Его Имя будет с тобою всегда

Томас уворачивается от удара огромной щупальцы, ныряет в сторону, а затем телепортируется ближе к чудовищу. Прежде чем оно успевает отреагировать, он выпускает когти и полосует нежную плоть гигантского кальмара. Кошмар обиженно воет и рассыпается песком, отправляясь в мир, из которого сбежал. — Это моя любимая юбка, тварь, — рычит Томас, напоследок пиная маленький бархан. — Ваше Величество, это было потрясающе! — мяучет кто-то из кошек, подбегая ближе. — Угу, — соглашается Томас, щелчком пальцев восстанавливая порванную юбку, избавляясь от грязных пятен на рубашке и возвращая торчащим во все стороны волосам аккуратный вид лёгкой растрёпанности. В горячке боя он не сразу замечает, что его левая рука ощущается странно. Волны то тепла, то онемения расходятся от «Эдвина», заставляя фиолетовое пламя вспыхивать на кончиках пальцев. Всё ещё переводя дух, Томас аккуратно накрывает Имя правой рукой. За последние семьдесят лет он научился использовать их Связь, чтобы немного облегчить боль «Эдвина», хотя он не уверен, чувствует ли его соулмейт хоть что-то в такие моменты. — Я здесь, Эдвин, — шепчет Томас, закрыв глаза. — Иди на свет. Он представляет старый фонарь, одиноко стоящий посреди темноты. Из теней вдруг появляется фигура и уверенно берет фонарь, поднимая его над головой. Что-то толкает Томаса в грудь, заставляя отшатнуться. Видение рассыпается, прежде чем он успевает его запомнить. Магия ласково щиплет левую руку: «Не жульничать!». Томас раздражённо шипит сквозь зубы, стискивая ладонь в кулак. — Ваше Величество, мы можем идти? — осторожно спрашивает Корнишон, сидящий у ног Томаса, преданно заглядывая в глаза. Остальные кошки вовсю играют в песке, растаскав его по всей улице. — М-м... Да, конечно, — кивает он, всё ещё задумчиво потирая своё запястье. — Кошмара больше нет, поэтому сегодня мы будем спать спокойно. Кошки радостно мяукают и вприпрыжку бегут вслед за своим Королём.

ТЕМНЕЕ ВСЕГО ПЕРЕД РАССВЕТОМ

Кукольный домик — это огромный лабиринт. Чем глубже Эдвин убегает, тем запутаннее становятся бесконечные коридоры. Тем быстрее Паук его находит. Если он убивает Эдвина быстро — неосторожно свернув шею, или вырвав сердце нетерпеливыми фарфоровыми пальчиками — это хороший день. Но, иногда Паук недоволен погоней. Тогда он ест Эдвина медленно, в первую очередь перебив ему колени и вывалив кишки наружу. Эдвин не чувствует боли, вероятно, потому что мёртв, а может быть, потому что его психика просто заблокировала физическую боль, чтобы окончательно не сойти сума. Однако вид собственных внутренностей заставляет его отчаянно выть, захлебываясь кровью, до тех пор, пока тьма не накрывает его, и он не приходит в себя в новом теле. Свернувшись в комочек, он старается не слушать жадные хлюпающие звуки, не думать о том, что Паук в очередной раз его сожрал (Эдвин давно сбился со счёта своим смертям). На мгновение он позволяет себе сдаться. Он почти не помнит свою жизнь до Ада, а те светлые воспоминания, что были, — изувечил Демон. Он не может найти выход. Он умирает снова и снова, и снова. Он так бесконечно устал... — Хватит... — тихонько шепчет он, уткнувшись в свои колени. — Хватит, я больше не могу. Его волос вдруг что-то касается. Вздрогнув, Эдвин вскидывает голову, но рядом с ним, кроме плотоядного Паука из фарфоровых кукол, никого нет. Он снова утыкается в свои колени, и тогда вместо чьей-то руки он чувствует что-то острое, осторожно скользящее по его лопатке. «Твое отчаянье очень сладкое», — шепчет сквозняк сквозь щели в каменных стенах. — «Но если ты сломаешься, не станет ничего», — хлюпает его кровь, вытекающая из пасти Паука. — «Отдохни». Зажмурившись до белых пятен в глазах, он прижимается лбом к своему левому запястью и сбегает из собственной души. Туда, где нет чудовищ, где безопасно, где солнечные лучи греют его кожу. И рядом кто-то есть. Он сидит, прижавшись спиной к спине Эдвина, тихонько мурлыча колыбельную. Слов не разобрать, но это и не нужно. Выпрямившись, Эдвин запрокидывает голову, укладывая её на чьё-то плечо, чьи-то волосы щекотят его нос. Фыркая, Эдвин пытается их сдуть, улыбаясь, когда пряди падают обратно. — Ты должен сбежать, — шепчет кто-то. — Выход есть. В следующую секунду, Эдвин снова оказывается в лабиринте, рядом с Пауком и горой собственных трупов. — Выход есть, — говорит он сам себе, осторожно поднимаясь на ноги. Паук как раз перешёл к его рёбрам, а значит, он не услышит шагов за треском костей. Эдвин на цыпочках крадётся по коридору. Выход есть. Нужно лишь его найти.