Вдохновение

      Джисона разбудил холодный свет луны, пробирающийся в комнату через одинокое окно и играющийся с предметами утвари. Он разукрашивал тёмное дерево оттенками иссини и оставлял на металле яркие блики. Парень и не заметил, как уснул. Одежда, которую он даже не успел сменить, безбожно помялась, на щеке остался след от складок на капюшоне толстовки, покрытой пёстрыми пятнами краски. У него имелась дурная привычка вытирать руки об одежду, даже и не задумываясь о том, что потом её уже вряд ли отстираешь, и ещё более дурная привычка ложиться в таком виде на чистую постель. Конечно, спать он изначально не планировал, хотелось лишь дать отдохнуть ноющей пояснице, но итог практически всегда был одинаков.       Широко зевнув, Джисон сел на кровати и потянулся так сильно, что даже немного свело мышцу под лопаткой.       - Ай… - пробурчал он, разминая плечи. На сон у него по обыкновению выделялось на так уж и много времени, так что сонливости он не чувствовал. Наоборот – луна, показывающая своё любопытное лико, поселила в душе вдохновение с первого на неё взгляда. Художнику нравилась ночь. Её прохладные объятия успокаивали душу, тихие звуки сумеречных зверьков были намного лучше дневной суеты, а пейзажи, вырисовывающиеся серебряным контуром, надолго оставались в памяти.       - Хорошая ночь сегодня… - прошептал своим мыслям Хан, мягко улыбаясь. В ответ ему послышалось тихое «мяу» из кучки, которую собой представляло одеяло. Сонно щурясь, оттуда показался Дори, потягиваясь в той же манере, что и его хозяин. – Согласен, да? – Джисон потрепал кота по голове и взял на руки, прижимая к тёплой толстовке. – Подышим свежим воздухом?       Из-за его образа жизни, дневное время, когда естественный свет заполнял помещение, Джисон полностью тратил на рисование. Он исписывал холсты живописными пейзажами до того момента, пока небосвод не начнёт покрываться тёмными красками, ведь именно в натуральном освещении Хан мог в полной мере передать всю красоту цвета. Искусственный свет искажал её, приуменьшая все её достоинства - именно поэтому в его доме редко можно было увидеть свет. Когда же на деревню опускалось сумеречное покрывало, художник прерывался на домашние дела, приёмы пищи и, наконец, сон. Из-за подобного режима люди часто полагали, что он затворник и нелюдимый, ходили слухи, что странными делишками он в ночи помышляет, однако это не было абсолютной правдой. Да, с людьми отношения у Джисона складывались непросто, в большом их скоплении он не чувствовал ничего, кроме стресса и нередко накрывала паника, отчего было трудно посещать выставки с собственными же картинами. Но это одиночество ему не приносило удовольствие. Проводя дни в шуршании кистей, запахе растворителя и тихом мурчании Дори, парень скучал по человеческому общению. Друзей у него не было, а из знакомых только соседи, с которыми редко удавалось перекинуться даже парой фраз, ведь захаживал он только ночью. Доброта тётушки До по соседству иногда задерживала её в поздние часы, чтобы узнать, как поживает Джисон, но случалось это не так уж часто.       В своём одиночестве Хан не находил утешения. Безмолвные часы в огромном пустом доме тяжёлой ношей давили на плечи, счастливые детские воспоминания, которыми была пропитана древесина, сгущали воздух, затрудняя дыхание. Не раз он слышал от ценителей искусства, что его живопись сочится печалью, нередко в его пейзажах люди находили собственную тоску, а всё, потому что в картинах находила выход боль Джисона. Возвращаться в родной дом было трудно и сердце будто покрывалось новыми ранами, но тем не менее это было единственное место, где он когда-то был счастливым. Одними из самых ярких воспоминаний были вечера на помостке в материнских объятиях. Мама любила кутать его в свою шаль, что немного щекотала нос и источала мягкий запах шалфея, и нашёптывать на ухо сказочные истории, время от времени поднимая руку к звёздному небу. Она повествовала о созвездиях и мифах, окутывающих их, рассказывала о таинственных галактиках, скрывающихся где-то там далеко в нашей вселенной, загадывала вместе с ним желание, наблюдая за падающей звездой.       