сжала сердце в ледяной кулак, лишая возможности дышать. Не говоря ни слова, ослепленный яростью, Руслан вылетел из квартиры, с силой захлопнув за собой дверь. Он брел по ночному городу, как неприкаянный, отчаянно пытаясь сбежать от этой невыносимой боли, от этого горького предательства, от навязчивых мыслей о любви, которая вдруг обернулась своей темной стороной. Ярость кипела в крови, застилая разум пеленой гнева, хотелось кричать во все горло, рвать и метать, крушить все вокруг. Но стоило лишь присесть на обшарпанную скамейку, всего в паре домов от их гнездышка, затянуться сигаретой дрожащей рукой, как пелена ярости начала постепенно рассеиваться, обнажая истинную картину происходящего.       И в этот самый момент на него обрушилась еще одна жестокая, но безусловно важная истина, от которой нельзя было отмахнуться: Даня — единственное, что по-настоящему дорого ему в этой жизни, то, чем он дорожит больше всего на свете. Даня любит его всем сердцем, и он, в свою очередь, отвечает ему взаимностью, любит не меньше, а, может быть, даже сильнее. Да, он совершил непростительную ошибку, заглянув в его личное прошлое, но разве это должно перечеркнуть все то хорошее, светлое и прекрасное, что есть между ними? Разве один, пусть и очень болезненный, проступок может затмить их общее, счастливое будущее?       Прощение пришло неожиданно быстро, как только Руслан осознал, что глупая злоба просто не стоит того, чтобы разрушать их хрупкий мир. Он даже удивился своей неожиданной зрелости, своей способности усмирять бушующие эмоции, контролировать свои импульсы. Но вместе с удивлением в душу закрался и страх, от которого стало не по себе. В голове внезапно созрело четкое, пугающее понимание: Дане он простит абсолютно все.       Простит любые ошибки, любые проступки, потому что твердо верит, что он никогда не предаст его, не обидит намеренно. Руслан попытался представить себе, как Даня изменяет ему или поднимает на него руку, но не смог. Несмотря на свое богатое воображение и склонность к драматизации, он просто не мог себе представить этого. Нечаянно задеть, случайно причинить физическую боль — возможно, это могло произойти с каждым, но сознательно, намеренно? Никогда.       Насколько же сильно он его любил, если даже сама мысль о возможности предательства со стороны Дани казалась ему немыслимой? И этот парализующий страх, порожденный силой его любви, оглушал. Не только Кашин менялся в этих отношениях, но и он сам. Руслан учился доверять, жить в стабильности и жертвовать собственным бунтарством, своей независимостью ради сохранения их союза. И это было одновременно пугающе и безумно прекрасно.       Хотелось вернуться к Дане и сразу же, без промедления, извиниться перед ним. Извиниться за свою вспыльчивость, за свой глупый побег, за тот хаос, который он невольно внес в их жизнь. И вот парень снова поймал себя на странной мысли, что виноват, по сути, Даня, но извиняться почему-то до безумия хочется именно ему. Этот странный, необъяснимый парадокс напоминал какую-то болезненную зависимость, опасную игру, где правила постоянно меняются, а победителя, как такового, просто не существует.       Но это была отнюдь не зависимость. Руслан отчетливо понимал, что если когда-нибудь, в далеком будущем, Даня искренне захочет уйти, захочет начать новую жизнь, он без колебаний его отпустит. Сожмет сердце в кулак, проглотит горькие слезы обиды, но отпустит, не станет удерживать. Потому что настоящая, зрелая любовь — это не клетка, а абсолютная свобода выбора, священное право каждого человека быть счастливым, даже если это счастье находится не с тобой. Тогда что же все-таки творилось в его измученной голове? Не болезненная зависимость, а глубокая, всепоглощающая любовь, прошедшая сквозь прошлые ошибки, страхи и разочарования. Любовь, которая учит прощать, безусловно доверять, принимать чужие недостатки и, если потребуется, отпускать, не держать силой. Любовь, которая делает сильнее, но, в то же время, безгранично уязвимее. Любовь, которая меняет до неузнаваемости, заставляя переосмысливать все, во что когда-то так наивно и свято верил.       И все же что-то настойчиво буравило виски, напоминая о незавершенности этой запутанной ситуации. Необъяснимый внутренний импульс толкал его на странные, противоречивые поступки, заставлял против воли набрать номер матери и с какой-то детской обидой попроситься остаться на ночь. Прийти поздним вечером, стараясь не разбудить никого, бесшумно проскользнуть в квартиру, юркнуть в гостиную и, так и не удосужившись расстелить диван, рухнуть на него. Пролежать всю ночь, не сомкнув глаз, уставившись в потолок, отчаянно пытаясь разобраться в себе. А утром, наспех приведя себя в порядок и виновато улыбаясь, соврать матери, что у Дани напряженная подготовка к сессии, что он просто не хочет ему мешать, отвлекая от учебы, а не признаться в глупой ссоре, как оно было на самом деле.       