Короли ночной Вероны

Как и в любой порядочной истории о государствах, дворцах, рыцарях и драко… Так, подождите, это было в другой сказке. Кхм-кхм, так вот. Как и в любой порядочной истории о государствах, дворцах, о королях и их верных слугах, о людях и не совсем людях — все начинается с шумной городской площади. В таких городах — о которых прямо сейчас идет речь — никогда, на деле, не бывает тихо. Эти длинные узкие улочки с похожими, как один, деревянными домиками в ровный строгий ряд, будто хранят в себе все звуки может и небольшого, но такого шумного города. Шум городского базара, грохот колес о каменные дороги, рев запряженных в телеги лошадей, визги маленьких детей и крики их ругающихся родителей — все это хранят в себе высокие столичные стены. Эти звуки, как резвящиеся во дворе ребятишки, играючи смеясь, проникают в людские дома, ловко вклиниваются меж утепленных досок, и все трезвонят и трезвонят, так громко и постоянно, что кажется, будто даже по ночам город не замолкает, храня в себе отголоски дневного шума. Но, естественно, нельзя забывать, что важным аспектом любого уважающего себя сказочного города, являются уличные музыканты. Нравится ли вам слушать пение на уличных скверах? Вслушивайтесь ли вы в красивый певческий голос, когда слышите где-то вдалеке, как кто-то запевает песню? Аплодируете ли музыкантам после их выступления? Безусловно, я не могу отвечать за всех вас, но осмелюсь предположить, что звучание уличных песен вам в той или иной мере нравится. Если вы, верный ценитель музыки, проходите мимо сбившейся вокруг музыканта кучки людей и дослушиваете песнь до конца, то, полагаю, вы вместе со всеми преданными слушателями награждаете певца аплодисментами, потому что искусство — это прекрасно, а музыка из уст человека, знающего, что он делает — еще прекраснее. Но в нашем городе — о котором сейчас идет речь — все совершенно не так. Уличных музыкантов — или, если быть точнее, одного конкретного музыканта — если и слушают, то точно не для того, чтобы в конце выступления выразить благодарность, о нет. Ему не хлопают, не награждают восторженными криками, а пожертвования делают лишь из жалости к «бедолаге, что совсем умом тронулся». Но что такого в музыке, спросите вы? И будете, впрочем, абсолютно правы. Потому что проблема вовсе не в том, как музыка звучит, но в том, кто её исполняет и о чем запевает свою песню; проблема в том числе и в тех, кто эту музыку слушает. Но наш герой этого не ведал. — Прекращай уже! — звучит из толпы раздраженный мужской голос, который подхватывает еще парочка других. — Проваливай с площади! Он смотрит в толпу, пробегается по лицам оценивающим взглядом, отмечая, что мнения опять поделились на два лагеря: одна часть всеми силами пытается наиболее ярко выразить свое сердечное возмущение и прогнать наконец нерадивого музыканта прочь с центральной улицы, в то время как вторая, более пассивная, молчит в замешательстве или вяло протестует, предлагая отстать от «несчастного». Как жаль, что у первой, зачастую, всегда есть сравнительный перевес. И как же жаль, что на чужое мнение ему всегда было плевать с высокой колокольни — вон, примерно, как с той, дальней, но чуть-чуть повыше. Он одаривает возмущенного мужчину заигрывающей улыбкой и цепляет его взглядом глаза в глаза, начиная медленно приближаться к нему, на что ожидаемо получает чертыханье и парочку нелестных проклятий. Какая досада! А ведь он к нему со всем сердцем! Громила в толпе, напоследок громко выкрикнув посыл в одно конкретное место, ретируется с места происшествия. За ним подтягивается еще парочка активистов, толпа понемногу