Город без окон

Глава 50

«Золотая клетка»

       Уговорить Руслана поехать к Денису — задача, скорее, требующая не силы убеждения, а бесконечного терпения и деликатного подхода. Шатен уже успел сплести в голове целую паутину из фантазий и предположений, надумать и передумать, а потом, с показной отстраненностью, бросить фразу о том, что ему, в общем-то, все равно. И тут же, ища опровержения своим словам, робко прильнуть к Дане. И Даня, как никто другой, понимал эту сложную структуру его натуры. Обоим было тяжело выносить разлуку. И, вероятно, именно поэтому Руслан так боялся перспективы провести выходные в одиночестве.       К вечеру пятницы Денис вновь переспросил, приедет ли Даня, ожидая конкретного ответа. Ответить было нечего. Ведь партнер пытался поступать здраво, отпуская, веря, что так правильно, что так будет лучше для их отношений. Но и собственничество, въевшееся в кровь, не желало отступать, нашептывая на ухо короткое, но ёмкое: «Не пущу». И за прошедшие пару дней, в изматывающих терзаниях между разумом и сердцем, четкого решения они так и не достигли. К ночи четверга сообщение от Дениса осталось непрочитанным, затерявшись.       Все же за ночь Кашину то ли удалось уговорить, то ли убедить, а значит, в пятницу он мог поехать в деревню к бабушке Дениса, где его ждала встреча с Ильей, с Денисом.       В пятницу, после изматывающей круговерти будничных дел Руслан с трогательной заботой вырвался с работы пораньше, чтобы самому отвезти партнера на автовокзал. Он раз сорок повторил свое предложение оплатить такси, лишь бы Дане было комфортнее, но тот упрямо отказывался.       Проводив Кашина взглядом до самой платформы, ощущая укол ревности и тревоги, шатен направился на осмотр дома, который так прочно поселился в его воображении, маня своей ветхостью, историей и обещанием уюта.       Предстоящая дорога обещала занять около четырех томительных часов. К счастью, автобусный маршрут не изобиловал частыми остановками, что могло бы растянуть это путешествие в подобие вечности. Даня, мгновенно вымотавшись после напряженных пятничных пар, попытался устроиться поудобнее в тесном кресле, но его высокий рост, казалось, восставал против самой концепции комфорта в автобусных поездках. Шея предательски затекала, как ни крутись, а спина ныла, стараясь напомнить о себе всеми доступными способами. Он ворочался, пытаясь найти хоть какое-то положение, в котором можно было бы хоть немного расслабиться, но все попытки заканчивались провалом. То коленки упирались в переднее сиденье, то голова заваливалась на плечо спящего соседа, вызывая недовольное ворчание. Чтобы хоть как-то убить время, Даня достал из сумки наушники, но даже музыка казалась какой-то приглушенной и монотонной. За окном мелькали однообразные пейзажи — поля, леса, редкие деревушки, — сливающиеся в сплошную массу.       Но вот, когда большая часть пассажиров уже покинула автобус, а в салоне остались лишь редкие одиночки, досматривающие свои сны, за окном вдруг замелькали знакомые очертания. Даня вздрогнул, узнавая повороты дороги, мимо которых проезжал в детстве, когда ездил к бабушке Дениса в деревню. В груди вдруг разлилось щемящее чувство ностальгии, смешанное с предвкушением скорой встречи. Закатное солнце, пробиваясь сквозь редкие облака, окрашивало все вокруг в нежные пастельные тона. Майская природа предстала во всей своей красе — распустившиеся деревья, усыпанные нежными цветами, зеленые луга, уходящие вдаль. Даня не удержался и сделал несколько снимков на телефон из окна, чтобы поделиться этой красотой с Русланом. Затем написал сообщение Денису.

«Скоро буду»

      Наконец, автобус, выдохнув после долгого пути, затормозил у старенькой, видавшей виды остановки. Даня едва успел ступить на шершавую землю, как его тут же заключил в крепкие объятия Денис. В этом приветствии не было и тени привычного официоза, никакой дистанции, словно и не существовало прошлогоднего конфликта и тишины между ними, они в одно мгновение вернулись в беззаботное детство, когда весь мир казался огромной игровой площадкой. Денис выглядел совсем просто — в выцветшем спортивном костюме да в потертой кофте на замке. На лице читалась легкая усталость, смешанная с искренней радостью встречи, словно он уже успел потрудиться у бабушки по хозяйству за этот день. Сонный, но счастливый, он прижимал Даню к себе.       Вокруг автобусной остановки царила тишина, нарушаемая лишь редким щебетанием птиц. Лишь тускло освещенный магазинчик напротив давал знать о присутствии цивилизации. Из автобуса вышли последние немногочисленные пассажиры, рассеиваясь в вечерней дымке. И даже водитель, прикуривая сигарету после долгого пути, казался частью этого умиротворяющего пейзажа. — Как дорога? — нарушил молчание Коломиец, направляясь от автобусной остановки в сторону бескрайнего поля, через которое предстояло пройти еще немалое расстояние. — Да, устал немного, — протянул рыжеволосый, бросая взгляд по сторонам, — А где Илья? — Ты же мою бабушку знаешь, — с теплой ухмылкой ответил Денис, — Илья помогает ей с ужином. Встречать двоих сразу не отпустила, сказала, — он вздохнул, предаваясь какой-то своей, понятной только ему улыбке, — Взрослые уже, а она все как с детьми возится. Пойдем уже? Там и тебе работы найдется.       Солнце уже скрылось за горизонтом, оставив лишь багряные отблески на горизонте, небо продолжало светиться мягким, рассеянным светом. Старые дружеские разговоры переплетались с тишиной полей, пока высокая трава нежно касалась коленей. То детское, давно забытое чувство свободы и беззаботности вдруг вспыхнуло в душе Кашина. Правда, трава теперь едва доставала до колен, а когда-то, в беззаботном детстве, била по лицу, казалась огромным зеленым морем.       Мир вокруг изменился до неузнаваемости. Разговоры стали глубже, самоощущение острее, проблемы сложнее. Но звуки ночи остались прежними — тихий шелест листвы, стрекот кузнечиков, далекий лай собаки. Вдыхая терпкий запах скошенной травы, Даня шел по тропинке с другом детсва. И особенно приятно было получить глупое фото от Руслана — заспанный шатен, небрежно взъерошенные волосы, сонные глаза и такая же нелепая, но бесконечно трогательная подпись.       Это была та самая маленькая и детская свобода, которую дарило ему окружение, позволяя не развалиться морально, не сломаться под тяжестью жизненных невзгод в те далекие, полные боли года детства. Маленькое путешествие возвращало его в прошлое, напоминая о том, что он любим и нужен друзьям.       В то же время город начинал жить своей вечерней жизнью, расцвечиваясь огнями, а в квартире Ярцева царил намеренный полумрак. Тяжелые, бархатные шторы, повинуясь его негласному приказу, сдерживали натиск света, погружая комнату в атмосферу умиротворяющей тишины, нарушаемой лишь редкими звуками с улицы. Сам Артем, обычно собранный и безупречный, сейчас казался смятым и уязвимым. Уткнувшись лицом в подушку, он недовольно поморщился, словно пытаясь оградиться даже от прикосновения ткани, и инстинктивно натянул одеяло выше, возводя барьер между собой и миром. Сознание медленно возвращалось, продираясь сквозь густую пелену похмелья, бессонницы и напряжения последних дней.       Он точно не засыпал здесь. Не в кровати.       Резким, почти неконтролируемым движением Артем повернулся на бок и замер. Рядом лежал Саша, приподнявшись на локте, и спокойно, изучающе смотрел на него. В этом взгляде не было ни осуждения, ни жалости, ни привычного для посторонних удивления от этой мимолетной слабости — только глубокая, спокойная любовь, та самая, ради которой он позволял себе скинуть броню, оголить душу. — Красивый, — едва слышно прошептал шатен. Тихий комплимент коснулся слуха совсем аккуратно.       Саша нежно провел кончиками пальцев по его помятой щеке, очерчивая линию скулы. Ярцев инстинктивно сжался и едва заметно отодвинулся, нарушая хрупкую интимность момента. Привычная стена отчуждения медленно поднималась, готовая вновь скрыть его истинное «я». — Очень красивый, — пробормотал он, отворачиваясь и стараясь придать голосу привычную холодность, хотя внутри все еще трепетало от неожиданной близости. Голос звучал севшим, хриплым от похмелья и внезапно нахлынувшей уязвимости, — Грязный, заспанный… И, наверняка, с перегаром.       Саша лишь тихо усмехнулся в ответ, словно зная, что за этими резкими словами скрывается лишь страх открыться. Он опустился обратно на подушку, продолжая смотреть на Артема с той же неизменной любовью, видя его насквозь, зная все его слабости и недостатки, и принимая их без остатка. — Кофе сварить? — тихо предложил Саша, наблюдая, как партнер тщетно пытается собрать воедино осколки утраченного самообладания, вернуть себе привычный, непроницаемый вид.       