Он все с каким-то болезненным упорством пытался заставить себя разозлиться на Даню, не понимая даже толком, зачем ему это нужно. Хотел убедиться в своей правоте, заглушить зарождающуюся тоску, которая с каждой минутой становилась все сильнее, но все его жалкие попытки с треском разбивались о неприступную стену чувств. Получалось только одно — начинать невыносимо скучать. И чем отчаяннее он старался разжечь в себе гнев, тем сильнее становилась эта тоска, разрастаясь до угрожающих размеров, превращаясь в почти физическую боль, требующую немедленного облегчения.       К утру воскресенья тлеющий уголек обиды внезапно разгорелся в яркое пламя, словно кто-то подлил масла в огонь. Почему Даня всегда так демонстративно дистанцировался во время ссор, возводя вокруг себя неприступные стены молчания, отгораживаясь от него, а когда Руслан, не выдержав, ушел, хлопнув дверью, то он вдруг начал названивать, как ни в чем не бывало? Эта странная мысль кольнула, заставив на мгновение забыть о любви и прощении, заслонив разум горькой обидой. Но, как и все прочие негативные эмоции, она быстро угасла, оставив после себя лишь неприятный привкус горечи.       Однако импульс уже был задан, и остановить его было просто невозможно. Поддавшись минутной слабости, Руслан набрал резкое сообщение, едва проснувшись. В этом сумбурном послании сквозило затаенная боль и жажда справедливости. Но чем ближе становился конец сообщения, тем сильнее смягчался его тон, превращаясь в тихое признание в любви. И, несмотря на всю свою внутреннюю борьбу, на всю противоречивость этого порыва, он все-таки нажал на кнопку «отправить». А потом долго сидел на кухне, как потерянный, чувствуя себя глупо и беззащитно, пока мать бросала на него недоверчивые, изучающие взгляды, явно не веря ни единому слову в его нелепой отмазке про напряженную сессию партнера.       В воскресенье днем оставаться у матери дольше не было ни малейшего желания. Несмотря на откровенный, хоть и болезненный, разговор и отчаянные попытки сгладить острые углы, их отношения с матерью так и не смогли преодолеть незримую преграду и перейти на уровень настоящей близости. Скорее, это были приятельские отношения, основанные на взаимном уважении, понимании и общей истории, что, конечно, тоже было неплохо. Спросить, как дела, предложить посильную помощь, если в ней нуждались, но не более того, не углубляясь в личные переживания, не распахивая настежь двери души. Изображать счастливую семью, натягивать маску благополучия не было ни малейшего смысла, да и сил на это попросту не осталось. Слишком много было потрачено на то, чтобы вернуть их отношения хотя бы на эту нейтральную территорию, создать иллюзию нормальности.       Оба гордые, оба упрямые и самодостаточные, они годами демонстрировали друг другу свою самостоятельность и независимость, а теперь, казалось, уже и стараться не было смысла, слишком поздно что-то менять, перекраивать. Пусть все останется как есть, без лишних драм, пустых надежд и несбыточных ожиданий.       Тушенцов отчаянно нуждался в уединении. Ему хотелось сбежать от матери, от Дани, от самого себя, от этой реальности, что давила со всех сторон. Он бесцельно бродил по улицам родного города, почти не узнавая их. Все казалось чужим, незнакомым, неестественным, слишком ярким, слишком шумным, каким-то фальшиво-радостным. В этом глянцевом, приторном мире он чувствовал себя невероятно неуютно, и лишь одиночество следовало за ним по пятам, напоминая о том, что скоро вечер и, увы, ему идти никуда не хочется.       Но вдруг его блуждающий взгляд зацепился за до боли знакомое здание — Дворец Культуры, где он когда-то проводил большую часть своего времени. Здесь он посещал и художественную школу, и музыкальную, постигая азы искусства. Музыкальный корпус, гордо носящий имя его отца — человека, который когда-то самоотверженно отстраивал его во благо государства и для будущего подрастающего поколения.       Руслан застыл, как вкопанный, напротив памятной таблички с выгравированным именем, испытывая горькую, щемящую ностальгию, смешанную с невыразимой нежностью. Воспоминания хлынули неудержимым потоком, обрушиваясь на него. Здесь прошло его беззаботное детство, здесь он делал первые, неуверенные шаги в искусстве. И здесь же, в этих стенах, он столкнулся с первыми разочарованиями, познал первую боль предательства. Все смешалось в один клубок — безудержная радость, щемящая грусть, наивная надежда и горькое отчаяние.       С какой-то неуверенностью парень переступил порог просторного холла, где его тут же встретил недовольный, подозрительный взгляд сурового охранника, который словно всем своим видом говорил, что не ждал здесь никаких гостей. — Молодой человек, вы что-то потеряли? — спросил мужчина, с нескрываемым подозрением оглядывая Руслана с головы до ног, оценивающе скользнув взглядом по его многочисленным, татуировкам. — Здравствуйте, — слегка надменно ответил шатен, стараясь скрыть волнение, — Могу ли я пройтись? Музыкальный корпус, вроде как, теперь на моем содержании. — Впервые об этом слышу, — недоверчиво буркнул охранник, постукивая пальцами по затертой столешнице, а затем, решившись, потянулся к старому телефону, — Сейчас позвоню директору, уточню этот момент. — Без проблем, — поджал губы Руслан, стараясь сохранить невозмутимый вид и не выдать своего волнения, и, скрестив руки на груди, небрежно облокотился о холодную стену, всем своим видом показывая, что никуда не торопится.       