рассасывается, становится тише. Он почти слышит чужие тяжелые вздохи и чувствует, как липнет к коже сочувствующий взгляд, которого он не просил. Это раздражает, но он к этому привык. Иногда внимание является лишь разменной монетой за сохранность собственной шкуры. И все же несколько человек еще остаются. Стоят слегка поодаль, будто и не слушают вовсе, но сами повернуты в пол-оборота, ожидая продолжения. Он все это наизусть знает, каждый Божий день видит. В груди растекается раскаленным железом по ребрам чувство неприятного такого, разочаровывающего довольства. Будто первый из сотни рубеж достигнут. Люди обращались с ним жестоко. Едва ли он был конкретно перед каждым из них виноват, вовсе нет. Не его вина, что торговец не успел продать весь товар и теперь добрая часть помидоров просто сгниет — но он, будучи легкой мишенью чужой ненависти, получает кару за проступок, которого не совершал: часть помидоров неизбежно летит в него. Он не виноват в том, что тот грузный мужик поссорился со своим соседом, как и не виноват в том, что сосед этот был из дворянства, с деньгами и статусом, и что пререкаться с ним никак нельзя было, даже если тот неправ — но именно он после выслушивал ряд оскорблений и проклятий на повышенных тонах. Он не виноват, что у другого мужчины сломалась его дражайшая телега — но после этот мужчина с особой жестокостью ломал его музыкальные инструменты так, будто именно он вставил палку в его колесо. Непосредственно его вины ни в чем не было, но виноватым в итоге был он — всегда и за все. Как же привычно. Быть козлом отпущения легко, когда бремя перестает быть таковым, обращаясь в данность. Прочистив горло, он уверенно встает в центр импровизированной сцены и показательно разводит руки — открыт и откровенен, и полностью готов. Нота тянется за нотой и песня, подобно фениксу, вновь возрождается из пепла. Свободолюбивая песнь раскрывает свои крылья и взмывает к небу, к свободной вершине бескрайнего полотна, туда, где оковы наконец спадут с нее, туда, где она блаженно растворится в летнем ветру и разлетится по простору. Музыка всегда будет тянуться наверх, подобно тому, как тянутся грешные люди к Раю. Возможно, искусство просто изначально принадлежало Богу, как и огонь, а люди сочли себя достаточно дерзкими, присваивая себе то, что никогда не было их по праву — иначе почему в церквях поют? А любите ли вы легенды? Доводилось ли вам слышать таковые от родителей или наставников? Вне зависимости от вашего ответа, я хочу поведать вам одну такую: старые монахи, годами прослужившие в церквях, отдавшие свою жизнь во имя Бога и службы нему, любят рассказывать легенду об ангелах, слушающих людское пение. Они говорят, что ангелы, вне всякого сомнения, слышат все, каждое человеческое слово, и потому особенно им нравится, когда людской голос обращает речь в песню. Иногда ангелы даже заслушиваются человеческим пением и, в благодарность, благословляют понравившийся им голос, чтобы одаренный человек мог всегда нести свою музыку и другим людям. Поэтому на молитвах в церкви поют, желая угодить ангелам, обратив на себя их священный взор. Нео не может точно сказать, правда это или ложь. Ни то, ни другое. Ангелы, подобно людям, тоже разные. Церковные песнопения никак не влияют на благосклонность — или же неблагосклонность — божественных слуг, но нельзя сказать, что пение ангелам не нравится… Потому что как минимум прямо сейчас Нео, откровенно говоря, заслушивался. А кто в замках под замками — те нам кажутся шутами! Звонкая песня звучала так ясно и чарующе среди пусть к ночи и слегка затихшего, но все еще ощутимого городского шума, что