Шатен уже привстал, нарушая хрупкий, почти священный момент близости, когда Артем, одержимый внезапным, иррациональным страхом, с неожиданной силой притянул его обратно, заключив в объятия, крепкие и отчаянные. Он уткнулся носом в его шею, вдыхая знакомый, успокаивающий аромат, пальцами судорожно вцепившись в ткань футболки. — Ты не уехал на работу опять? — прошептал он, — Прости. Все как-то… обрушилось, навалилось разом. И я… не стоит об этом. Спасибо, что остался.       Саша нежно перебирал его волосы, чувствуя, как мелкая дрожь пронизывает тело блондина, как она выдает тщательно скрываемое смятение, проступая даже в его прерывистом, сдавленном дыхании. — Ты бездонный? — тихо усмехнулся шатен, стараясь разрядить гнетущую атмосферу шуткой, и невесомо коснулся губами его лба. — Глаза снова блестят… Неужели слезы за все эти дни так и не иссякли? Прекращай. — Я допустил чудовищное количество ошибок, — глухо пробормотал Артем, не отрываясь от его шеи, — Вместо того чтобы купировать проблемы, я лишь усугубил ситуацию… Кажется, сделал только хуже. — Перестань, — мягко, но настойчиво произнес Саша, наклоняясь ближе, и его голос стал обволакивающим, — Забудь о работе, обо всех «должен» и «необходимо» хотя бы ненадолго, — он хотел поцеловать Артема, но тот вновь отстранился — ловко, с почти кошачьей грацией. — Я зубы еще не чистил, — пробормотал блондин, избегая прямого взгляда Саши, и на его щеках проступил едва заметный румянец смущения, — Полагаю, выгляжу непрезентабельно.       Саша закатил глаза и усмехнулся, не переставая восхищаться этим сложным, противоречивым человеком, которого любил всем сердцем. — Ты, как всегда, невыносим, Артем. Неудобен, как… — Как? — перебил его Артем с едва уловимой иронией в голосе, — Ты ожидал увидеть меня… Более удобным? Что я, диван?       Саша нахмурился, слегка отстраняясь и заглядывая прямо в зеленые глаза: — Пожалуйста, — тихо попросил он, — просто… расслабься. Не надо вот этого всего, хорошо? Мы только-только сошлись, и мне не хочется, чтобы ты опять отгородился от меня своей стеной. Просто побудь собой, — его ладонь продолжала двигаться по спине Артема — медленно, ритмично, убаюкивающе, — Не выстраивай из себя этой официозности. — Извини за инфантильность, — вдруг сказал Артем глухо, не поднимая взгляда, словно признаваясь в страшном грехе. Саша чуть сжал его пальцы, перекрывая этот поток самобичевания мягко, но уверенно. — Инфантильностью ты называешь то, что тебе душевно плохо и это отражается на твоем физическом состоянии? Артем, это нормально. Ты не обязан быть роботом всегда. — Иногда мне кажется, — выдохнул Артем, — Что я просто втяну тебя в то же болото, в котором сам барахтаюсь. — Не получится, — Саша усмехнулся, стараясь разрядить напряженную атмосферу, и осторожно дотронулся лбом до его лба, — Я самодостаточный человек, Тём, со своим прошлым, со своим собственным «болотом», и с умением плавать, если что. Но я с тобой не потому, что ты идеальный, соответствуешь каким-то выдуманным критериям, а потому, что со мной ты… настоящий. Живой. Честный. Даже если сам себе в этом боишься признаться. Я вижу тебя, Артем. И люблю именно таким.       Они замолчали, погрузившись в тишину, наполненную невысказанными чувствами и взаимным пониманием. Артем закрыл глаза, он хотел спрятаться, возвести стену, скрыть свои истинные чувства, но у него не было сил сопротивляться. И все же, вопреки его воле, из него вырвался почти неслышный шепот: — Ты не представляешь, как сильно я тебя люблю.       Саша не ответил на это признание вслух, боясь разрушить хрупкость момента любым словом. Он понимал, что Артему сейчас сложно, что ему нужно время, чтобы открыться и довериться. Вместо этого, он мягко сменил тему, предлагая практическое решение: — Тебе что-нибудь приготовить? — Не знаю, не лезет ничего, — Артем неохотно развернулся к прикроватной тумбочке, пытаясь нащупать свои очки в полумраке, пока Саша не развернул его за плечи, бережно коснувшись губами его виска, а затем с нежной заботой надевая ему очки. — Ты их в гостиной оставил, на диване. Еще бы сломал, — с грустью хмыкнул Саша, поправляя очки на его переносице. — Теперь вид гораздо… лучше, — тут же лицо Артема озарилось мягкой, искренней улыбкой, возвращая четкость зрения и возможность видеть. — У тебя не настолько большой минус, чтобы ты не мог разглядеть мое лицо пару минут назад, — поддел его шатен, стараясь вернуть легкость в их разговор, разрядить напряженную атмосферу. — Это был… — Артем запнулся, подбирая нужное слово, — комплимент, — наконец произнес он, смущенно прикрывая истинные чувства за привычной манерностью. Этот намек на близость, эта попытка выразить свою симпатию через колкость, выдавала его истинное отношение к Саше. И, взяв его за руку, чуть сильнее, чем обычно, потянул на себя, растворяясь в сгущающихся сумерках вечера, хотя фактически только и проснулся, — Мы можем просто рядом полежать? — Я сейчас позвоню, отменю свои встречи на завтра и приду. Принести тебе хоть что-то покушать? Ты же ничего не ел все эти дни, — шатен поднялся с постели, смотря на недовольное лицо, — Хотя ладно. Молча принесу, тебя спрашивать толку нет, — он подмигнул и вышел из комнаты.       Отношения с Артемом в зрелом возрасте приобрели оттенок уютной, привычной, но отнюдь не лишенной искры близости. Была одна явная черта в характере, которую Саша подчеркивал из раза в раз, рисуя яркий, но правдивый портрет: Артем — как та самая грациозная, породистая кошка, гуляющая сама по себе. Погладиться не даст, не то что заурчать; ходит вальяжно по квартире, будто ты у нее в долгу, а не наоборот. Та кошка, которая, снизойдя, позволит себя погладить, но совсем ненадолго, лишь на несколько секунд, словно делая огромное одолжение. И та кошка, которая неминуемо начнет шипеть и царапаться, если ты ее затискаешь, хоть и понимает, что ты делаешь это из любви, хоть и тебя любит по-своему, но шипеть будет обязательно, обозначая границы, за которые нельзя переступать. Эта «кошачья» натура Артема, с одной стороны, порой раздражала Сашу, требующего большей близости и проявления чувств. Но, с другой, она же и притягивала, заставляя разгадывать сложную, многогранную личность.       Их взаимодействие строилось на тонких намеках, полутонах, едва уловимых взглядах. Артем не был склонен к бурным проявлениям страсти, но в его тихом прикосновении, в едва заметной улыбке Саша читал весь спектр чувств. Он знал, что за внешней отстраненностью скрывается глубокая привязанность, верность и преданность, а большего и не было нужно.       Саша же, в свою очередь, умел найти подход к этой «кошке». Он не навязывал свою любовь, не пытался изменить его, а принимал таким, какой он есть, с его причудами и особенностями. Он знал, когда нужно оставить его в покое, а когда подойти и тихо погладить, зная, что в ответ, возможно, получит лишь снисходительный взгляд.       Их химия заключалась в этой игре, в этом постоянном балансировании на грани, в этом умении чувствовать друг друга без слов. Это была любовь, которая ценила свободу и индивидуальность каждого, но при этом сплачивала их в одно целое. Это было нежное, хрупкое, но в то же время невероятно прочное взаимодействие двух половин, идеально дополняющих друг друга, несмотря на все различия и прошлые ошибки.       Своим чередом протекали выходные, которые они провели в постели. Отключенные телефоны, задернутые шторы. Они просыпались поздно, когда солнце уже пробивалось сквозь плотные шторы, и долго лежали в объятиях друг друга, наслаждаясь тишиной и близостью.       Саша нежно гладил Артема по спине, перебирая его волосы, пытаясь успокоить все терзания за неделю апатии. Он приносил ему кофе в постель, рассказывал смешные истории, делая все возможное, чтобы вызвать хотя бы слабую улыбку. И Артем отвечал на его заботу едва заметными прикосновениями, тихими словами благодарности, экономя силы.       Эти выходные стали не просто передышкой в череде серых будней, а целительным бальзамом, нежной рукой, исцеляющей старые раны души. Они наконец-то не были скованы неловкостью «паузы» в отношениях, не пытались соответствовать навязанным ожиданиям, а просто были рядом. По-своему рядом, так, как было удобно и комфортно только им двоим, без оглядки на чужие суждения. Без излишних тактильностей, бурных проявлений чувств, натянутых шуток и прочего, а размерено, спокойно, словно в замедленной съемке, как привычно и органично жилось Артему. Только вот теперь, в этой холодной, отстраненной вселенной, где царил порядок и тишина, был Саша.       