Парень прекрасно понимал, что выглядит сейчас совсем не презентабельно, совсем не так: домашнее, явно поношенное мятое худи, растянутые спортивные штаны, совсем не тот образ, который привыкли видеть в подобных заведениях. Чтобы хоть как-то скоротать тягучее время ожидания, он с напускным интересом начал рассматривать развешанные на стенах фотографии с различных мероприятий, прошедших здесь за последние годы, тщетно пытаясь отыскать на них хоть какое-то упоминание о себе, хоть слабое отражение прошлой жизни. И все же, после долгих поисков, ему это удалось.       Фотография с выпускного экзамена — строгая комиссия, состоящая из преподавателей, и он, совсем юный, сосредоточенный, с серьезным лицом, перебирает тонкими пальцами по клавишам старенького фортепиано, одетый в белоснежную рубашку. Ему тут всего шестнадцать лет, вся жизнь еще впереди.       И вдруг словно перенесло в тот самый, уже почти забытый день, когда в огромные окна зала робко залетал теплый, ласковый вечерний ветер, наполняя душное пространство пьянящим ароматом мая, когда заходящее солнце, заливающее все вокруг золотистым светом, ласково согревало его юные, нежные щеки. Белоснежная рубашка предательски сковывала движения, заставляя чувствовать себя неловко, но нужно было держать себя в руках, сидеть ровно, сохраняя осанку, спина прямая, плечи расправлены, взгляд устремлен на клавиши. Не допускал ни единой складки на ткани, ни единого фальшивого звука. — Руслан Тушенцов? — вдруг произнес охранник, откладывая телефон в сторону и прерывая его поток воспоминаний, — Директор сейчас в своем кабинете, если хотите, я вас провожу, чтобы вы не заблудились. — Я тут учился, прекрасно помню дорогу, — рассеянно бросил шатен, слегка улыбнувшись уголками губ и стараясь скрыть нахлынувшее волнение, — Спасибо, не стоит беспокоиться.       Он кивнул своим собственным словам и быстрым шагом направился на второй этаж. Запах старого дерева, нафталина и пыли ударил в нос, вызывая странное чувство дежавю. Коридор, казалось, не изменился ни на йоту с тех пор, как он покинул это место много лет назад. Те же потертые стены, выкрашенные в унылый цвет, те же половицы под ногами, те же выцветшие от времени таблички на дверях кабинетов с выгравированными фамилиями преподавателей. В конце длинного коридора находился кабинет директора, с большой, массивной деревянной дверью, украшенной золотистой табличкой с вычурной надписью. Руслан остановился перед ней, на мгновение засомневался, но затем, собравшись с духом и отбросив все сомнения, постучал. — Войдите! — раздался приглушенный, слегка уставший голос из-за двери.       Тушенцов осторожно нажал на ручку и шагнул внутрь. Кабинет директора оказался на удивление небольшим, но уютным и до боли знакомым. У окна стоял большой, письменный стол, беспорядочно заваленный бумагами, папками и какими-то документами. На стенах висели строгие портреты известных композиторов и музыкантов, а в углу стоял старый, видавший виды рояль, бережно укрытый пылью. За столом сидела женщина средних лет в строгом, темно-синем костюме, с уставшим, но добрым взглядом. Она удивленно подняла голову и внимательно посмотрела на вошедшего: — Руслан Сергеевич, боже мой, да вас просто не узнать! — с искренним восхищением воскликнула женщина, и ее слова вызвали легкое смущение на лице парня. — Ну, Вы только по имени и отчеству меня не называйте, — усмехнулся Руслан, стараясь разрядить неловкую обстановку. Он все же решился пройти ближе и осторожно опустился на стул. — Прости, Руслан, — тут же смутилась она, добродушно улыбаясь. — Я тебя лет семь точно не видела, если не больше. Какой взрослый уже стал, совсем иначе выглядишь, повзрослел, возмужал. Почему-то всегда представляла, что в будущем ты так и будешь ходить весь разрисованный татуировками, с пирсингом и в своей любимой спортивной одежде, протестуя против всех. Видимо, бунтарский дух в тебе никак не утихнет, но это даже хорошо, в этом вся твоя изюминка. Как твоя жизнь сложилась? Хоть творчеством занимаешься? — Я недавно в город вернулся, — уклончиво ответил парень. — Теперь вот отцовским бизнесом занимаюсь, а творчество, к сожалению, осталось лишь хобби, для души, — с грустью добавил он последнюю фразу, — С творчеством, сами знаете, особой стабильности не добьешься, это скорее роскошь, чем способ заработка. А у вас тут как все? Какие новости? — Да знаешь, Руслан, спокойно у нас, тихо, — она добродушно засмеялась, вспоминая былые времена. — Некому больше фортепиано перманентным маркером разрисовать и ноты с названиями специально путать, чтобы поиздеваться над преподавателями. — Извините, мне тогда, наверное, просто скучно было, вот и развлекался, как мог, — виновато улыбнулся Руслан, вспоминая свои детские выходки. — Все бывает, молодость — дело такое, никто не злится, — отмахнулась директор, отгоняя неприятные воспоминания, — С Артемом все еще общаетесь? Я помню, как вы тут до вечера самые последние сидели.       «Сидели, потому что целоваться в закрытом кабинете было куда романтичнее и безопаснее, чем на улице. Сидели, потому что Руслан мог запросто прогулять занятия и ему за это ничего не было, а вот Артему бы за это влетело по первое число, потому и сидели до последнего, вместе, но уж точно не от любви к высокому искусству» — Скорее по работе общаемся сейчас, наши пути немного разошлись, у каждого своя жизнь.       К счастью, разговор с директором музыкальной школы постепенно вошел в привычное русло. Они с ностальгией вспоминали смешные случаи из прошлого, обсуждали текущие проблемы школы и насущные вопросы. Руслан с гордостью напомнил, что теперь он берет на себя спонсирование учебного заведения, как только отцовский бизнес официально перешел в его руки, но, к сожалению, для улаживания всех формальностей и согласования юридических деталей директору необходимо было созвониться с Артемом. И в этот самый момент парень возненавидел всю эту бюрократию с удвоенной силой, почувствовав, как внутри нарастает раздражение и тревога. Но все же виду не показал, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица.       Все же, тепло попрощавшись с директором, Руслан покинул кабинет, пообещав обязательно заглянуть на следующей неделе и обсудить все детали. Он уже собирался направиться к лестнице, чтобы окончательно проститься с этим местом, как вдруг заметил слегка приоткрытую дверь своего родного кабинета, где он когда-то проводил бесчисленные часы, оттачивая мастерство. Странная мысль, словно наваждение, внезапно возникла в его голове, а ноги, будто повинуясь чьей-то невидимой воле, сами понесли его в нужном направлении.       Ремонт не обошел стороной этот кабинет, все выглядело немного иначе. Даже фортепиано было новое, блестящее, с идеально отполированными клавишами, а не то старенькое, расстроенное, с потрескавшимся лаком, но такое родное и уютное.       С какой-то детской робостью парень присел на одну из парт, которая теперь казалась ему слишком маленькой. Присел и молча начал рассматривать все вокруг, стараясь запечатлеть в памяти каждую деталь, каждую мелочь, зная, что ему давно пора идти домой, где его ждет Даня, но упорно не хотелось покидать это место. Бесцельно пролистал ленту новостей в телефоне, машинально отмечая, что Даня не пишет, не проявляет инициативы, но тоже онлайн, словно выжидая чего-то, проверяя, где он и что делает. Хотел было написать ему, спросить, как дела, как он себя чувствует после ссоры, но вдруг понял, что ему совершенно нечего сказать. А потому, вспомнив старые добрые времена уроков сольфеджио, положил руки на парту, а сверху устало опустил голову, греясь в лучах солнца, вдыхая пьянящий, еле уловимый запах чего-то давно забытого из далекого детства.       Время то ли мучительно тянулось, то ли, наоборот, пролетело совершенно незаметно, растворяясь в его воспоминаниях, но в проеме кабинета вдруг появился силуэт, на что Руслан машинально прикрыл глаза. — В выходной и ты отлип от Дани? — голос Артема на удивление звучал без злости, без язвительного сарказма, а скорее как констатация факта, с легкой иронией. — А ты как только услышал, что я здесь, то сразу же примчался, бросив все свои важные дела? — шатен насмешливо вскинул бровь, все же приоткрывая глаза и украдкой рассматривая высокий силуэт, маячивший в дверном проеме.       Привычный элегантный и немного отстраненный, в своей неизменной манере. Вязаный свитер с горлом, строгие брюки, идеально сидящие на его стройной фигуре, — неизменная классика, как всегда. Светлые кудри живописно обрамляли его смазливое лицо, а взгляд внимательных зеленых глаз, обычно скрытых за стеклами очков в тонкой оправе, сейчас казался особенно проницательным. — Не стоит брать на себя так много, твоя персона не настолько мне интересна, — усмехнулся Ярцев, — Я просто мимо проезжал, когда мне позвонили из музыкалки, попросили срочно заехать. Зашел в кабинет директора, а потом совершенно случайно заметил тебя из коридора, вот и решил заглянуть, поздороваться. — Все понятно, — пожал плечами Руслан, делая вид, что ему совершенно все равно и снова отворачиваясь к окну, вновь прикрывая глаза. — Я думал, что ты поиграть заехал, вспомнить былое, поностальгировать, — нарушил повисшее молчание блондин, внимательно наблюдая за его реакцией. — Да я ни одной целой композиции уже и не помню, все давно выветрилось из головы. Какой смысл? — лениво протянул Руслан, стараясь скрыть свою заинтересованность, и все же с неохотой потянулся, медленно вставая из-за неудобной школьной парты. Затем, повинуясь внутреннему порыву, направился к музыкальному инструменту, аккуратно поднимая тяжелую крышку.       