Нео не мог не обратить на нее внимание. Этот голос… пленил его, и Нео позволил себе один раз поддаться искушению, медленно опускаясь на край невысокой крыши, довольствуясь тем, что ни один смертный не мог видеть его, пока он был без физического облачения. Его взгляд был прикован к красивому человеку, стоявшему в центре и поющего песню. Никогда ранее он не слышал настолько чудесного голоса — казалось, даже в Раю не сыскать подобной красоты. Ангел блаженно откинулся, опираясь сзади руками на крышу и полностью погрузился в песню, наслаждаясь музыкой, нежно ласкавшей слух. Ко второму припеву он уже запомнил мотив и даже выучил несколько строк, в полголоса напевая их себе под нос в унисон с музыкантом. В нашей жизни то и дело душу побеждает тело. Песня ему нравилась. Не только мелодией, но и вкладываемым в нее смыслом. Этот человек пел о свободе, а Нео придерживался мнения, что каждая человеческая душа неизбежно стремится к свободе, и только прожив праведную жизнь, соблюдая Божественные заповеди, можно достигнуть этого чарующего освобождения, вознесясь в Рай. Бог был милостив к своим детям. Свобода — справедливая цена за вынесенные с достоинством жизненные страдания, уж Нео-то знал. Но Господь за все за это нас настиг уже к рассвету! Тем временем песня подходила к своему концу, и, если бы Нео был сейчас в физическом обличии, у него бы точно прихватило сердце, настолько волнительным был для него этот момент. Он чувствовал себя маленьким ребенком, впервые узревшем по меньшей мере настоящее чудо — хотя о каком детстве может идти речь, когда он буквально Архангел? Он был здесь с самого сотворения мира, рожденный нести Справедливость в этот мир. Он — Хранитель Божественных весов, он — первый в мире судья, но, оказывается, людям все еще есть, чем его удивить. Возможно, его коллеги даже были правы — Нео стоило спускаться в мир чуть-чуть чаще, чем раз в тысячелетие. Человек внизу тянет последнюю ноту, допевая чисто, без намека на фальшь, а Нео все смотрит в возбужденном ожидании, не сводя восхищенного открытого взгляда ни на секунду. Идеально дотянув, музыкант отвешивает полупоклон и так и замирает, тяжело дыша. Нео, не думая, начинает хлопать в ладоши — кажется, так было принято, да? По крайней мере из того, что он помнит… В любом случае, даже если он ошибся, этого никто не увидит и не услышит. Но кроме него никто не аплодирует. Даже больше — люди не просто не хлопают, они не выражают вообще никакой одобрительной реакции. Только парочка вздохов и презрительных взглядов. Нео мешкается и перестает аплодировать, не понимая, что происходит. Страннее всего то, что парня-музыканта это, казалось, ни коим образом не задевало. Он так и продолжал стоять, улыбаясь в ответ на злостные взгляды, но было в этой улыбке что-то… Нехорошее. Она не была искренней. Это была механическая улыбка человека, которого будто силой заставили улыбаться несмотря на то, что никаких причин для улыбки у него не было. Это определенно смущало. Да, Нео не был среди людей уже очень и очень долго, но, насколько ему известно, искусство уважалось всегда. Многие творцы в конце жизни представали пред вратами Рая — Нео не припомнит, чтобы искусство когда-либо считалось порицаемым грехом. И этот случай его, честно говоря, заинтересовал. Безусловно, он не мог просто спуститься к людям и спросить, но в это королевство он явился не просто так. Здесь есть тот, кого Нео очень хочется навестить и теперь, возможно, даже спросить совета… В последний раз кинув полу-заинтересованный полу-сочувствующий взгляд на безымянного музыканта, Нео поднялся со своего места и направился на поиски.