За те же выходные дни в душе Кашина происходило собирание ускользающих кусочков детства. Кажется, они успели перекопать весь бабушкин огород, изнывая к вечеру субботы от приятной, выматывающей усталости, а еще украдкой забрать с собой теплые пирожки, сбегая на берег тихой речки. Илья и вовсе вытянул их купаться в прохладной воде, и к утру горло предательски першило у каждого, напоминая о легкомыслии юности.       Это были те выходные, которые ощущались, как последние аккорды прекрасной мелодии, как прощальный луч заходящего солнца. Не последние выходные в их жизни или именно в этой компании, а выходные, которые были наполнены той самой безответственностью, безграничной легкостью, той беззаботной юностью, которая безвозвратно уходила.       Илья к концу июня защищал диплом, и после этого становился свободным от учебы человеком. Это означало не только долгожданную свободу, но и предстоящую работу, взрослые заботы, потерю той стабильной, уютной привычки, что связывала их вместе. Теперь не было нужды зубрить учебники, не было возможности списать у соседа, а предстояла реальная карьера, требующая не только знаний, но и ответственности. Предстояло разбираться во всем самому, полагаясь только на свои силы, ведь работа нужна была в первую очередь для самого же себя.       Денису и Дане то чувство предстояло ощутить еще не скоро, впереди еще были годы учебы. А Денис и вовсе не хотел думать о том, что выпускной когда-нибудь произойдет. Ведь за стенами учебы, в реальном, суровом мире, ему предстояло пристраивать свое творческое рвение в одиночку и упорно, пробиваясь сквозь тернии к звездам. В мире, где не он один художник, в мире, где не все способны оценить и понять именно его уникальное творчество, его видение мира. Но Денису отчаянно хотелось верить в то, что его не поглотит нужда выживать, что он сможет сохранить свою творческую искру и творить вопреки всему.       И к вечеру воскресения, когда солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в багряные тона, они втроем сидели на старой, скрипучей детской площадке, обсуждая будущее. Такие разговоры и раньше случались, но только время текло неумолимо, заставляя оказываться все ближе и ближе к тому самому неизбежному будущему. И теперь было сложно предаваться беззаботным мечтам, нужно было простраивать конкретные планы, ставить цели и идти к ним. — Думаю, может, мне после универа попробовать пройти какие-то курсы в Питере, — Денис резко затянулся сигаретой и нервно потер пальцы, вспоминая, как Илья утром случайно прищемил их дверью сарая. — Ты еще тут не доучился, размечтался, — проворчал Коряков, щурясь под последними лучами заходящего солнца, — Может, тебе эти курсы и даром не нужны будут. — Да не для учебы они мне, а для полезных знакомств, для связей, — протянул блондин, сбрасывая пепел на землю. — Только вот где денег на них взять? Разве что папу начать уламывать… Знаю, звучит грубо, но папу тут тоже ничего не держит. А там, глядишь, и я чего-нибудь добьюсь. — Замечательно, у вас теперь как панацея — свалить куда подальше, — хмыкнул недовольно Илья, словно его задели эти слова, и бросил взгляд на Даню, который зачем-то тянул телефон к небу, — Да, Дань? Что скажешь? — Отстаньте, — огрызнулся Кашин, не отрывая взгляда от экрана. — Мне Руслан уже несколько часов не отвечает, а тут эта связь еле ловит, — он залез на старую, расшатанную скамейку, балансируя на ней, а потом недовольно поджал губы, заметив, как на телефоне слабо загорелась всего одна антенна, а сообщения так и остались непрочитанными. — Илья, да из нашей дыры все бегут, кто может. Работы нет, зарплаты мизерные. Логично, что все хотят уехать, у кого есть такая возможность, — рыжеволосый смотрел на друзей свысока роста и скамейки под ногами, пока те сидели на полузакопанных, облезлых машинных шинах. — Помнится, в детстве Илья больше всех мечтал уехать отсюда, — проговорил Денис с явной иронией. — Родители тогда хотели переехать, да не вышло, — пожал плечами парень, стараясь не обращать внимания на колкость, — Ладно, останусь я тут в городе единственным выжившим. Буду как в постапокалипсисе — последний герой. — Ксюшу с собой пригласишь, в напарники, — пошутил Даня, наконец-то сдавшись и убирая телефон в карман. — Да, я виноват перед ней в том, что решил, что готов к серьезным отношениям, а в итоге вышло… как вышло, — Илья нервно выдохнул, пытаясь выпустить вместе с воздухом чувство вины, — Но мы здороваемся, если случайно пересекаемся, можем даже пройтись. Хочется верить, что у нее все хорошо, что она счастлива. — Ты так думаешь до того момента, пока у нее кто-нибудь не появится, — цинично подбросил охапку поленьев в очаг разговора Денис, за что тут же получил ощутимый толчок локтем в бок от Ильи. — Кстати, интересно, как добрая душа Ильи отреагирует, когда Ксюша его действительно отпустит, когда в ее жизни появится другой мужчина, — Даня громко шикнул себе под нос, — Пока вы вот так гуляете друг с другом, вы не даете друг другу двигаться дальше, не отпускаете друг друга. — Некоторые бывшие же дружат, — с очевидным намеком Илья растянулся в натянутой улыбке. — Время должно пройти, — лениво добавил Коломиец, глядя на заходящее солнце. — Вот именно, — Даня спрыгнул со скамейки, — Тем более никто ни с кем не дружит. Они просто работают вместе, вынуждены общаться. — Да, знаю я, — буркнул Илья, отворачиваясь, чтобы скрыть смущение.       Только Кашин выпрямился, как из-за поворота проселочной дороги показалась знакомая машина, вздымая за собой шлейф пыли. Солнечный свет, пробиваясь сквозь кроны деревьев, играл озорными бликами на ее глянцевых боках, а затем распахнулась дверь, и из нее появился Руслан. — О, легок на помине, — весело засмеялся Илья, наблюдая, как Даня застыл на месте, а потом резко подбежал к машине, — Какие люди у нас в деревне разъезжают. — Илья, вот поэтому ты и не готов к серьезным отношениям, — поддел Денис, весело хмыкнув и наблюдая за разворачивающейся сценой, а сам оперся о руки.       На фоне этой пасторальной идиллии, где деревенская простота переплеталась с тихой красотой, Даня и Руслан являли собой удивительный контраст. Кашин, высокий и статный, с копной рыжих волос, растрепанных ветром, в простой, перепачканной дорожной пылью одежде, казался теперь невольным гостем этой забытой богом деревушки. А рядом с ним стоял Руслан, одетый в чистую худи, источающую запах дорогого парфюма и намекающую на совсем другую жизнь. Контраст между ними был разительным, почти кричащим, но притяжение было сильнее, заставляя забыть обо всех различиях и условностях. — Прости, — проронил Тушенцов тут же, опустив виноватый взгляд в землю. — Руслан, привет, — приветливо махнул рукой блондин, чувствуя неловкость момента и решая разрядить обстановку. Затем, чувствуя, что его присутствие здесь лишнее, потянул Илью под локоть. — Ладно, не будем вам мешать. — Привет, — довольно озарился Руслан, словно забыв о своей надуманной вине, и тепло посмотрел на друзей своего любимого человека, выражая благодарность за их понимание. — Сначала увез от нас Даню в другой город, а теперь забираешь и отсюда. Что ж ты делаешь-то, а? — пробурчал Илья, делая вид, что возмущен. — Илья просто ревнует, — тут же спохватился Денис, оттягивая друга с площадки в сторону дома, — Не обращай внимания.       Даня тихо посмеялся, растроганный заботой друзей, а потом сощурился, пытаясь понять, что за внезапный сюрприз затевается. — Дань, я просто хотел обнять тебя и сразу уехать, — заверил Руслан. — Ты проехал столько, чтобы просто обнять и сразу уехать? — вскинул брови парень, с неохотой подходя ближе. В его голосе сквозила легкая ирония, приправленная сарказмом, но в глубине души теплилась любовь. — Ну, да.       Кашин усмехнулся, ничуть не удивившись. Он привык к этим внезапным визитам, к этой бесцеремонной заботе, которая и льстила его самолюбию, и порой действовала на нервы, казалась навязчивой, но и приятной. А потому он первым шагнул навстречу, заключив парня в крепкие объятия, обвив руками его шею. — Хочешь, домой с тобой поеду? — тихо шепнул Кашин на ухо партнеру и тут же получил пару кратких и быстрых кивков в ответ, словно ребенок, которому предложили долгожданную конфету. — Я и не сомневался. Пошли тогда, я за вещами зайду. — Пошли, — тут же расплылся в счастливой улыбке Руслан, забыв о былой вине и тревоге.       