Руки предательски заныли, до ужаса захотелось коснуться хотя бы одной клавиши, ощутить ее прохладную, идеально отполированную гладкость под кончиками пальцев, чтобы просто вспомнить то щемящее чувство, как звучит музыка. Но он не решался, боялся разрушить хрупкую иллюзию, не касался, а лишь зачарованно смотрел на пожелтевшие от времени и частого использования клавиши. Пытаясь вспомнить, какое это было волшебное ощущение — создавать музыку, изливать свои самые сокровенные чувства и эмоции через звуки, говорить с миром на универсальном языке. — Сыграешь? — тихо послышался мягкий голос блондина, который так и стоял позади, будто подталкивая его к действию.       Руслан озадаченно оглянулся на него, поймав на себе внимательный взгляд, и лишь на секунду задержал на нем свой, а потом, тяжело выдохнул. Медленно опустился на скользкую лакированную скамейку фортепиано и вновь, как завороженный, устремил свой взгляд на манящие клавиши, гипнотизируя их. Нервно встряхнул руками и осторожно расположил их над клавишами, но так и не решился нажать ни на одну из них. Руки сами инстинктивно вспоминали, как им нужно правильно держаться над клавишами, как их ругали за неправильную постановку и как он не раз получал чувствительные удары по рукам от строгого преподавателя за малейшую небрежность, но, к его великому сожалению, ни одна из сотен выученных когда-то партий, ни одна мелодия не возвращалась в его голову. — Ничего не помню, — задумчиво прошептал себе под нос шатен, не оборачиваясь, но затем нервно встряхнул руками. — А так? — через мгновение на подставке для нот появились пожелтевшие листы с тщательно выведенными нотными знаками, — По нотам же сможешь сыграть? — По нотам? — выдохнул Руслан, слегка растерянно, испытывая легкое раздражение на самого себя за то, что память подвела его, что он не помнил ни одной целой мелодии, словно все эти годы были потрачены впустую. Он несколько секунд просто молча смотрел на нотную тетрадь, а потом вдруг вновь вернул руки к инструменту, — По нотам смогу.       И первый нотный стан был отыгран хоть и медленно, с заметными запинками, выдававшими его неуверенность, но в целом верно; пальцы, заново знакомясь с инструментом, робко и неуверенно скользили по клавишам. Но вдруг, совершенно неожиданно он нажал на ненужную клавишу, издав фальшивый, режущий звук, заставивший вздрогнуть. Тихо выругавшись себе под нос, парень с досадой поморщился, испытывая раздражение от собственной неуклюжести. — Подвинься, — на каком-то совершенно ему не присущем энтузиазме, неожиданно живо и даже немного властно, произнес Артем, и, не дожидаясь приглашения, грациозно сел рядом, бережно поправляя ноты, а затем, слегка откинув назад свои вьющиеся волосы, которые, словно назло, тут же вернулись на лицо, и аккуратно расположил руки на клавишах, — Давай, начинай играть сначала, и не спорь. — Делать мне больше нечего, — с нескрываемой иронией фыркнул Руслан, пытаясь скрыть улыбку, которая невольно появилась на его губах. — Играй, тебе говорю, — безапелляционно повторил Артем, не обращая никакого внимания на его колкости.       Играть в четыре руки было сложно даже в те далекие годы, а сейчас, спустя столько лет, это казалось почти невыполнимой задачей. И, судя по всему, Артем либо никогда не забывал этого, либо практиковался в свободное время, потому что мелодия, словно по волшебству, полилась из-под его чутких пальцев сразу, легко и непринужденно. Но Руслан, напрягая всю свою мышечную память, концентрируясь изо всех сил и пытаясь не отставать, все равно сбивался, путал ноты, нарушал ритм, и им приходилось снова и снова начинать с самого начала, чтобы добиться хоть какой-то слаженности.       Сначала жутко раздражала эта постоянная сбивчивость, это ощущение собственной беспомощности, но потом, постепенно, обоих начала разбирать безудержная, заразительная смешливость. И вскоре кабинет наполнился прерывистой мелодией, которая то обрывалась на полуслове, то начиналась снова. И было что-то в этом такое… детское, наивное и до боли знакомое, щемящее сердце ностальгией. Что-то такое, как они сидели здесь в детстве до самой поздней ночи, разучивая сложные произведения, пока не приезжал строгий отец Артема и не разгонял обоих по домам. — Ты руку напрягаешь слишком сильно, — вновь сбил игру Ярцев, бережно взяв руку парня в свою теплую ладонь, — Расслабь ее, — он слегка встряхнул его руку, словно проверяя, насколько она напряжена. — И не дави ты так сильно на клавиши, они же не убегут. — А ты руку-то отпусти, — резко дернулся Руслан, будто его не аккуратно взяли, а ударили по руке. — Мы вроде с тобой тот старый конфликт закрыли, что ты опять шарахаешься от меня? И что с твоими пальцами? — бесцеремонно взглянул на старые шрамы парень, замечая зажившие следы от зажигалки. — Да кто же знал, что твой тот самый «идеал» меня тогда за гаражами со всей своей компанией избивал? — с натянутой улыбкой, в которой сквозила горечь, шатен посмотрел прямо в зеленые глаза напротив, в которых тут же появилось смятение. — Так и думал, что ты это заметишь, — виновато мотнул головой Артем, поджимая губы