Я потерял в тебе всего себя

Деревушка Сент-Морин, графство Девон Лето в Сент-Морине было неспешным, почти сонным. Солнце поднималось над черепичными крышами, переливалось в паутинках над грядками, оседало золотистыми пятнами на белёсых стенах их дома. Здесь всё было по-прежнему: узкая тропинка, ведущая к ручью; хруст гравия под ногами; петух, который будил деревню по часам, будто по расписанию; мамина клубника, всегда сладкая, даже если на вид казалась недозревшей. Хизер проводила много времени с родителями. Помогала маме в огороде — выдирала сорняки, поливала грядки, плела венки из лаванды и мяты. Эти занятия убаюкивали, отвлекали — будто возвращали в детство, когда всё было простым и безопасным. Но внутри неё всё равно что-то скребло. По вечерам, когда жара спадала, отец приходил с работы. Он вешал свой светлый пиджак на спинку стула, заваривал чай и звал Хизер в библиотеку. Они перечитывали книги — старые, пыльные, но любимые. Отец знал, что дома Хизер хорошо. Здесь она снова становилась той, прежней — лёгкой, весёлой, с озорными искорками в глазах. Она шутила за ужином, подшучивала над тем, как мама «разговаривает» с тыквами в огороде, спорила с папой о героях старых романов, оживлённо рассказывая, кто «поступил бы иначе, будь у него хоть капля мозгов». Он любил слушать её голос, видеть, как она улыбается. И потому, когда однажды вечером она притихла — по-настоящему — он сразу понял, что это не просто усталость. Они сидели в библиотеке. За окнами, распахнутыми настежь, летний воздух шевелил занавески, приносил запах ночной травы. Свет лампы отбрасывал мягкое сияние на страницы книги. И вдруг она нарушила тишину. — Пап, — сказала Хизер, откладывая том в сторону, — ты… ты веришь, что Тот-Кого-Нельзя-Называть вернулся? Он поднял взгляд. Медленно снял очки. Смотрел на неё долго. В его глазах не было паники — только сдержанная тревога. — Я верю Гарри Поттеру, — сказал он наконец. — Но... я в Визенгамоте, милая. И пока у нас нет доказательств, я не могу утверждать ничего вслух. Он замолчал, сжав пальцами мост носа. — Понимаешь, иногда правда идёт впереди закона. А иногда — наоборот. И в этом есть трагедия. Но если мы начнём действовать на эмоциях… всё рассыплется. — Но ты ведь чувствуешь, что что-то не так, да? — спросила она тихо. — Даже если никто не говорит об этом вслух. Он долго молчал. Потом кивнул. — Да. Чувствую. И от этого ещё страшнее. Они не говорили об этом больше. Больше ни слова. Но после той ночи книги в библиотеке вдруг стали другими — мрачнее, глубже, полными намёков и подтекстов. И Хизер начала замечать, как отец всё чаще пишет совы. Как позже возвращается. Как дольше смотрит в окно. Один из июльских дней выдался особенно солнечным — жарким, пахнущим малиной и свежескошенной травой. Именно в такой день на тропинке, ведущей к дому Уоллесов, появилась Араминта — старшая сестра Хизер, с рюкзаком за плечами и широкой, почти озорной улыбкой на лице. — Угадайте, кто привёз вам пирог!? — крикнула она с крыльца, даже не постучав. Хизер засмеялась, бросилась к двери и крепко обняла сестру. — Только не скажи, что сама пекла! Я не готова к риску. — Ха-ха, очень смешно. На этот раз — купила. Всё-таки я люблю вас, но не настолько, чтобы травить. Араминта была старше на пять лет, и между ними всегда царила особенная связь — не совсем как между сёстрами, скорее как между двумя союзницами, которые прожили одну и ту же историю с разной стороны. Она жила неподалёку — в Окхемптоне, маленьком, ничем не примечательном городке, где вела самую обыкновенную жизнь: работала в книжной лавке, снимала маленькую квартиру, каждый вторник ходила в кафе с подругами. Араминта была сквибом — и в этом крылась старая боль, о которой в семье долго не говорили. Сначала — шёпотом, потом — совсем молчали. Отец до последнего надеялся, что это ошибка, что «магия проснётся позже», но со временем даже он перестал отрицать очевидное. А мать… мать однажды просто хлопнула по столу и сказала: «Она наша дочь. И точка». После этого — всё изменилось. Они перестали притворяться. Просто приняли. Правда, Министерству отец всё же «не спешил» сообщать лишние детали — как юрист с опытом, он знал, что иногда молчание безопаснее. В этот день они с Хизер сидели в саду, босиком на пледе, с чашками холодного чая и ломтями пирога, и разговаривали так, как могут разговаривать только сестры: перебивая, смеясь, шепча то, чего никому другому не скажешь. — Я вроде как... встречаюсь с одним парнем, — сказала Араминта, откусив большой кусок и старательно не глядя на сестру. — Ну, может, ещё не совсем встречаюсь. Просто… он классный. Нормальный. Без странностей. Без «а ты уверена, что ты не колдунья?». Хизер улыбнулась: — И что, прям хороший-хороший? — Хиз, я старше тебя на пять лет, я не могу сказать «хороший-хороший». Это звучит как из письма в Хогвартс. Но да. Он... лёгкий. Рядом с ним я не чувствую, что должна быть кем-то другим. Хизер покачала головой: — Завидую. — А ты? Есть кто-то в Хогвартсе? — спросила Араминта, прищурившись. — Только не ври. Я же тебя знаю. Хизер закусила губу, потом покраснела и спрятала лицо в чашку. — Ну… может быть. То есть... он мне нравится. Но всё сложно. Пока ничего серьёзного. И вообще, я не хочу говорить об этом. Пока. — Ладно, ладно, молчу. — Араминта подняла руки, усмехаясь. — Но знай: я уже предвкушаю твои письма осенью с драмой, поцелуями и ссорами в коридоре. — Не будет никакой драмы, — буркнула Хизер. — Конечно. С тобой? Никогда. Они смеялись, ели пирог, и в тот момент казалось, что мир снова стал нормальным. Без Визенгамота, без Турнира, без тревожных писем и чёрных меток в памяти. Просто — лето. Просто — семья. Пусть даже ненадолго.