Идти было совсем недалеко, но шатен будто позабыл о присутствии Дани, уткнувшись в телефон, ловя редкие сигналы сети. Как только они подошли к покосившемуся крыльцу бабушкиного дома, на его лице вспыхнула радостная улыбка, а зажегшийся экран вызвал чуть ли не ликование. Он тут же чмокнул Даню в лоб и, бормоча что-то невнятное про срочные дела, отошел подальше к колодцу, где лучше ловила связь.       Даня лишь пожал плечами, входя в дом. Собирать вещи было не столь долгим занятием, особенно под едкие шутки друзей. В любом случае, свою миссию он выполнил — встретился с близкими людьми, помог по хозяйству, а теперь пора возвращаться к своей жизни, какой бы она ни была. — Руслан, привет, — прошептал голос приглушенно, с нотками растерянности, — Прости, только сейчас увидел пропущенный. Что-то случилось? — Да, Саш, привет, — выдохнул Руслан, осознавая, что позвонил парню своего бывшего, а это уже было неловко. — Артем все еще в своей апатии? Мне очень его помощь нужна. Он сможет? — Он даже позавтракать не может которые сутки, так что, думаю, нет, — с грустью в голосе ответил Саша. — Черт, прости, — махнул рукой Руслан, тут же осознавая, что звонил совершенно зря, и зря попросил помощи. Неловкость захлестнула его, заставляя почувствовать себя последним эгоистом. — Это по работе? — вдруг нарушил неловкое молчание парень, будто пытаясь угадать мысли, — Я, конечно, не особо хотел, но много нюансов знаю. Артем же домой всегда всю работу таскает.       Руслан замялся, колеблясь, стоит ли открываться, рассказывать о своих делах человеку, который по сути ему никто. Но вздохнув, он принял решение — сбросить маску обид и предрассудков, даже если это будет неловко. — Не совсем по работе, — начал он, пытаясь подобрать нужные слова, чтобы не выдать свои чувства. — Просто мне нужно купить один дом… — он остановился, — Дом продается через риэлторскую компанию, которая вроде как с Артемом раньше сотрудничала. И мне… хочу избежать всей этой волокиты. Можно ли как-то быстро решить этот вопрос? — Скинь мне информацию, я за вечер все сделаю. — Почему? — Что — почему? — отозвался Саша, в его голосе слышалось искреннее недоумение. — Ну, зачем тебе мне помогать, тратить свое время… — Ну, попросил бы ты потом Артема, который бы тоже потратил свое время. А так я сам могу помочь. Да и, наверное, мне есть, чем искупить свою вину перед тобой, — в голосе Саши слышалась решимость, а в его словах — намек на прошлое. — Спасибо, — искренне произнес Руслан, вглядываясь в окно, наблюдая, как его партнер выходит из дома с рюкзаком на плече. — Искренне спасибо. — Да всегда пожалуйста.       Разговор был окончен, а Даня уже подошел, щурясь от заходящего солнца, и подозрительно глядя на партнера: — С кем говорил? — Да так, по работе, не бери в голову, — Руслан чмокнул его в висок, пытаясь отвлечь от мыслей о разговоре. — Может, Дениса и Илью подбросить? — он, позабыв о всех условностях, нежно переплел их руки. Кожа к коже, тепло к теплу — мгновенная связь, электрический разряд, пробежавший по венам. — Нет, я тоже спросил. Они утром хотят ехать, а сегодня еще погулять вечером. Им есть что вдвоем обсудить. Ты не отвечал мне, потому что за рулем был? — и в ответ был кивок.       Руслан рассказывал о том, как рано утром вчера ездил смотреть дом, рисовал его в красках, касаясь каждого слова, каждой детали. Но риелтор, ответственный за продажу, по каким-то причинам не смог приехать. Пришлось довольствоваться осмотром снаружи, но это не убавило его энтузиазма, а лишь подогрело предвкушение. Даня, шел рядом, слегка касался пальцами его руки, слушал, перебирая в голове планы на вечер. Усталость, накопившаяся за выходные, отступала, сменяясь ощущением покоя и умиротворения.       Ночь накрывала мир мягким бархатом, окутывая машину. Лишь лучи фар выхватывали из темноты узкую тропу асфальта, ведущую домой. За окном расстилалось безбрежное поле, где уже чувствовалось прикосновение вечера — последнее дыхание уходящего дня, окрасившее горизонт в оттенки тающего огня.       В мае земля дышала особенно глубоко, отдавая густой, пьянящий аромат цветущих трав и деревьев, и этот запах проникал в салон, смешиваясь с запахом бензина и терпкими нотами одеколона Руслана. Он вел машину уверенно, даже небрежно, его ладонь властно сжимала руль. Время от времени, словно проверяя, все ли в порядке, он бросал короткий, оценивающий взгляд на Даню, сидящего рядом, расслабленно откинувшегося на спинку кресла.       Даня медленно вытянул руку за окно, пальцы коснулись высокой, шелковистой травы, скользнули по ней, чуть ощутимо царапая кожу шероховатостью стеблей. Парень просто смотрел на проплывающие мимо поля, на темнеющее небо, уже усыпанное первыми, робкими искрами звезд.       Молчание между ними было уютным и естественным, лишь перебиваясь какой-то старой знакомой мелодией. Они давно уже не нуждались в словах, чтобы понимать друг друга — достаточно было взгляда, легкого прикосновения, чтобы почувствовать связь, объединяющую их. Вдруг, прямо посреди поворота, Даня почувствовал, как его ладонь перехватила другая, теплая и знакомая. Он посмотрел на Руслана, вопросительно приподняв бровь. Тот, не отрывая взгляда от дороги, нежно перехватил его руку, поднес ее к своим губам и легко, почти невесомо, поцеловал костяшки пальцев. Этот жест, такой простой и одновременно такой интимный, был их собственным секретным языком, существовавшим только для них двоих. Он открывал дверь в их мир, где нет ничего, кроме мерного гула мотора, пьянящего запаха мая, тепла руки в ладони и тихой, непоколебимой уверенности в том, что они нужны друг другу в этой жизни. Пока на телефоне шатена сверкнуло незамеченное сообщение.       В гостиной квартиры Артема царила идеальная чистота. Здесь не было ни единого следа недавнего хаоса. Депрессивный эпизод с запоем, который парень пытался заблокировать в глубине сознания, всплывал в памяти лишь разрозненными обрывками. А вот кухня, напротив, встретила его суровой реальностью — давящей тишиной, нарушаемой лишь монотонным гулом в голове, зябким холодом плитки под ногами и немым укором одинокой кружки с засохшим кофе, оставленной на столешнице. Артем поморщился, брезгливо отодвинул грязную посуду и машинально щелкнул выключателем плиты, словно пытаясь вдохнуть жизнь в это заброшенное пространство. Все здесь казалось чужим — и эта кухня, в которой он почти не готовил, и вся его жизнь, которая, казалось, потеряла всякий смысл. До Саши.       Он и представить себе не мог, что снова окажется в этой точке — когда ему вдруг захочется проявить заботу, захочется приготовить кому-то. Не из чувства долга, не ради какой-то выгоды, а просто потому, что хочет сделать приятное человеку, который рядом, хочет видеть его улыбку, хочет, чтобы ему было хорошо. — Эй, — тихий, бархатистый голос Саши прозвучал совсем рядом, заставив его невольно вздрогнуть, — Какие люди из спальни соизволили выйти.       Артем резко обернулся, словно его застигли за чем-то запретным, и тут же ощутил сильные руки, подхватившие его и усадившие на прохладную поверхность кухонной тумбы, заставив бедра неловко устроиться между его разведенных ног. Близость была неожиданной, почти интимной, вторгаясь в личное пространство, и вызвала у него противоречивые чувства — смущение, смешанное с волнением, желание оттолкнуть и одновременно прижаться ближе. — Саш, здесь же не самое подходящее место для этих… глупостей, — попытался одернуть его Артем, чувствуя, как предательская кровь приливает к лицу, выдавая его истинные эмоции, и неловко попытался высвободиться из его объятий, но Саша держал его крепко, не позволяя ему ускользнуть, — Нам, кажется, не шестнадцать лет, чтобы заниматься подобными подростковыми выходками. Перестань, это как-то… несерьезно.       Саша наклонил голову, внимательно изучая лицо напротив, пытаясь разгадать сложный шифр, скрывающийся за безупречными чертами. В глубине зеленых глаз плескалась тревога, а на губах играла едва заметная улыбка. — Я тебя просто обнимаю, — спокойно ответил шатен, игнорируя смущенные протесты, — Удивлен, что ты из комнаты вышел.       Артем ощутил тепло его тела, плотно прижавшегося к нему, и легкое дыхание, коснувшейся его виска. — Ты как-то… своеобразно обнимаешь, — пробормотал Артем, чувствуя, как смущение постепенно уступает место нарастающему возбуждению. Его руки невольно сжали ткань рубашки Саши на спине, а взгляд невольно скользнул по его губам, словно магнитом притягиваемый к ним. — Может, просто позавтракаем? — буркнул он, стараясь скрыть нарастающее волнение за привычной резкостью и отводя взгляд в сторону.       