***

— Не больно тебе по святым землям ступать? — говорит Нео вместо приветствия и пытается, правда пытается добавить в голос безобидной усмешки, но выходит, наоборот, слишком грустно и обеспокоенно. Он мысленно дает себе оплеуху и заставляет держать лицо. — Больно, — тихо отвечает девушка и измученно улыбается. Так улыбаются люди, давно лишенные всякой надежды, и Нео чувствует, как боль тупой ржавой иглой впивается ему в душу. — Да только отказаться не могу. Я скучала по тебе. Она наконец поворачивается к нему лицом и снова улыбается, уже куда теплее. Нео со странным чувством отмечает, что у нее у глаз собираются маленькие морщинки. Они встречаются у церкви. Смотрят друг на друга, будто пытаясь взглядами соприкоснуться. Нео невероятно сильно хочет ее обнять, да не может — тела физического нет, а если бы и было, то прикосновение доставило им обоим нестерпимую боль. Перед ним стояла она, Ники, и выглядела ровно так, как он ее помнил, если не считать красноватый блеск в глазах, да и тот постепенно становился привычным. Тогда, очень и очень много человеческих лет назад, на небе, они были близки. Нео в ней души не чаял, считал своей самой близкой подругой. А потом… А потом случился день, который он хотел бы забыть — даже с условием, что ангелы ничего не забывают. Ники, его милая, но временами такая глупая Ники взбунтовалась против слова Божьего. Ее изгнали сразу же, без суда и лишних слов низвергли в пучины Ада, пока Нео изо всех сил старался не кричать от ужаса. Он думал, что потерял ее навсегда, не знал, как быть дальше без ее нежного голоса, без их общих шуток… Нео не смел сомневаться в Божьем замысле и ставить действия Господа под сомнение, но… Он же знал Ники. Он знал, как никто иной, что у нее была светлая, чистая душа. Неужели подобное наказание было справедливым? Безусловно, пути Господня истинны и едины, но ведь на то он и архангел Справедливости, разве не так? И что в таком случае являлось справедливым? Когда спустя время он, с горем пополам, все же смирился со своей потерей, произошло чудо — он вновь встретил ее. Случайно спустившись за землю, он столкнулся с ней и не смог найти слов, чтобы описать свое удивление, свое замешательство и счастье. Она, во плоти, жила среди людей как ни в чем не бывало. Он не мог ни с кем ее спутать. Нео, не задумываясь, принял человеческий облик и попытался было схватить ее за руку, как неожиданно между их соприкоснувшейся плотью вспыхнул свет, обжигая обоих ни с чем не сравнимой болью. Нео от испуга чуть там же не развоплотился. И только позже, когда они оба отошли от первоначального ужаса, она пригласила его к себе домой и обо всем рассказала. После Падения она действительно оказалась в аду, облачившись демоном. Но полноценно стать слугой Преисподней не смогла — пыталась, но не смогла. У демонов же не так, как у ангелов — они не могут по собственной воле подниматься на землю и приобретать человеческое тело. Демон может оказаться на земле только если его призовут. И в один день это случилось и с Ники. Ее призвал король — на тот момент, правда, еще принц — этого королевства и попросил ее сделать так, чтобы он взошел на престол в обход братьев. Они заключили договор, по которому он жертвует жизнями своих братьев и собственной душой, дабы получить возможность взойти на трон и стать легендарным воителем. Она предупредила его, что он построит свою империю на крови, но принцу было плевать. И тогда они пожали руки. Демонический контракт был заключен. В свою очередь Ники получала возможность жить в королевстве, среди людей. Каждая новая кровь, которую проливал король в ее имя, поддерживала ее физическое тело, из-за чего она могла не стареть еще долго, даже дольше нового правителя. Эти условия устраивали обе стороны. И вот она здесь. Живет своей обычной жизнью, работает среди людей и даже, кажется, счастлива? Не поймите неправильно, рана на душе падшего ангела не затянется никогда, она будет ныть веками, вероятно, до самого конца света, она будет болеть ежедневно. Но сама Ники говорила, что такая жизнь стократ лучше вечных мучений в Преисподней, лучше необходимости убивать, ссорить и сталкивать между собой людей. Она грешна — и она это признает, но едва ли в ее положении можно было поступить иначе. Нео не берется ее судить — не имеет права. Да и, честно, не хочет. Если