Особняк Малфоев, Уилтшир Лето в поместье Малфоев не было жарким — оно было тяжёлым. Дом словно впитывал в себя мрак, как паркет впитывает пыль: тихо, почти незаметно, но неотвратимо. Гулкие коридоры звучали иначе, как будто шёпоты не стихали даже днём. Поначалу всё казалось как всегда: ужины в мраморной столовой, мать в своих безупречных платьях, отец с утренним «Пророком» в руке. Но Драко быстро понял: что-то изменилось. Пожиратели смерти стали приходить всё чаще. Вначале — под видом гостей, затем — без прикрытия. Люди в чёрном, с пустыми взглядами, с лицами, от которых веяло опасностью. Некоторые Драко знал — других видел впервые. Они не здоровались. Не смотрели на него. Будто он был слишком юн или — что хуже — слишком ненадёжный. Люциус держал сына подальше от всех разговоров. Он почти не говорил с ним. Запирался в библиотеке, в Большом читальном зале, где за тяжёлыми дверями звучали голоса. Иногда глухо, иногда — слишком громко, чтобы игнорировать. Драко знал, что мать тоже слушает, хотя и делает вид, что вышивает у окна. Но она больше не пела себе под нос, как раньше. Он подслушивал. Не всегда удачно. Но достаточно, чтобы сложить картину. И однажды — в пасмурный вечер, когда дождь стучал по витражам, — он услышал всё. Он шёл по коридору, направляясь в сторону галереи, когда в распахнутую щель двери зала донёсся голос отца. Спокойный, сдержанный, как всегда, но с той самой интонацией, от которой у Драко внутри всё холодело. — Мальчишка единственный его видел, — говорил Люциус. — И пока нет доказательств, ему никто не верит. Пусть так и останется. Мы выигрываем время… и поможем Тёмному лорду вернуть власть. Драко остановился как вкопанный. Он давно подозревал, теперь — знал. Гарри Поттер не врал. Его отец был там, на том самом кладбище. Он видел Тёмного Лорда — и не просто не сказал об этом, а продолжал жить, будто ничего не произошло. Он стоял в темноте коридора, сжимая перила, глядя в пол. Он должен был чувствовать триумф: он угадал, был прав. Но вместо этого его охватила дрожь. Не от страха. От осознания. Этим летом он впервые понял: Он — не ребёнок. И время детства закончилось. С тех пор как он услышал тот разговор, в голове Драко будто кто-то включил тиканье — невидимое, но невыносимо громкое. Он больше не мог сидеть спокойно за завтраком, слушать, как отец обсуждает статьи в «Пророке», не мог слышать, как мать говорит о грядущем учебном году. Все эти разговоры звучали фальшиво. Как спектакль, в котором он больше не хочет участвовать. Он стал раздражительным, резким. Отмахнулся от домашнего эльфа, разбившего чашку. Огрызнулся на мать, когда она спросила, хорошо ли он спал. Сидел в библиотеке, но не читал. Просто водил пальцем по строчкам, глядя сквозь буквы. Он молчал, но в нём что-то копилось. Что-то, что раньше он не чувствовал. Что-то тяжёлое. Гнев. Беспомощность. Страх. Однажды вечером, когда тени на стенах были особенно длинными, а свечи уже погасли, он зашёл в будуар матери. Там пахло жасмином и старыми страницами. Нарцисса сидела у окна, вышивала, как обычно, но игла в её пальцах двигалась медленно. Она подняла на него взгляд. Свет от лунного окна освещал лишь половину её лица. — Ты что-то хотел, Драко? Он посмотрел на неё. Долго. Хотел — спросить. Сказать: Я знаю. Он был там. Почему вы мне лжёте? Почему я должен жить среди лжи? Но не сказал. Он лишь покачал головой и тихо сел напротив. Мать продолжила вышивать, как будто и не ждала ответа. А потом, не поднимая глаз, сказала: — Я тоже не всё знаю. И не всё хочу знать. Он