Саша усмехнулся, почувствовав его колебания. — Ты хочешь, чтобы я оставил тебя здесь одного, на этом неудобном столе, и пошел готовить завтрак? — уточнил он, слегка приподнимая бровь и вглядываясь в зеленые глаза.       Артем пожал плечами, стараясь сохранить невозмутимый вид, хотя внутри все трепетало от близости, от взгляда, прожигающего его насквозь. — Мне нужно прийти в себя и проснуться окончательно. — А мне нужно тебя обнимать, — парировал Саша, устраиваясь удобнее между его разведенных ног и слегка подтолкнул его бедрами к себе, заставляя партнера невольно выдохнуть. — Так что завтрак подождет. Ненадолго, обещаю, — прошептал он, придвигаясь ближе.       Артем закатил глаза, но на этот раз в этом жесте не было ни раздражения, ни неприязни. В конце концов, объятия Саши были гораздо приятнее, чем перспектива копаться в остатках засохшего кофе и ворошить неприятные воспоминания. Он почувствовал, как рука партнера нежно скользит по его спине, поглаживая и согревая, и как его дыхание обжигает кожу на шее. — Я совсем отвык от твоих… этих… твоих выходок, — пробормотал блондин, почти неразличимо, запинаясь и путаясь в словах.       Саша крепче обнял его в ответ, уткнувшись носом в его шею и вдыхая его запах, смешанный с запахом похмелья и чего-то еще, неуловимо знакомого и притягательного, сводящего с ума. — Зато ты меня любишь, — прошептал Саша ему на ухо, и его голос прозвучал хрипло и чувственно, обжигая кожу и заставляя мурашки пробежать по телу. — Привыкай заново, — он слегка прикусил мочку его уха, вызывая у Артема короткий, сдавленный вздох. — Или ты разучился? — дразняще прошептал он, и его рука скользнула ниже по спине, останавливаясь на его ягодицах и нежно сжимая их. — Саш, ты чем-то занят был, — прошептал Артем, чувствуя, как волна жара накрывает его тело, как дыхание становится сбивчивым, — Я тихонько мимо прошел, не хотел мешать. Ты работал?       Саша хмыкнул, отстраняясь лишь на несколько мучительных сантиметров, испытывая его терпение. — Я с твоим бывшим дела решал, — произнес он нарочито небрежно, но в глазах промелькнул озорной огонек. — Но ты туда даже не суйся, потому что, во-первых, я буду жутко ревновать, а, во-вторых, тебе сейчас нужно отдыхать, набираться сил, а не погружаться в чужие проблемы, — шатен ласково переложил свою ладонь, поглаживая большим пальцем по линии скулы партнера. — Спасибо, — выдохнул Артем, чувствуя, как напряжение постепенно отступает, освобождая место для тепла и благодарности. — У меня действительно нет сейчас каких-либо сил, ни моральных, ни физических, чтобы разбираться с работой или чужими проблемами. — Знаю. — Но, пожалуйста, не ревнуй. Хорошо? — взмолился блондин, заглядывая в его глаза, ища там подтверждение его словам. — Тем, я же знаю, что Руслан важен тебе по совсем иным причинам, — Саша наклонился еще ближе, сокращая расстояние между ними до минимума, и его губы коснулись губ Артема легким, дразнящим прикосновением. — Не волнуйся насчет моей ревности. Я тебе доверяю, и я знаю, что ты любишь только меня.       Ярцев прикрыл глаза, отдаваясь во власть нахлынувшим чувствам, и ответил на поцелуй. Нежно, робко, касаясь чего-то самого хрупкого, а затем, осмелев, чуть более требовательно. — Хочешь, я завтрак приготовлю? — прошептал Артем, отрываясь от его губ.

«Запомни, Артем, мир — это безжалостная арена, где слабых топчут, а сильные пируют. Никогда не раскрывай свою уязвимость. Если узрят твою бедность, они накинутся, стремясь вырвать из рук последнее, что осталось. Неважно, будет ли это кусок хлеба или надежда на завтра. Если увидят твой низкий статус, то воспользуются этим. Растопчут твою гордость, заставят пресмыкаться, унизят до глубины души, лишая всякого достоинства. Ты станешь для них лишь ступенькой, по которой они будут карабкаться к своим призрачным вершинам, не испытывая ни малейшей жалости.

Но самое страшное, Артем, — это чувства. Не смей проявлять их, ибо они — твой самый уязвимый нерв. Если мир заметит в тебе хоть малейшую искру сострадания, любви, сочувствия, они выжмут из тебя все. Будут терзать твою душу, надавливать на самое больное, пока не останется ничего, кроме пустой оболочки. Превратят тебя в бездушный сосуд, высосав до дна все твои ресурсы, всю твою любовь, всю твою суть.

Ты станешь ничем»

      Эти слова стали фундаментом его, Артема, мира. Мира, где царила жестокость, где выживал сильнейший, а доброта и сочувствие были роскошью или уделом слабых. Отец, подобно мудрому полководцу, выстраивал его, будто готовил к смертельной битве, где поражение означало не просто потерю, а полное уничтожение. Ни о мирной семейной жизни, ни о любви, ни о беззаботном детстве речь не шла. Только холодный расчет.       И Артем, впитывая эти уроки, ощущал, как внутри зреет сталь, как закаляется его душа. Отец сеял семена, из которых взошла вся та тьма, что впоследствии поглотила его. Отец методично крушил все доброе, высекая острые грани своего творения. Но допустил роковую ошибку, подпустив к этому искусственно созданному механизму другого ребенка, чье сердце, напротив, умело лишь любить, любить без остатка, без условий, без границ.       Решение отправить маленького ребенка в подготовительную школу раньше положенного срока было не импульсивным порывом любви и заботы, а холодно рассчитанным ходом, жестокой шахматной партией. Его насильно, бесцеремонно вырвали из теплого кокона младенческой неги, из уютного мира пастельных красок, убаюкивающих колыбельных и ласковых прикосновений, и безжалостно бросили в кипящий, бурлящий котел школьной жизни, где царили строгие правила и жестокая конкуренция. Здесь, среди детей значительно старше и подготовленнее, Артем ощущал себя неловким, неуклюжим птенцом, безжалостно выпавшим из родного гнезда. Незнание букв, неумение складывать простые слова в связные предложения, неуклюжие попытки читать по слогам — каждое это досадное упущение становилось невидимым, но ощутимым клеймом, отделяющим его от остального, более успешного мира, обрекая на одиночество. Артем жмурился, силясь нахмурить брови, тщетно пытаясь постичь, почему другие дети знают так много, а он тычется в углы незнания, чувствуя себя ущербным и неполноценным. Дома же его ждало не долгожданное сочувствие, не ласковые объятия, а лишь обжигающий гнев и горькое разочарование, обрушивающиеся на него сокрушительным потоком криков, унизительных упреков и оскорблений.       Изощренное моральное насилие не было продиктовано ненавистью, напротив, это был тщательно выверенный метод, призванный выковать из хрупкого ребенка нечто, способное с легкостью лавировать в жестоком мире семейного бизнеса. Отец методично отсекал от сына все лишнее, выжигая каленым железом любые проявления слабости, любые искры сострадания. Каждая невинная слезинка, каждая робкая попытка проявить нежность, каждая капля сомнения — все это безжалостно искоренялось. И Артем, подобно глине в руках безжалостного мастера, постепенно терял свою первоначальную форму, превращаясь в бездушное подобие человека.       Первый класс обернулся для Артема, с его и без того расшатанной психикой, настоящим испытанием на прочность. Уже в самой школе мальчик с удивлением обнаружил, что на год старше большинства одноклассников, которые, вопреки всем ожиданиям, имели такую непостижимую роскошь, как не посещать изнурительную подготовительную группу, а беззаботно проводить время в веселых, шумных детских садах, играя с друзьями и рисуя цветными карандашами. Но и при этом Артема отдали в первый класс на год позже, чем было положено, лишив его безвозвратно еще одного года детства.       Все же в силу своего юного возраста мальчик никак не мог понять, почему загадочная буква «Я» неумолимо тянется влево, а не вправо, как диктовала ему интуиция. Новогодние каникулы превратились в пытку. Часы, проведенные за прописями, были усеяны горькими слезами, за которые он, как ни странно, получал лишь новые порции наказаний. Тогда, в еще не окрепшем детском сознании, четко отпечаталась непреложная истина: за слезы следует боль, за невыполненную работу — боль. Воспитание кнутом, лишенное даже намека на пряник.       