и отводя взгляд в сторону, — Прости, Руслан, так вышло. — Ты серьезно? Мне плевать, с кем ты сейчас, твое личное дело, но говорить, что ты уважаешь наши прошлые отношения, а потом вступать в отношения с… с ним? — Руслан, мы все давно переросли это, изменились, повзрослели, — блондин слегка понизил голос, — Отпусти уже это прошлое, хватит постоянно все к нему возвращать, словно ничего другого и не было, — затем он буркнул себе под нос, явно не желая продолжать эту неприятную тему. — Что же вы так все любите к прошлому цепляться? — Извини, что не тебя за ориентацию толпой избивали так, что ты потом до дома кое-как добирался, — вдруг вспыхнул парень, не в силах сдержать гнев, — Извини, что это свои шрамы, в том числе и душевные, оставляет на всю жизнь. Извини, что это чертово прошлое не исчезает бесследно, как будто его и не было вовсе, — саркастично усмехнувшись, он добавил: — Все любят к прошлому цепляться? Твой «идеал» тоже цепляется за свой проступок и радуется, небось, что так удачно отмутузил гея? Или как вообще получилось, что он, бывший гомофоб, вдруг стал твоим парнем? — Успокойся, пожалуйста, — Артем выхватил его руку, аккуратно кладя ее обратно на клавиши, — Он виноват, он сам это прекрасно понимает и знает. Он хотел извиниться перед тобой… — Во-первых, мне этого совершенно не нужно, его извинения мне ни к чему, а во-вторых, что-то как-то его извинения до меня так и не дошли. — Он уверен, что я с тобой все темы до конца так и не закрыл, что у нас осталась какая-то недосказанность. Хоть мне и все равно на тебя в романтическом плане. — Какие, интересно, темы? — шатен прищурился, настороженно глядя на бывшего, как вдруг тот совершенно неожиданно и непоколебимо начал вновь играть на инструменте, — Ты сейчас издеваешься надо мной? Ты назло мне с ним отношения начал строить? — Я совершенно не издеваюсь, успокойся, — мягко ответил Артем и продолжил перебирать клавиши, но уже не по нотам, а просто импровизируя, наигрывая что-то свое. — Признай, что это чтобы мне насолить. Хотел меня на ревность вызвать? Специально выбрал того, кто сделал мне больно? — Руслан, клянусь, мне плевать на тебя в таком плане. Перестань все сводить к себе. — Знаешь что, можешь больше ничего не говорить. Мне все равно, — холодно хмыкнул Руслан, — Я от тебя скоро в своей жизни избавлюсь, как только контракт закончится, и больше никогда тебя не увижу. А ты явно все еще пытаешься делать все мне назло, чтобы добить.       Но не успел он закончить фразу, как внезапно раздалась резко проигранная фальшивая нота, оглушая своей внезапной резкостью, и в тот же миг его резко притянули за подбородок, нагло и требовательно касаясь его губ своими. — Ты что удумал? — Руслан резко отпрянул назад, словно его ошпарили кипятком, но его тут же вернули обратно ближе, и тело невольно обдало дрожью, близкой к панической. На долю секунды ностальгическая часть его души предательски захотела придвинуться ближе и ответить, но вся его рациональная и глубоко любящая Даню душа была готова вывернуться наизнанку, лишь бы этого не произошло. И все же, чужие губы продолжали касаться его, когда шатен, собравшись с силами, вновь отпрянул назад, смотря испуганно и непонимающе, — Ты в отношениях, и я тоже в отношениях, — тихо шепнул он одними губами, — Зачем ты это сделал? Зачем? — Доказал только что и тебе, и себе, что мы больше не любим друг друга. Поэтому прими, что я с другим человеком не назло тебе, — Артем чуть отодвинулся на и без того маленькой скамеечке у инструмента, но не ушел, не отступил, продолжая невидимую борьбу, — Помнишь, как ты говорил в порыве ссоры, когда мы расставались в очередной раз, что я никогда не найду никого лучше тебя? Ты говорил это с детской обидой и сгоряча, только вот ты был частично не прав. Я люблю другого человека, потому что мне с ним лучше, потому что в моих глазах он лучше. Но сколько бы я от тебя ни бежал, сколько бы ни пытался выстроить что-то другое с другими людьми, настолько сумасшедшего, по-хорошему шибанутого друга детства, не заменить. — Что ты этим хочешь сказать? Я в отношениях, Артем. — Думаешь, что я хочу тебя целовать? — слишком ровно спросил блондин, едва заметно приподнимая брови, — Руслан, пойми, что мы с тобой с рождения бок о бок, а не упирайся в наши отношения. — Артем, это совершенно несравнимые вещи. Мы оба с тобой тогда, в юности, пытались друг под друга прогнуться, переделать, перекроить, оба пытались свое мнение навязать любой ценой, доказать свою правоту. У меня сейчас все совсем не так, все по-другому. Я не хочу, чтобы хоть какая-то болезненность, хоть какое-то страдание присутствовало в моих отношениях, я из кожи вон лезу, чтобы этого не допустить. Ты думаешь, я ради себя сюда переехал? Ты ошибаешься.       Артем вдруг понимающе хмыкнул, словно пазл сложился в его голове, смотря куда-то сквозь клавиши, а затем хмыкнул еще раз, более отчетливо, словно подтверждая свои мысли. — Поэтому я тебя сейчас поцеловал… — Потому что я люблю Даню? — непонимающе посмотрел на него шатен, не видя никакой связи между этими событиями. — Нет, потому что мы были не столько партнерами, сколько и друзьями. — Друзьями?       