однажды Бог велит так, что они встретятся на Божественном суде, то он, подобно истинному жнецу Справедливости, вынесет справедливый приговор, невзирая ни на что. А до тех пор он постарается остаться беспристрастным. Пару раз после Падения Нео порывался помочь Ники. Быть может, он смог бы обратиться к Господу, чтобы, возможно, пересмотреть приговор, — он ведь архангел Справедливости, не так ли? Бог не зря назначил его на эту должность, он бы послушал… — но Ники крайне грубо и радикально пресекла все его попытки за нее вступиться. Сама мысль, что Нео станет рисковать собой ради нее, когда уже ничего не изменишь, вводила ее в ужас. Она уже приняла свою судьбу, она выдержала свое наказание так достойно, как смогла, но Нео… Когда она смотрела на него, то понимала, что, несмотря на его возраст и опыт, в нем все еще живет наивность. Нео крайней наивно и слепо полагается на свою веру, свое представление о справедливости и своего Бога, и Ники не хочет стать причиной, по которой все это рухнет. Причиной, по которой вся жизнь Нео рухнет, причиной, по которой в его душе, как и у нее, появится огромная болючая зияющая дыра. Нет, нет-нет-нет, ни за что на свете. Пусть Нео дальше живет и верит — он создан для того, чтобы творить добро, чтобы нести в мир любовь и так им обожаемую справедливость, и он не заслужил другой жизни. Не заслужил боли и страданий, страха и знойной темноты глубин Ада. Нео — последнее прекрасное, что осталось в ее бренной жизни, и она всеми силами желает защитить его: от боли, от страха, от разочарования. Но вновь терять свою обретенную подругу Нео не собирался. Первое время он боялся спускаться к ней, но тоска пересиливала страх, вынуждая время от времени ее навещать. Обычно происходило это в полнолуние раз в несколько человеческих месяцев и всегда за стенами города — отчего-то Нео не особо стремился познавать людской мир. Что же, Ники было вполне достаточно и этих условий. А прямо сейчас именно он стоит — ну, или правильнее сказать «находится» — перед ней, придя неожиданно, без предупреждения и объявления войны. Так еще и в город явился. Конечно, она понимала, что никто, кроме нее самой, не способен узреть ангела в его истинном обличии, но такой неожиданный визит все равно напрягал. — Что-то случилось? — обеспокоенно поинтересовалась она. — Ты обычно не заявляешься в город. Нео доброжелательно улыбнулся и сложил руки на груди. — Нет, на самом деле, ничего такого. Просто решил прислушаться к своим «товарищам» и почтить человечество своим присутствием, — ответил он с безобидной иронией. — Заодно и посмотреть, как люди сейчас живут. Давненько я здесь не был… Значительно расслабившись, Ники заулыбалась ему в ответ, поддерживая разговор. Во избежание лишних глаз, она предложила переместиться в ее скромную обитель, на что Нео с энтузиазмом согласился. После чего они вместе смеялись с того, что она по привычке предложила гостю испить чаю, когда Нео физически никак не мог этого сделать. В итоге чай пила она одна под оживленную, но спокойную болтовню Нео на фоне. Таким образом они просидели до поздней ночи. Подобное положение дел было крайне привычным — Нео не помнит, чтобы случались моменты, когда между ним и Ники повисала неловкая тишина. Им всегда было о чем поговорить, даже несмотря на то, что сейчас они буквально существуют в двух разных мирах. Осознание этой простой истины грело Нео душу. Приятная гордость сопровождала осознание того, что после всей боли, после всех страданий и мучений Ники, по крайней мере, старалась оставаться такой же, какой она была всегда. Многие вещи поменялись безвозвратно, но теплое понимание, искрой горящее между их душами, радовало Нео и служило успокоением. Но, увы, наличие физического тела у Ники сопровождалось приобретением определенных особенностей, таких как, например, потребность во сне. Безусловно, не такая выраженная, как у иных смертных, но все равно существенная. Да и Нео, честно говоря, не мог позволять себе слишком долго отсутствовать на небе — он был параноиком по натуре. Не существовало каких-то определенных правил, обязывающих ангелов присутствовать в Раю, или, наоборот, на земле, какое-либо отведенное количество времени. В этом плане они были сравнительно свободны. Так или иначе, любой из божественных слуг чувствует, когда и где необходимо его непосредственное