Исписав очередную стопку прописей, уставший мальчик безвольно опустил голову на локоть, прильнув щекой к холодному столу. Взгляд его, тусклый и бессмысленный, блуждал по тонким полоскам пульсирующей вены на запястье, по тому самому месту, за которое отец час назад грубо выдергивал его из-за стола, тыкая лицом в измазанную чернилами тетрадь. Каждая, даже самая крохотная мысль отзывалась острой, щемящей болью, вызывая жгучее желание разрыдаться, выплеснуть наружу весь этот груз. Но Артем, закусив щеку изнутри до крови, сдерживал себя, подавляя рвущиеся наружу рыдания. В нем росла не только сталь, но и смертельная тоска по теплу, по ласке, по беззаботному детству, которого он, казалось, был лишен навсегда.       Однако, в тот же вечер, когда отчаяние почти полностью поглотило его, дверь жалобно скрипнула, впуская в дом звуки чужих голосов. Это значило лишь одно: пришли друзья родителей, а значит, будет скучный, утомительный вечер, наполненный фальшивыми улыбками и пустыми разговорами. Но вместе с ними пришел и их сын — маленький непоседа, который смешно спотыкался о каждый угол в доме, словно впервые видел его.       Этот мальчик, словно солнечный луч, врывался в сумрачную атмосферу дома, и, едва переступив порог, с неистовой радостью бросался обниматься с Артемом, крепко вжимаясь в него своим маленьким телом. Артему, которому самому-то едва исполнилось восемь лет, оставалось лишь удивленно хлопать глазами, не понимая, что происходит. Этот внезапный взрыв тепла и нежности был для него чужд и непонятен, но в то же время, неуловимо притягателен.       Годы тянулись бесконечной серой лентой, и жизнь Артема, казалось, была обречена на вечный холод. Ни одна искра тепла не могла пробиться сквозь броню, которую так тщательно выстраивал отец. Единственным исключением оставался этот мальчишка, младше его на два года, с неиссякаемым запасом энергии и огромными карими глазами, которые смотрели с такой преданностью и обожанием, словно Артем был самым важным человеком в его жизни. И, к несчастью, с каждым годом Артем все яснее осознавал, что привязанность этого источника любви и энергии к нему вовсе не от дружбы, а, увы, проросла в нечто большее, в самую настоящую влюбленность.       Взрослеть Артему тоже пришлось непозволительно быстро. И умом, и эмоциями, и в быту. Приходилось разбираться в причинах и следствиях, анализировать мотивы и просчитывать последствия, прежде чем другие дети научились складывать слоги в слова. Его детство было не временем беззаботных игр и наивных мечтаний, а суровой школой выживания, где каждый шаг нужно было тщательно взвешивать, а каждое слово — выверять.       Психологически это привело к тому, что Артем сформировал в себе гипертрофированное чувство ответственности и контроля. Он боялся проявить слабость, боялся допустить ошибку, боялся довериться кому-либо, поскольку это могло быть использовано против него. Его эмоциональный интеллект, вместо того чтобы развиваться естественным путем, был искажен и направлен на подавление чужих чувств. Он научился распознавать чужие уязвимости, но не умел сочувствовать. Его эмоциональный мир был заморожен, скован льдом, а любое проявление тепла воспринималось как угроза. Ему казалось, что если он позволит себе почувствовать, то потеряет контроль.       Каждое его действие, каждое слово, каждое движение приходилось согласовывать с отцом, словно проходя строгий экзамен на профпригодность, выжидая его незаметный кивок, кодовый знак одобрения. И даже если кто-то из немногочисленных взрослых, окружавших его, пытался проявить к нему простое детское расположение, теплоту, отцовскую или материнскую заботу, как тот тут же инстинктивно оборачивался на отца, ища у него разрешения, тут же понимая по его ледяному взгляду, что принять такое отношение к себе категорически нельзя, что это — проявление слабости, недостойное его.       Ранняя необходимость адаптироваться к взрослому миру лишила спонтанности, радости, способности наслаждаться простыми вещами. Он был ребенком, заточенным в теле взрослого, вынужденным нести непосильный груз ответственности и страха, взращивая потребность в восхищении, отсутствие эмпатии, склонность к манипуляциям и эксплуатации других. В глубине души, конечно, оставался тот маленький мальчик, жаждущий любви и тепла, но он был надежно скрыт за толстой броней.       Артему исполнилось двенадцать лет, когда он с горечью осознал, что окончательно и бесповоротно завяз в этом плену отчуждения, вырваться из которого ему уже никогда не удастся. В то же время он хладнокровно провел четкую, беспощадную линию, отрезая фигуру матери из своей жизни. Она была одной из тех утонченных, изысканных светских дам, что пропадали в бесконечных путешествиях по миру, посещая экзотические страны и курорты, что представляли из себя лишь дорогостоящие украшения, изящные аксессуары к своим влиятельным мужьям, не более того. И рано, болезненно рано ему пришлось понять, что у матери и в помине не было ни малейшего желания любить, заботиться и воспитывать его, что для нее Артем был лишь обременительной обязанностью, необходимой формальностью, чтобы оставаться в высшем обществе, соответствовать его негласным правилам и законам. Не ее было решение, чтобы в их семье появился ребенок; это был лишь способ укрепить свой статус, удержать мужа рядом с собой.       Отец же, казалось, лишь укрепил свою безжалостную хватку, превратив его и без того невыносимое существование в нескончаемую череду изнурительных испытаний.       Но была в его жизни тогда не только деспотичная семья, погрязшая в лицемерии и фальши. Был еще и Руслан. Мальчик с пронзительным взглядом, которому было всего десять лет, но с каждым годом ему становилось все сложнее и сложнее противостоять безжалостному взгляду зеленых глаз. Артем всячески отгораживался от навязчивого внимания, инстинктивно отталкивая любую робкую попытку сблизиться. Он машинально тыкал пальцем в лоб назойливому поклоннику, отодвигая его от себя, пытаясь сохранить хрупкую, такую необходимую дистанцию, опасаясь, что если подпустит его слишком близко, то неминуемо сгорит в пламени его любви. — Отстань, — сквозь зубы цедил он каждый раз, чувствуя, как внутри поднимается яростная волна раздражения.       Но Руслан, как упрямый и преданный щенок, неизменно возвращался, ныряя в его объятия с еще большей силой. В карих сияющих глазах по-прежнему отражалась безграничная, чистая любовь, не требующая ничего взамен. И Артем, ощущая этот взгляд, испытывал одновременно и смятение, и острую злость. Он не мог понять, как можно любить без причины, как можно так беззаветно доверять. Но с каждым робким прикосновением, с каждым взглядом, направленным только на него, в промерзшей душе начинал прорастать росток неведомого чувства, способного когда-нибудь сломать его стальные оковы.       Именно тогда Руслан хватал его за руку, тянув за собой. Он, не говоря ни слова, скрытно подводил его к неприметной двери шкафа, распахивая ее, и затаскивал за собой в темноту, оставляя их наедине. Артем, застыв на месте, всегда смотрел на него со смесью страха и изумления, желая спросить, что же творит этот неугомонный ребенок с ними обоими. Но слова застревали в горле. — Ты мне нравишься. — Не говори такое, — тут же одернул его Артем, нервно накрывая ладонью рот парня, — Не смей произносить это вслух. — Почему? — Руслан, несмотря на преграду чужой руки, упорно тянулся к нему, резвясь и не обращая внимания на холод. — Я тебе уже миллион раз говорил, чтобы ты перестал говорить такие вещи. Я старше, значит, слушай меня. — Можно, я хотя бы буду говорить это, когда мы вдвоем? Ну, пожалуйста, — взмолился Руслан, отчаянно нуждаясь хоть в какой-то отдушине. — Я обещаю, что больше никому не расскажу, никому-никому! — Поклянись, что никому не скажешь, тогда разрешу наедине это говорить. Но не каждый раз, понял? — Артем, казалось, торговался с самим собой, пытаясь найти компромисс между желанием оттолкнуть и потребностью в хоть какой-то близости. — А чем клясться? — Руслан тут же принял по-детски серьезное выражение лица, словно речь шла о чем-то невероятно важном. Артем же, напротив, излучал лишь страх, боялся того, к чему все это может привести. — Мной. — Тобой не буду, — нахмурился Руслан, интуитивно чувствуя, что в этой клятве кроется какая-то опасность. — Тогда не разрешу, — Артем попытался перевести все в детскую игру, хотя на самом деле понимал, что это далеко не так. Между ними морально были не два года разницы, а целые жизни, целые пропасти. — Клянусь тобой, Тёма, что никому не расскажу, что ты мне нравишься, — шатен закивал головой, стараясь быть как можно более убедительным. — А руку положить на щеку сегодня можно? — Давай в следующий раз, — Артем аккуратно перехватывал маленькую ладошку, пытаясь отстранить парня от себя, сохранить дистанцию.       