Ярцев молчал, не поднимая глаз. С улицы доносился шум города, далекие гудки машин, обрывки разговоров прохожих. В кабинете воцарилось тягостное молчание, нарушаемое лишь тихим дыханием обоих. — Прости, я не должен был тебя целовать. Это было неправильно и эгоистично с моей стороны. — Но если ты любишь другого человека, то почему ты это сделал? — аккуратно спросил Руслан, стараясь понять мотивы, смотря, как парень поднимается, вставая напротив него. — Ты изменился, это правда, стал более спокойным и рассудительным, но твоя эта глупость приехать посреди выходного в музыкальную школу или во время важного совещания складывать оригами из листов, — это все только твое, Руслан. Знаешь, в жизни и так проблем и всего мрака хватает, а ты словно все это разбавляешь, привносишь немного хаоса и безумия. Мне работы с тобой бок о бок за эти два месяца хватило, чтобы понять теперь ту очевидную мысль. — Но ты же в отношениях с другим человеком, Тем, — напомнил Руслан, чувствуя, как внутри поднимается волна непонимания. — Ты можешь меня услышать? Я же тебя не люблю, не вернуть пытаюсь. Да, и я люблю Сашу, но… ты для меня, как часть семьи, как друг. И Саша был прав в одном. У нас с тобой зависимость друг от друга, а не любовь. Потому что поцеловал я тебя сейчас, а почувствовал только отвращение к себе. — У меня нет к тебе никакой зависимости, — резко отрезал Тушенцов, отдернувшись от этой мысли, которая на самом деле давно крутилась где-то на подкорке его сознания, но которую он упорно не хотел признавать даже самому себе. — Ты на работе из кожи вон лезешь, чтобы я одобрил те слова, которые ты говоришь, твои решения, чтобы соответствовать моим представлениям об идеальном руководителе, а я сорвался в эту чертову музыкальную школу, лишь бы хоть немного времени провести с тобой. Ты жаждешь моего одобрения, соответствия, а я — твоей неугомонности и дружбы, — Артем смотрел на него тяжелым, пронзительным взглядом, с каменным выражением лица, будто осознавая всю тяжесть ситуации, — Мы росли неправильно, каждый в своей атмосфере. Ты — с гиперопекой и расхлябанностью, не зная никаких границ, а я — на постоянных подзатыльниках, стремясь к идеальности во всем. Только была еще одна серьезная загвоздка у обоих — чувство вседозволенности, эгоцентризм. Выкрути на максимум самого непоседливого ребенка и самого спокойного, рассудительного, тогда получится что-то похожее на нас. А мы еще и отношения начали, наложили одно на другое. Так что, когда я говорил Дане про то, что ты любишь правильных людей, я имел в виду то, что тебе просто необходима эта идеализированность, которую тебе давал я, этот контроль, эту уверенность. Ты не ищешь меня в Дане, нет, ты же не идиот. Но тебе это просто необходимо в жизни, как воздух. А мне нужна хоть какая-то искра, хоть какая-то вспышка безбашенности, взбалмошности, хоть немного хаоса, чтобы не задохнуться в этом идеальном мире. — Отвали, — наконец выдавил парень, мотнув головой, — И я не ищу в Дане тебя. — А разве Даня не зациклен на контроле своей жизни, на правильности во всем и на постоянной учебе? — с ироничной усмешкой хмыкнул Артем, отчего у шатена по спине пробежал неприятный холодок, — Я еще раз повторяю, чтобы ты, наконец, услышал меня. Ты не ищешь во всех своих партнерах именно меня, но тебе просто жизненно необходима эта стабильность, эта уверенность, эта… идеализированность, если хочешь. Понимаешь? — Перестань играть со мной в психолога, — резко оборвал его Руслан, чувствуя, как нарастает раздражение, — Тогда нам лучше не видеться. — А что принципиально поменяется от того, что мы будем продолжать видеться? Мы не любим друг друга, как пара, — Артем поправил очки, скрывая за стеклами свои чувства. — Еще раз извини за этот глупый поцелуй, я не стану врать и говорить, что это вышло случайно, но все равно, извини. Просто пойми, что мое отношение к тебе, как к члену семьи, а не как к парню в которого я влюблен. Вот что мне требовалось понять, чтобы разобраться в этой зависимости. — Мне не нравится, что ты, — Руслан, не поднимая глаз, вновь вернул свой взгляд к потускневшим клавишам, в которых он безуспешно пытался найти ответы, в то время как в его голове всё постепенно начинало вставать по своим местам, словно кусочки мозаики, складываясь в полную картину, — что ты прав…       Руслан так и не поднял взгляда, зная, что Артем уже покинул кабинет, оставив его наедине с терзающими мыслями. Но тут же, словно обжегшись, машинально, почти с отвращением, провел рукой по губам, словно пытаясь стереть с них этот навязчивый, горький привкус чужого поцелуя, чувствуя, как на них остался едва ощутимый, но отчётливый отпечаток чужих губ, напоминание о предательстве. Вина неприятной колючей иглой терзала где-то на задворках сознания за то, что он вообще позволил этому произойти, за то, что не смог вовремя остановить его, за то, что допустил эту мимолетную близость, которая теперь жгла изнутри. Но также, словно горькая пилюля, которую приходилось проглотить, раскладывалось понимание, насколько же прав оказался его бывший партнер, как бы болезненно и неприятно это ни было осознавать.       