присутствие, но Нео в любом случае предпочитал не задерживаться лишний раз и Ники это уважала. — Отлично посидели, — сказала она слегка сонным голосом, убирая чайный сервис со стола. — Я правда была рада тебя видеть. Заглядывай почаще. — Обязательно, — ответил Нео. Они обменялись улыбками, но отчего-то Нео не спешил уходить. Ники остановилась и одарила его заинтересованным взглядом. Нео молчал, потупив взгляд в пол, что было, мягко говоря, неожиданно. Не припомнит Ники, чтобы всегда такой болтливый и уверенный архангел вдруг не мог найтись со словами. — Слушай, Ники, у меня остался еще один вопрос, — наконец ответил Нео так, будто сам разговор об этом являлся чем-то запретным и крайне неловким. — Он про людей. Она удивленно вскинула брови и отложила посуду, снова садясь за стол. Что-то внутри ей подсказывало, что разговор будет не из быстрых. — Спрашивай, — кивнула Ники, подперев подбородок кистью. Нео еще немного помолчал, собираясь с мыслями, а после, недолго думая, тоже сел. Не то, чтобы в этом был какой-то смысл — то было скорее имитация позы, чем непосредственная необходимость, — но, кажется, так ему было легче. — Сегодня в городе, ну, до того, как я явился к тебе, я услышал музыку, — начал он свой рассказ. — Очень и очень красивую, как мне тогда показалось. Она настолько мне понравилась, что я остановился, дабы дослушать. В центре городской площади стоял мужчина и пел один. У него был такой чудесный голос… — воспоминания об услышанном все еще приводили Нео в некий тупой восторг. — Я дослушал песню до конца и сам не понял, как начал ему хлопать — так ведь вроде всегда было принято, разве нет? — его голос обрел легкие панические нотки. — Но больше никто не хлопал. Наоборот, люди относились к нему так, будто он совершил какое-то преступление. С презрением. Я чувствовал весь тот негатив, что от них исходил… Нео снова замолчал, что-то обдумывая. Возможно, даже ожидая, что Ники что-то ответит, но она лишь терпеливо молчала. — Я понимаю, что очень давно не был среди людей, но это разве… нормально? У вас так принято? Иначе я не понимаю, почему там было так много негативных эмоций и почему музыкант никак на это не реаги… Нео не успел заговорить, так как Ники прервала его разговор, коротко хихикнув. Он удивленно уставился на нее, ожидая объяснений. Архангелу крайне не нравилось чувствовать себя глупо или что-то не понимать. — Ты про Жирафа говоришь, я правильно понимаю? — спросила Ники, поспешив разъяснить. — Ну, высокий такой, с коричневыми волосами и в двуцветном костюме с забавной шапкой? — на это описание Нео активно закивал головой, вспоминая очертания внешности того музыканта. — То-то оно и ясно. У нас других музыкантов и нет, — она на мгновение замолчала, и улыбка медленно сползла с ее красивого лица. — Расслабься, Нео, это не твоя ошибка. Да, артистам все еще принято аплодировать, просто Жираф — это немного иной случай. Дело не в том, как он поет, а в том, как к нему и его музыке относятся горожане. Нео на это ничего не ответил, но всем своим видом показывал, что ему смертельно интересно узнать подробности. Ники очень хорошо знала этот пытливый пылающий взгляд. Вздохнув, она потупила взгляд в деревянную поверхность стола и начала свой рассказ. — Ты прав. Жираф невероятно талантлив в том, чем он занимается, но дело в том, что музыкантом он был далеко не всегда, — Ники выдержала смысловую паузу, подбирая слова. — Когда-то давно, уже много лет назад, он служил в королевских войсках. А если быть точнее, то проходил там обучение, как и большая часть мальчиков с раннего детства. Его, как выходца из некогда богатой и влиятельной семьи, приняли в юношеский отряд при короле. В то время вместе с ним обучался еще и принц — наш нынешний король. По мере взросления Жираф, принц и еще один паренек сильно сблизились, и тогда принц пожелал видеть их в рядах своих ближайших приближенных. Они были великой троицей: все первые победы будущего короля они гордо приносили вместе, въезжая втроем на конях в столицу. Да даже на церемонии коронации они стояли подле его трона, разодетые в такие дорогие сияющие доспехи, что казалось, будто на трон восходят не один, а целых три человека. Новый король в товарищах души не чаял: всячески поощрял, одаривал дорогими подарками, щедро платил. Они имели в королевстве практические