Но руку упорно перекладывали ему на щеку, и блондин, вопреки своему желанию, блаженно прикрывал глаза, позволяя себе на мгновение расслабиться.       Артем до ужаса боялся разоблачения. Боялся, что отец узнает об их тайных встречах в шкафу, ставшем их личным убежищем, о том, как предательски хорошо ему становится от простого, невинного прикосновения кончиков пальцев. Этот маленький жест мог разрушить все тщательно выстроенные стены, обнажить ту уязвимость, которую он так яростно скрывал. А Руслан, наивно пользуясь чужими страхами и блаженством, все норовил перевести свою ладошку на губы Артема, пользуясь любой, даже самой мизерной лазейкой, чтобы хоть на мгновение ощутить текстуру его губ. Руслан, в силу своей юности, сам не мог толком объяснить причину этого навязчивого желания, но отчаянно хотел коснуться губами губ Артема. Он видел это в фильмах, видел, как целуются родители, и знал, что это значит — любовь, близость, доверие. А ему все время отказывали в этом простом, казалось бы, проявлении чувств.       Через год, когда Артем, сломавшись, позволил Руслану коснуться своих губ, мир развалился на «до» и «после». Невинное прикосновение, ставшее первым настоящим поцелуем, пробудило в нем целый океан чувств, ранее тщательно подавляемых. Отец, до этого казавшийся непобедимым монстром, вдруг стал не таким уж всесильным. Артем отчетливо осознал, что отдал частичку своего сердца этому мальчишке, и эта мысль пьянила.       На фоне всех надвигающихся бед парень чувствовал себя раздавленным. Единственным лучом надежды, единственным источником тепла оставался Руслан. И Артем до смерти боялся осквернить его чистоту, втащить в свою трясину лжи, насилия и боли. Он ощущал себя словно испачканный грязью, и боялся прикоснуться к белоснежному полотну души Руслана, оставив на нем неизгладимый след.       Поэтому он начал лгать, виртуозно придумывая предлоги для отдаления, воздвигая между ними стену, надеясь оградить от своего проклятия. «Нужно сосредоточиться на учебе,» — врал он, зная, что каждая минута, проведенная рядом с ним, высасывает все силы, и надеясь, что Руслан когда-нибудь поймет, что он — ядовитый плод, которого лучше избегать.       Все было слишком сложно, слишком запутанно для взрослого, заточенного в теле ребенка.       Годы шли, и ситуация лишь ухудшалась. Яд отцовских наставлений продолжал капать на ум, отравляя сознание. Учеба в зеленых глазах становилась фетишем, чем-то, что должно быть на первом месте, а за любую, даже самую незначительную оплошность, его вновь ждали синяки и упреки. К слову, именно тогда Руслан перестал быть воплощением невинности. В нем вдруг проснулось собственничество, и он возомнил, что имеет право поднять руку во время ссор, словно копируя поведение его отца.       Артема методично раздавил отец, вбивая в его сознание ледяные принципы и культивируя бесчувственный расчет. А теперь, когда душа, казалось, уже превратилась в безжизненную пустыню, единственный человек, способный хоть на какое-то проявление любви, начал изощренно терзать его, провоцируя, задевая за живое, в отчаянной попытке пробить броню, за которой, как ему казалось, скрывается живой человек. Но Артема больше не было. Оставалась лишь оболочка, запрограммированная на выживание любой ценой. И даже любовь, казалось, стала еще одним инструментом пытки.       Войди Артем полностью в ту любовь, которой так отчаянно жаждал Руслан, отец неминуемо бы это заметил, и тогда ад стал бы еще нестерпимее.       Откажись Артем полностью от Руслана, он, возможно, и сошел бы с ума, лишившись последней искры тепла, но эта потеря казалась ему меньшим злом. А Руслан же вцепился в него мертвой хваткой с самого детства, отказываясь видеть его страдания.       Но однажды и Руслан перешел черту. В пьяном угаре страстно поцеловал другого парня. Это был не просто поцелуй, а акт отчаяния, попытка привлечь внимание, заставить Артема почувствовать хоть что-то, кроме ледяного безразличия. В этот момент личность некого Артема Ярцева умерла окончательно. Не осталось ребенка.       В ту ночь Артем понял, что Руслан тоже сломлен, что его любовь превратилась в оружие. Теперь ему оставалось лишь одно: наблюдать, как рушится мир, который он так отчаянно пытался защитить. А Руслан, словно маленький, заблудший мальчик, остался один в темном лесу, окруженный лишь осколками разбитых надежд. И Артем не мог, не имел права ему помогать.       Отец, если бы он узнал об этом, был бы доволен. Именно этого он и добивался: уничтожить в Артеме все человеческое, превратить его в бездушную машину, способную лишь к холодному расчету и беспощадному подчинению. Он хотел, чтобы Артем стал его идеальным продолжением, лишенным слабостей, готовым на все ради достижения цели. И в этот момент, глядя на руины своей жизни, Артем понял, что отец победил. Он стал тем, кем ему было предначертано стать.       Все взлеты и падения с Русланом, эта болезненная симфония юношеской страсти и взаимных ран, остались сложным переплетением — не столько воспоминаниями, сколько болезненными рубцами. Они стали уроком, за который заплачено слишком высокую цену, но который невозможно забыть. Оба были виновны в том, что их любовь, под гнетом обстоятельств и личных травм, превратилась в ядовитую смесь зависимости и манипуляций, что они оба зашли в этих отношениях слишком далеко, поглотившие друг друга в попытке утолить собственную жажду тепла.       Закономерный исход трагичной истории, в чужом городе, где Артем отчаянно пытался вдохнуть в свою жизнь новые краски, появился старый знакомый. Случайный, пьяный поцелуй, казавшийся незначительным эпизодом, вдруг разросся в настойчивые ухаживания, в поток цветов, комплиментов и обещаний, напоминающих скорее тщательно выстроенную стратегию, чем искреннее проявление чувств.       Артему исполнилось двадцать лет, когда в его жизни неожиданно возникает фигура Саши, и сломленный, опустошенный, иссушенный многолетней борьбой, он вступает в эти отношения, движимый скорее импульсом юношеского бунта, желанием вырваться из тисков удушающей тишины, и подсознательным, неосознанным желанием отомстить отцу за все страдания, причиненные ему за эти годы, чем осознанной надеждой на обретение хоть какого-то подобия счастья. Это решение кажется ему актом дерзкого неповиновения, попыткой доказать себе и окружающим, что он способен на что-то большее, чем застывший, выточенный из ледяной глыбы образ холодной отстраненности, который так тщательно, методично насаждал ему деспотичный отец, выковывая из сына подобие идеальной куклы, которую можно выставить на обозрение высшего света. Он словно затачивает себя под очередную, сложную роль, ища в этом хоть какой-то, пусть призрачный, но смысл, пытаясь заполнить образовавшуюся в его душе зияющую пустоту.       Но Саша оказывается не просто мимолетным увлечением, не еще одной безвольной марионеткой в тщательно продуманной игре, а удивительным человеком, который сам глубоко знаком с тьмой, с той самой бездной отчаяния, в которой Артем барахтается, как загнанный зверь, годами, и выбраться из которой ему, казалось, уже никогда не удастся. Саша не пытается его спасти, не видит в нем жалкую жертву, нуждающуюся в немедленном исцелении, в срочной реабилитации. Он не идеализирует Артема, не приукрашивает, не требует от него невозможного – эмоциональной отдачи, проявления нежных чувств, которых тот просто не умеет испытывать, не упрекает в отсутствии сочувствия или в холодном, разъедающем цинизме, пропитавшем его пронзительные взгляды, в которых читается вся его боль.       Саша принимает его таким, какой он есть: сломленным, недоверчивым, привыкшим носить маску безразличия, защищающую его от внешнего мира, не позволяющую никому проникнуть в его душу. Он не давит, не требует, не пытается форсировать события, а лишь дарит тепло и поддержку, не ожидая ничего взамен, прекрасно понимая, что любые попытки прорваться сквозь его непробиваемую броню лишь причинят ему дополнительную, невыносимую боль. Саша методично, аккуратно, как опытный садовник, умеет выжидать, терпеливо наблюдая, и быть рядом, когда это необходимо, сохраняя необходимую дистанцию, уважая его личное пространство.       