Руслан не скучал по нему, не зависел от него, и уж тем более не питал никаких романтических чувств, но странная потребность вечно соответствовать его ожиданиям, заслужить одобрение, казалось, въелась в подкорку, как въевшееся пятно, от которого невозможно избавиться. Будто до сих пор, подспудно, жил в тени Артема, стремясь доказать ему — и, в первую очередь, самому себе — что он чего-то стоит, что он способен быть тем самым «идеальным Русланом», которого Артем когда-то видел в его юношеских мечтах. Они же действительно были зависимы от внимания и мнения друг друга, потому что по факту росли вместе, видясь каждый день, ночуя друг у друга. Они были неразделимы чем-то большим, чем просто отношения.       И следом за этими тягостными размышлениями, как обухом по голове, пришла еще одна, не менее неприятная, а, пожалуй, даже более болезненная правда. Артем и Даня, несмотря на всю свою кажущуюся разность, на совершенно разные жизненные пути и характеры, на мир смотрели, по сути, одинаково. Определенно разные грани личности, разные взгляды на многие вещи, но базовый уклад, логика мышления, система ценностей — в этом они были удивительно схожи.       И теперь Руслан стоял напротив своего партнера на кухне, рассказывая о прошедших днях. — И после поцелуя с бывшим? — Даня вскинул бровь, в его взгляде плескались колкость и неверие, словно он сомневался в каждом слове, которое собирался услышать. — Ты решил, что лучшим решением будет бежать на еще одну ночь к маме? — Еще раз повторяю, — голос шатена дрожал от отчаяния, — Это он меня поцеловал, а не я его. Клянусь, я бы никогда себе такого не позволил.       Карие глаза, полные мольбы и вины, беспокойно скользили по родному лицу, тщетно пытаясь прочесть, насколько глубоко обидел он партнера. — И в офис ты сегодня не пошел, потому что боишься с ним пересечься? Или… боишься, что снова не устоишь? — Нет, Даня. Я в офис не пошел, потому что хотел поговорить с тобой. Только с тобой. Мне это было нужно. — Замечательно, — отозвался Даня ледяным тоном.       Разговор не клеился. Каждое слово, каждая фраза звучали натянуто, фальшиво. Они оба были ранены, оба обожжены предательством, и теперь, потеряв ориентиры, брели в сумерках непонимания, не зная, как найти выход из этого круга. Нависшая тишина давила, грозясь погрести под собой все то светлое. — Ты злишься? — прошептал Руслан, осторожно приближаясь к парню. — Нет, а ты? — Я… я тоже уже не злюсь.       Но в этих словах не было примирения. Лишь горькое признание бессилия.       Снова тишина. Густая, вязкая. Словно они оба боялись произнести хоть слово, опасаясь разрушить ту хрупкую, почти невидимую нить, которая еще удерживала их вместе. Руслан робко попытался обнять партнера, но в ответ встретил лишь настороженный, почти враждебный взгляд прищуренных глаз. — Пока зубы не почистишь и хорошенько рот не прополощешь, желательно спиртом, можешь даже не пытаться ко мне подходить, — уверено заявил Кашин, скрестив руки на груди. В ответ на это заявление Руслан вдруг залился смехом, а парень только удивленно вскинул брови. — Я еще раз повторяю тебе, что мы не целовались, — сквозь смех проговорил шатен. — Тем более, значит просто продезинфицируй губы. Иначе я тебя целовать точно не смогу, да и не захочу, если честно. — Да ладно тебе, ты же шутишь? — с надеждой в голосе спросил Руслан, пытаясь разрядить обстановку. — Нет, — ледяные голубые глаза серьезно испепеляли теплые карие, — Я не шучу ни капли, Руслан. Иди. — Ладно, ладно, — примирительно поднял руки шатен, переводя взгляд на так и оставшуюся полупустой бутылку виски на столе. Ловким движением дотянувшись до нее, открыл крышку. — Ну, это же тоже, по сути, спирт, — с хитрой улыбкой заявил он. — Ты же еще днем не пил, — Даня попытался выхватить бутылку из рук парня, но Руслан уже успел сделать обильный глоток, тут же поморщившись от резкого жжения, — Дурак, — протянул он, уже не сдержав смех. — Ну что, теперь обнимать и целовать можно? — довольно улыбнулся Тушенцов, хотя горло все еще горело от обжигающего алкоголя. — Ну и дурачье же ты, — продолжал Кашин, укоризненно качая головой, но уголки его губ дрогнули в улыбке. Потом, чуть притянув парня к себе, Даня сказал уже серьезно, — Еще раз допустишь хотя бы возможность, чтобы кто-то другой к тебе прикоснулся, тем более поцеловал, и ты не отделаешься такой глупостью. Понял меня? — Да, прости, — неуверенно кивнул Руслан, — Такого больше никогда не повторится, обещаю, — он виновато смотрел на Даню, стараясь своим щенячьим взглядом вымолить прощение. — И не удивляйся, если я теперь к тебе на работу буду приходить намного чаще, чем обычно. Хорошо? — Я и до этого против не был, — довольно улыбнулся Руслан, притягивая Даню к себе для объятий, — Правда, прости. — И ты. И ты прости.