такое же влияние, как и сам король — ранее люди, только завидев статную фигуру Жирафа вдалеке, были готовы бросаться ему в ноги. И снова пауза. С каждым произнесенным словом Ники будто становилась все более несчастной — ее плечи понуро опустились, а улыбка давно сошла с лица. Нео понимал, что счастливого конца истории он явно не услышит, но он бы не ушел, не узнав продолжения. — Но счастье не могло длиться вечно. Придя к власти, король пусть и медленно, но верно стал устанавливать свой режим. Из открытого к международной торговле и посещению государства, королевство, наоборот, стало закрытым и крайне недружественным. Король… видит смысл правительства только в завоевании новых земель и укреплении своего авторитета. Жираф был с этим не согласен. — она вновь тяжело вздохнула, почему-то не решаясь посмотреть на Нео. — Ты ведь слышал его песни, да? Он поет о свободе. О мире. Насколько мне известно, он всегда таким был — открытым и свободным. И, так уж вышло, что его взгляды категорически расходились со взглядами короля. Жираф не желал более пачкать руки в крови невинных, не желал становиться в глазах людей кровожадным монстром, не хотел, чтобы перед ним пресмыкались. Он надеялся изменить жизнь людей к лучшему, но не он тут был тем, кто принимает решения. Они поссорились. Поговаривают, что дело было в шаге от кровопролития, но в последний момент вмешался третий. Жираф был изгнан — из дворца, из стражи, из жизни и сердца короля. Перестал получать всякие выплаты, растерял при дворе авторитет. Король нынешний, может, и суров, но, видимо, в дань уважения старой дружбе, изгонять бывшего товарища из королевства он не стал, так же запретив солдатам всяческим образом его преследовать. Несмотря на все, Жираф отказался сдаваться, продолжая борьбу за свободу. Он начал петь под стенами дворца свободолюбивые песни в надежде, что горожане услышат его, но… Но, по большому счету, эти люди никогда не знали свободы. Сама идея была для них далека и непонятна — их устраивает и нынешнее положение дел. Потому, не поняв творца, люди прозвали его «местным сумасшедшим» — поет себе о каких-то глупостях, да и Бог с ним. Тут инакомыслие, скажем, не приветствуется… Такая история. Повисло тяжелое молчание и в моменте Нео вдруг понял из услышанного и увиденного, почему Ники звучала так разбито. Она чувствовала за это вину. Именно она заключила с королем договор, она привела его к власти, она послужила началом появления Кровавой Империи. Пусть и косвенно, но это она приложила руку к тому, что жизнь человека была разрушена. По крайней мере Ники так думала. Нео с этим был категорически не согласен. — Это не твоя вина, Ники, — уверенно сказал он, решительно встретив ее резкий, удивленный взгляд. — Ты не виновата в этом. Даже если бы нынешний король не встал не престол, конфликт бы произошел так или иначе — то было лишь вопросом времени. Я знаю это. Ободряющая уверенность в словах Нео заставила ее улыбнуться. И вновь эта непоколебимая вера в справедливость. Казалось, только на ней одной Нео и живет, и иногда она задавалась вопросом, плюс это или все же минус. — Да, Нео, ты прав, — тихо ответила Ники, приподняв губы в легкой полуулыбке. — Просто одно из моих многих сожалений по жизни. Иногда полезно о подобном поразмышлять. Если Нео и хотел было возразить, то не смог подобрать слов. Он понимал, что иногда лучше просто промолчать — даже когда сильно хочется сказать что-то вопреки. Сейчас Ники будет лучше без его слов. Он тихо поднялся и в последний раз осмотрел дом, задумываясь о том, как скоро он вновь здесь появится. В конце концов, история этого музыканта определенно его заинтересовала. Даже очень. Безрассудный, но невероятно манящий план сам начал постепенно вырисовываться в его голове еще до того, как он смог осознать, о чем вообще думает. Рассказ из чужих уст — это, безусловно, интересно, но Нео уже попася на крючок, поддаваясь своей главной слабости — нездоровому любопытству. — Рад был повидаться, — попрощался он, кивая подруге. — Заходи почаще, — ответила она, улыбаясь в ответ, наблюдая, как постепенно призрачный силуэт ангела окончательно растворяется в воздухе. «Это обязательно» — подумал он, чувствуя приятную легкость от знакомого чувства вознесения. Он точно еще заглянет — возможно, куда раньше, чем на то рассчитывает его подруга.