Именно это запустило в душе робкий процесс исцеления. Впервые за долгие годы Артем чувствовал, что ему не нужно играть роль, что его принимают и ценят не за какие-то достижения или качества, а просто за то, что он есть. Ощущение свободы и безусловного принятия стали шоком, разрушающим тщательно выстроенные барьеры. Ему говорили, что он может не отвечать взаимностью, что он может не проявлять тактильность, что его ледяное сердце не обязано таять, и в этот момент, парадоксальным образом, в нем проснулось желание самому дарить тепло, самому проявлять нежность, самому любить.       Он внезапно обнаружил, что ему хочется коснуться Саши, не из чувства долга или вины, не потому, что так «правильно», а из искреннего порыва, из желания разделить с ним тепло и близость. Ему хотелось обнять его, почувствовать тепло его тела, поцеловать в ответ, ощущая вкус его губ. В нем проснулось что-то давно забытое, что-то человеческое, что-то настоящее, что отец так старательно пытался уничтожить, но что, в конечном итоге, неосторожно доломал Руслан. Не со зла, не намеренно, а просто потому, что он был ребенком, отчаянно нуждающимся в любви и внимании, ребенком, который не знал, как выразить свои чувства иначе, кроме как через бунт и провокацию, оставив Артема наедине с пустотой и необходимостью заново собирать свою личность по кусочкам. И именно эта пустота, как ни странно, дала место для нового начала.       Пройдя через все тернии, через болезненное признание вины в отношениях с Русланом, через все этапы сложностей и компромиссов с Сашей, взяв на себя тяжкое бремя управления отцовским бизнесом, Артем, наконец, мог выдохнуть.       Он чувствовал, как любимый человек бережно укладывает его под мягкое одеяло в гостиной, ставя на журнальный столик поднос с завтраком. Видел, как Саша садится рядом, с виноватой улыбкой извиняясь за то, что они едят не за кухонным столом, как полагается, а здесь, в полумраке комнаты. Но Артем вдруг перехотел высказывать что-либо, критиковать, искать недостатки. Все было окончено.       Борьба за выживание, за признание, за право на счастье подошла к концу. Артем достиг всего, чего от него ждали, и даже того, о чем он сам не смел мечтать. Он был успешным бизнесменом, признанным лидером, любимым человеком. Казалось, жизнь наконец-то наладилась, и можно было просто наслаждаться моментом. Но в этой идиллической картине была скрыта тонкая трещина. — Саш, ты говорил, что тебе работу за границей предлагали, — произнес Артем, не поворачиваясь к парню, зеленые глаза были устремлены в пустую стену. В голове уже шла сложная игра, просчитывались риски и выгоды, взвешивались «за» и «против». — Да, — отозвался Саша, отмахиваясь от темы, — Но я же сказал, что отказался. Знаю же, что ты ни за что не поедешь со мной, — он легко лег на плечо Артема, сплетая их пальцы, иронично усмехнувшись, — Боишься, что я уеду? — У меня с языками проблем нет… — А? — Саша тут же развернул лицо Артема к себе, вглядываясь в его глаза, и, поняв, что происходит, пылко и коротко коснулся его губ, — Рад, что ты похвастался, молодец, — и, отстранившись, тут же весело наклонился к тарелке с завтраком, чтобы протянуть ее. Но Ярцев как-то заторможенно, не понимая, что происходит, перевел взгляд с лица Саши на тарелку, а затем обратно. — Хочешь, я оставлю все здесь?       Саша замер, мгновенно уловив перемену в настроении. Легкость и игривость, еще недавно искрившиеся в серых глазах, вмиг померкли, уступив место настороженной серьезности. — Оставить все здесь? В смысле? Мне тарелку с завтраком оставить или о чем ты? — спросил Саша с легким нажимом, пытаясь скрыть тревогу, заползающую под кожу.       Артем молчал, продолжая буравить взглядом стену. Слова давались ему с трудом, будто в горле образовался тугой ком, мешающий свободно говорить. — Хочешь… ну, я с тобой поеду. Если ты не против, — выпалил блондин, сорвавшись с цепи, все еще не поворачиваясь к Саше и плотно сомкнув веки. В его голове проносились обрывки мыслей и воспоминаний: отец, с его холодным взглядом и жесткими принципами, Руслан, первая любовь, окрашенная в цвета юношеской наивности и боли, успех, достигаемый ценой неимоверных усилий, бизнес, словно кандалы, сковывающие его свободу, обязанности, давящие на плечи непосильным грузом, — Я не знаю, чего я хочу, — признался он, наконец открывая глаза и поворачиваясь к партнеру, — Мне хватило похоронить все раны с Русланом. Я к нему отношусь действительно как к другу детства, как к чему-то детскому и ностальгическому. Но факт того, что я вновь пересекся с отцом, лишь хлынул пощечиной. Отрезвляющей. И еще… я говорил с Даней, это парень Руслана. Он вдруг говорил о том, что иной раз уехать — это тоже решение проблемы. Я не хочу и не собираюсь бежать от проблем, но я хочу, чтобы мы оба не были повязаны с моим прошлым, чтобы у нас было что-то свое, настоящее.       Саша нежно обнял парня, прижимая его к себе, чувствуя, как дрожит его тело, как напряжены его мышцы. — Эй, — прошептал шатен, касаясь губами виска. — Можем уехать за границу, — он вдруг весело рассмеялся, улавливая настороженный взгляд, — Представь, что еще и распишемся. — Смешно. — Мне не предлагали работу, — вдруг серьезно прошептал на ухо Саша, нарушая тишину. — Я хотел предложить уехать, но знал, что ты не согласишься. Но если ты этого действительно хочешь, то я все сделаю. Можешь даже не вставать и не думать об этом. Можно, я все сделаю сам? — Но… — Можно?       Ярцев ничего не ответил, лишь резко впиваясь в губы, обхватывая его лицо ладонями. Это был не просто поцелуй, а отчаянный крик души, мольба о понимании, попытка выразить все то, что не поддавалось словам: благодарность за любовь и поддержку, страх перед будущим, надежда на исцеление.       Он навис над Сашей на узком диване, ощущая тепло его тела, прижимаясь к нему собой. Этот поцелуй был голодным, требовательным, словно он пытался вобрать в себя всю любовь, которую когда-либо недополучил. Его руки скользнули по плечам Саши, спускаясь ниже, к спине, чувствуя каждый изгиб его тела. Он жаждал прикосновений, жаждал ощутить себя живым, настоящим, любимым. И Саша ответил на его поцелуй с той же страстью и нежностью, обвивая руками шею Артема, притягивая его ближе. Он чувствовал, как дрожит его тело, как бешено колотится сердце.       Пускай прошлое оставило на сердце неизгладимые шрамы, напоминающие о пережитой боли, пускай временами Артем, израненный жизнью, проявлял эгоизм, отталкивая тех, кто хотел ему помочь, — его все равно любили. Любили искренне, безусловно, без оглядки на недостатки и ошибки. И эта любовь, словно маяк, пробивающийся сквозь мрак, дарила ему надежду на исцеление. Саша не был идеальным, но его любовь стала тем самым ключом, открывшим двери в новый мир, где были возможны тепло, принятие и счастье. Она растапливала лед, сковавший его душу, склеивала осколки разбитых надежд, разглаживала морщины, пролегавшие не на лице, а в самой его сути.       Мир никогда не делится на абсолютное черное и кристально белое. Артем — та же сложная, противоречивая личность, с тысячей оттенков серого, со своими скрытыми мотивами, болезненными ошибками и редкими, но сияющими достоинствами. Не стоит оправдывать проявления жестокости, от которых он страдал, но и не следует спешить с поспешным, окончательным осуждением, навешивая клеймо без права на реабилитацию. Важно помнить, что у каждого своя, тернистая тропа, свой извилистый путь, свои собственные причины поступать так или иначе, даже если они кажутся непостижимыми для окружающих. И даже если окружающие не могли понять Артема, проникнуться его болью, сострадать его прошлому, то Саша смог пробить броню многолетней защиты и остаться в его ледяном сердце, растопив вечную мерзлоту и взрастив там прекрасный, цветущий сад.       Жизнь Артема, прошедшего через горнило испытаний, становится своеобразным зеркалом, отражающим, насколько мощной, преображающей силой обладает настоящая любовь, искренняя вера, всепрощающее прощение, способные перевернуть всю жизнь человека, вытащить его из самой кромешной бездны отчаяния. Ведь даже после самых страшных, немыслимых испытаний, пройдя через адские круги, можно обрести долгожданное счастье, найти свой собственный рай, где не будет места мучительной боли, горькому разочарованию, предательству. И пусть прошлое, со всеми его шрамами, останется в памяти, напоминая о пережитом, о вынесенных уроках, оно больше никогда не будет омрачать их настоящее и затмевать их прекрасное, светлое будущее. Его любовь, их союз, — это не просто завершение одной, мучительной истории, а начало новой, светлой и прекрасной главы, истории, в которой они будут вместе писать новые страницы.