И посему он раз за разом возвращался на помост, кутаясь в тёплую толстовку и устраивая в ногах Дори, который был только рад понежиться в тёплых объятиях, морща свой коричневатый носик при дуновении речного ветерка.       Джисон поставил руки за спиной и, перенеся на них вес, вскинул голову, неотрывно всматриваясь в чёрную глубину. Звёзды приветливо поблескивали в ответ, будто узнавая в нём веснушчатого мальчишку, а луна обволакивала своим нежным светом. На душе было погано. Тоска съедала изнутри, в сознании то и дело возникал облик матери, улыбающейся ему самой родной в этом мире улыбкой. Грусть давила на душу.       Доселе мирно мурчащий Дори вдруг затих и любопытно вытянул шею, смотря куда-то за спину Хана. С пару секунд парень не обращал на это никакого внимания, решив, что он увидел какую-нибудь живность в траве, однако кот не шевелился, а сзади послышалось какое-то странное шуршание. Повернув голову, Джисон встретился взглядом с человеком, которого ранее никогда здесь не видел. На плечах криво повисла растянутая серая кофта, короткие каштановые волосы слегка торчали в стороны по бокам, будто кто-то не раз раздосадовано хватался за голову, а на щеке виднелся след от чернил. Черты лица молодого человека были мягкими, но невероятно искусными, будто умелыми руками скульптора вылеплены. В медовых глазах плескалось… удивление?       - П-привет? – Незнакомец неловко перемялся с ноги на ногу, в его руке зашуршали пустые канистры. «Кстати, по соседству с бабушкой Со поселился писатель. Кажется, вы практически одного возраста… Может, сходишь к нему, познакомишься?» - вспомнился разговор, состоявшийся у него на днях с тётушкой До. Что ж, это объясняло чернила на его щеке.       - Ты тот писатель, что поселился в доме бабули Ха Ын?       - Да, меня зовут Ли Минхо. Я переехал сюда недавно…

***

      Ли Минхо был странным. Всё сидел с ним на помостке и смотрел на него. Он, конечно, полагал, что Джисон этого не замечает, однако взгляд его жёг парню кожу и вызывал табун неловких мурашек. Понять писателя было сложно. Они познакомились всего пару мгновений назад, но от него исходило какое-то родное ощущение. Будто они знали друг друга долгое время, словно знакомы всю жизнь. Только вот о Минхо ему толком не было известно ничего, за исключением того, что он одинокий писатель и что внезапно появился в его жизни, оставив после себя красочный вихрь неизвестных эмоций. Они общались всего два раза, но видел его Джисон часто. От его внимания не укрылись поиски писателя встречи с ним, а иначе его постоянные походу к роднику и долгие взгляды, которые он задерживал на помосте, Хан объяснить не мог. И это его крайне смущало. Он привык, что люди были склоны избегать его, что отсутствующее выражение лица отпугивало других, а пережитое не оставляло шанса на доверие незнакомым людям. Свои чувства он научился выражать исключительно через искусство, так что даже если и хотел подружиться с кем-то, успехом это не заканчивалось. Трудно общаться с людьми, которым нужно чувствовать, что ты им дорог, однако выразить ты этого не можешь.       Ли Минхо же был другим. Его глаза искрились интересом, который не была в силах потушить холодная отстранённость, а неловкая нервозность, проскальзывающая в движениях, выдавала желание сблизиться. И это было страннее всего. Почему он? Почему Джисон?       Бледные пальцы, сжимающие кисть, сделали ряд кратких взмахов по холсту. Беспорядочные мазки сиены складывались в растрёпанную шевелюру, мягко-медовый выделялся на тёмном фоне, очерчивая аккуратные черты лица. С холста на него смотрели ореховые глаза, наполненные живым любопытством.       Из груди вырвался глубокий вздох. Он не рисовал портреты, ведь не находил удовольствия в запечатлевании на холсте людей, но в Минхо было что-то столь магически-притягательное, что хотелось это увековечить, запечатать в каждом мазке и вложить в каждый взмах кисти. Впервые кто-то вызывал у него такие впечатления и Джисон не знал, что об этом думать. Мозг подкладывал мысли о том, что не стоит искать вдохновение в незнакомом человеке, а сердце же перекладывало их в дальний угол.       - Мяу.       От неожиданности Джисон чуть не выронил из рук кусок доски, который служил ему в роли палитры. На подоконнике открытого окна гордо восседал Суни, его рыже-белая шёрстка горела ярким пятном на фоне смеркающегося неба. Художник даже не заметил, как наступил вечер.       - Суни, тебя ведь снова хозяин искать будет… - пробормотал Хан, откладывая от греха подальше палитру и машинально вытирая руки о штаны. На бедрах появилась пара охровых полос.       Кот лишь картинно повернулся боком и начал вылизывать переднюю лапу, всем своим видом показывая, что такие мелочи его мало волновали. Но зато волновали Джисона. Не обращая внимания на протестующий взгляд зелёных глаз, парень подхватил кота на руки и, шепнув Дори, чтобы последил за домом в его отсутствие, вышел на улицу. И чем он так Суни приглянулся? До этого Дори был единственным котом, который проникнулся к нему симпатией, все остальные только и делали, что хвост от него воротили. В какой-то момент своей жизни он даже думал, будто с ним что-то не так (с кошачьей точки зрения) и даже почти сдался в своих попытках завести домашнего питомца, однако потом как снег на голову свалился полосатый кот, который просто пришёл однажды в его дом и так там и остался. Сочтя Дори замечательным исключением из правил, Джисон был повергнут в шок, когда рыжий с белым кот улёгся на его ноги в один из вечеров на помосте. А какого же его было удивление, когда выяснилось, что кот принадлежит тому странному объекту его мыслей? Словом, чудаки притягивают нечто ещё более чудесатое.       Высокая трава на участке его дома доходила до пояса, заставляя расположившегося на руках Хана Суни время от времени отмахиваться от неё хвостом. Выглядел он недовольно, но на руках сидел спокойно.       - И чего тебе у меня как мёдом намазано? – Спросил парень кота, выходя за ворота. Он давно не бывал за порогом дома в столь относительно раннее время и на душе было оттого не спокойно. Вряд ли бы он на кого-то наткнулся, но всё равно было неуютно. А от мысли о том, что ему придётся пойти к малознакомому человеку, так тем более.       Не вдохновенно Джисон поплёлся по тропинке в сторону дома, ранее принадлежавшего бабушке Ха Ын. Будучи маленьким, он с братом и сестрой частенько пропадал у неё в гостях, угощаясь самыми вкусными вишнёвыми пирогами в его жизни. Свои внуки у Ха Ын были, только вот отношения с сыном у неё не очень сложились, так что они никогда не приезжали её навестить. Джисону было искренне жаль одинокую старушку, поэтому он старался забегать к ней каждый раз, когда оказывался неподалёку от её дома. Прелестная душа была невероятно рада принимать маленького гостя, угощая чаем с пирогами и рассказывая местные легенды, а малыш Хан слушал её, разинув от восторга рот и веря во все её истории. Сейчас ему та детская наивность казалось забавной, однако всё же оставалась одним из светлых воспоминаний. И именно поэтому было сложно смириться с тем фактом, что, придя в тот с облезлой голубой краской дом его уже не встретит запах свежей выпечки и испачканный в муке фартук, вышитый узором из лозы.       В доме писателя горел свет, оставляя на протоптанной тропинке желтоватую полоску. Учитывая, что ему хватало упертости приходить к роднику чуть ли не каждый день поздно ночью, Джисон не был удивлён, что Ли Минхо ещё не спит. А если взять во внимание то, как в прошлый раз он испереживался за пропавшего кота, то и вряд ли стал бы ложиться, пока не вернёт его домой. Заглянув в приоткрытое окно, выходящее на реку, Джисон хозяина дома не обнаружил. Калитка была не заперта, так что, зайдя на участок, он подошёл ко входу в дом и негромко постучал по двери. Старые доски ответили глухим недовольным скрипом, звонкий стук эхом поплыл по округе.       - Уже иду! – Послышался приглушённый голос откуда-то из глубин дома. Джисон нервно прикусил губы, тупо уставившись на кусочек мха, покрывающий покосившийся бок стены предбанника. Ладони немного вспотели.       Громкий звук шагов по скрипящим полам ознаменовал приближение хозяина дома, а уже через пару секунд дверь отворилась, выпуская на улицу очередную полоску света.       - Что-то слу… - начал было Минхо, но запнулся на полуслове, увидев нежданного гостя. Зрачки удивлённо расширились, парень недоумённо поморгал. – Хан? Ты чего тут…       - Суни опять пришёл ко мне, - Джисон подбородком указал на развалившегося у него на руках кота, неловко улыбнувшись. – Боялся, что ты снова будешь переживать, так что решил вернуть его домой.       - Ах, большое спасибо! – Ярко улыбнулся писатель, принимая в руки кота. – Я как раз уже думал пойти на поиски, - он потрепал Суни за ухо, прошептав ему что-то про «рыжего засранца». – Можешь, зайдёшь? Хотя бы чаем отблагодарю…       - Да не стоит, мне было не сложно… - Хану не хотелось увидеть, как изменился дом покойной бабули Ха Ын с переездом в него другого человека, но если быть до конца честным, то одновременно с этим одолевало желание воспользоваться возможностью узнать получше этого необычного писателя. Именно поэтому, заслышав о том, что у Минхо остались приготовленные бабушкой Со вафли, он всё же согласился задержаться на чашку чая.       Однако вопреки всем ожиданиям, дом не сильно изменился с того момента, как в нём бывал Джисон. Да, в нём поубавилось вещей и побрякушек, стало немного почище и на полках преобладали книги, заменяя пыльные баночки со всякими скляночками, но утварь оставалась на прежних местах. Всё так же висело в предбаннике древнее зеркало с витиеватыми узорами по краю, на своём месте остался величавый комод, даже с той же вязанной салфеткой под кувшином с букетом из полевых цветов. На кухне по середине стоял длинный дубовый стол, который отличался от воспоминаний художника только тем, что был завален исписанными или скомканными листами бумаги, а не припорошён мукой. Всё казалось одновременно и знакомым, и каким-то иным, оставляя смешанные после себя ощущения.       - Ох, прошу прощения за бардак… - Ли начал торопливо собирать в стопку разбросанные по столу листы. – Решил сменить рабочую обстановку с надеждой найти вдохновение, вот и…       - Ничего, это ведь я неожиданно нагрянул… - стараясь не заглядывать в содержимое, Джисон помог собрать оставшуюся рукопись, прежде чем сесть за стол. Безумно хотелось прочитать и понять хотя бы немного, что происходит в голове у Ли Минхо, однако без разрешения делать так было неправильно. – Я всё хотел спросить… - приняв в руки кружку горячего чая с листами смородины, протянул он.       - Да?       - Почему ты решил переехать сюда, в деревню? Нечасто люди меняют городскую жизнь на эту. – Вопрос этот возник у Хана в голове ещё в тот момент, когда он впервые услышал о переезде писателя к ним в богом забытый уголок. Пусть и сам после смерти родителей большую часть жизни провёл в городе, но он здесь родился и провёл детство, так что у него были все причины вернуться, но какие могут быть причины у человека, что раньше ни разу тут не бывал?       - Особой причины у меня нет, просто-напросто надоела столичная суета, а так как работа не обязывает находиться в каком-то конкретном месте, то я решил, что ничего мне не мешает улизнуть из города в тихое местечко. Объявление о продающемся тут доме мне попалось совершенно случайно, условия меня более, чем устроили, так что я, недолго думая, переехал сюда, - пожал плечами Минхо, с хрустом откусив большой кусок от приготовленной бабушкой Со вафли. – Думаю, ты сможешь со мной согласиться – в здешней обстановке вдохновения куда больше, чем в мегаполисе.       - Да, ты прав. В городе у меня мало чего путного получалось, - кивнул Джисон.       - Кстати, я тут тоже порывался сказать… - неловко растрепав и без того пребывающие в беспорядке волосы, начал Ли. – Я в некотором роде тобой восхищаюсь. После смерти родителей я не нашёл в себе сил вернуться в квартиру, где вырос, а ты, после всего, вернулся домой… Немало смелости это требует.       Удивлённо приподняв брови и не сразу найдясь с ответом, Джисон ошеломлённо уставился на собеседника. Ни разу в жизни никто не говорил ему подобного, а сам он ещё не до конца понимал, насколько правильным был его поступок и не глупость ли вовсе, так что услышать такие слова от человека, с которым знаком всего несколько дней…       - С-спасибо, - запнулся он, неловко отпивая из кружки и тут же жмурясь от жжения на кончике языка – поторопился и обжёгся.       - И ещё… скажи, если я лезу не в своё дело, но бабушка Со говорила, что у тебя есть старшие брат с сестрой, погодки. Почему ты вернулся один?       Чашка со звонким стуком опустилась на стол, чуть не расплескивая горячую жидкость. У Джисона это действие получилось неосознанно, скорее, от неожиданности, однако Минхо тут же принялся извиняться, неловко подняв в воздух руки в сдающемся жесте.       - Прости! Ты не обязан отвечать, если не хочешь, это ведь совершенно не моё дело…       - Нет-нет, я просто удивлён, что ты и про них слышал, - поторопился объясниться Хан, нервно ухватившись за злополучную кружку. В компании Минхо было до непривычного комфортно, а беседа шла совсем не напряженно, так что он не был против рассказать, просто… - Не самая счастливая это история. Точно хочешь послушать? – Получив в ответ утвердительный кивок, он продолжил. – После гибели родителей нас троих отправили в детский дом в городе. Совон, моя старшая сестра, была прилежным ребёнком, так что удочерили её почти сразу. Это была какая-то семья при деньгах из Сеула, туда они её и увезли потом. Там же она и встретила своего мужа, только вот… - парень нервно сглотнул. – Пару лет назад у неё случился выкидыш. Муж без конца винил её в этом и в итоге, она, не выдержав, покончила с собой… - голос дрогнул, кулаки беспомощно сжались. – Я уже в то время планировал вернуться сюда, хотел увезти её подальше от той сволочи, но… не успел. – К горлу подступала тошнота. Дрожащими руками поднеся к губам чашку, он осторожно отпил, стараясь не задеть обожжённую часть языка. Поднять глаза парень не решался. Никому из здешних он не рассказывал, что случилось с оставшимися членами семьи, так что Минхо был первым, кто услышал это, и поэтому Джисон не знал, какой реакции ему ждать. – Мой брат, Джун, пробыл со мной в детском доме около года, - прочистив горло, продолжил Хан. – Он тоже был послушным мальчишкой, так что и его пристроили относительно быстро. Поначалу всё было замечательно – семья была хорошая, они отдали его в неплохую школу и ни в чём не отказывали. Но когда он пошёл в старшую школу, его приёмные родители развелись, Джун остался с отцом. После развода тот начал сильно выпивать и со временем дело дошло до побоев, пока однажды всё не закончилось… «несчастным случаем». - По щеке стекла предательская слеза, с еле слышным стуком приземляясь на поверхность стола. Поспешно утерев её рукавом толстовки, Джисон выдавил кривую улыбку. – Так что про то, что меня так и не усыновили, можно сказать «под счастливой звездой родился» …       - Глупостей не говори.       Джисон вздрогнув, почувствовал чужую ладонь на своей руке. Наконец подняв взгляд на сидящего напротив Минхо, он увидел в его глазах огоньки ярости, брови нахмурены.       - Никакая это не «счастливая звезда», ты тоже настрадался. Не преуменьшай свои страдания, только потому что кому-то, по твоим меркам, хуже, - серьёзно произнёс тот, чуть сжимая его руку. – Не выдавливай из себя улыбку. Если тебе хочется плакать – плачь. Ты не заслужил всего этого…       Слова Ли будто задели тончайшую струну, что держала вместе эмоции, заставив её звонко лопнуть. По щекам покатились давно сдерживаемые слёзы, пропитанные горечью от потери близких и болью от перенесённых страданий. Минхо пересел к нему рядом и осторожно утянул в объятия, мягко поглаживая по голове. Джисон уткнулся в плечо, давясь слезами и цепляясь руками за ткань кофты на его спине, словно за спасательный круг. Как же человек, с которым он знаком всего несколько дней, нашёл для него нужные слова утешения, тогда как он даже не знал, что так в них нуждался? Почему так тепло было в объятиях человека, которого всего неделю назад в его жизни и вовсе не было? Джисон не мог найти ответы на свои вопросы, но сидя на кухне с детства знакомого дома, спрятав лицо в плечо необыкновенного писателя Ли Минхо и выпуская наружу боль, годами копившуюся в душе, он в них более не нуждался. Сердце подсказывало, что всё, в чём он нуждался, он нашёл во взгляде ореховых глаз.