понял: она боится не меньше, чем он. Просто умеет это прятать. В ту ночь он не спал. Лежал в своей комнате, глядя в потолок, слушая, как за окном завывает ветер. Он не знал, что будет осенью. Но знал точно: он больше не вернётся в Хогвартс тем же самым. И не будет смотреть на Поттера, как прежде. Иногда, поздними вечерами, когда в доме наступала хрупкая тишина, Драко садился за письменный стол. Бумага лежала перед ним — белоснежная, гладкая, чистая. Рядом — перо. Чернила. Всё готово. Но он не знал, что писать. Он думал о Хизер. Представлял, как она, возможно, ждёт письма. Маленького. Лёгкого. Может, с какой-нибудь шуткой, намёком, даже незначительным: «Как там твой огород, Уоллес?» Но вместо слов в голове был мрак. Тяжёлый, вязкий, гудящий, как шепот в коридорах особняка. Он всегда знал, что принадлежит тёмной стороне. Его учили этому с детства — в книгах, в разговорах, в взглядах. Это было почти гордостью. Привилегией. Силой. Но с недавних пор… всё стало иначе. Когда Тёмный Лорд вернулся — по-настоящему вернулся, когда его отец стоял перед ним, когда имя Поттера стало опасным даже в мыслях, — всё изменилось. Это больше не была игра в превосходство. Не гордость. Не теория. Это стало реальностью, больной и жуткой, и она начала проникать в стены их дома, в кожу, в сознание. Что он мог написать ей? «Привет, Хизер. Тут у нас ужинают Пожиратели смерти, а я внезапно начал сомневаться в том, кто я есть. Как твои дела?» Он провёл кончиком пера по бумаге. Оставил крошечную, едва заметную точку. Потом скомкал лист и бросил в камин. С каждым днём отстранённость казалась ему более правильной. Он почти убедил себя, что ей будет лучше без него. Без всего этого. Но он обещал. Обещал больше так не делать. Он сидел в темноте и думал, как странно: он стал бояться того, во что верил всю жизнь. Деревушка Сент-Морин, графство Девон Летним утром, когда в доме стояла тихая, уютная атмосфера, мать Хизер вдруг позвала её с кухни: — Хизер, сюда! К тебе прилетела сова, и письмо для тебя. Хизер подошла, и сразу же взгляд её остановился на необычной птице. Она была не похожа ни на одну из тех сов, которых приносили письма от её друзей — эта сова была загадочной и будто немного таинственной. Мама, знавшая каждую из подруг Хизер по их почтовым совам, тоже удивлённо посмотрела на неё. — Интересно, кто же тебе написал? — тихо сказала она. Хизер лишь слегка улыбнулась в ответ, бережно взяла письмо и, не задерживаясь, быстрым шагом удалилась к своей комнате. Там, закрыв за собой дверь, она раскрыла конверт и начала читать, чувствуя, как сердце начинает биться чуть быстрее.

Привет, Уоллес!

Как ты там? Чем занимаешься этим летом? Надеюсь, у тебя всё в порядке и тебе не слишком скучно без школы.

Я подумал, что давно не виделись и, может, ты не против встретиться в Косой Аллее? Было бы здорово просто поговорить, без спешки и суеты.

Буду ждать твоего ответа — надеюсь, ты найдёшь время.

— Драко

Слова простые, почти невесомые, но внутри у Хизер вдруг вспыхнуло тепло. Её губы невольно изогнулись в лёгкой улыбке — неужели между ними действительно налаживается связь? Он сам написал ей. Не теряя ни минуты, Хизер схватила пергамент и перо, но на этот раз её письмо вышло более осторожным и задумчивым. Она несколько раз перечеркивала строки, подбирая слова, чтобы не спешить и не выдать своих чувств сразу.

Привет, Малфой! Рада получить от тебя весточку — лето проходит интересно, хоть и спокойно. Не скучаю, просто многое кажется другим без суеты школы. Встреча в Косой Аллее — отличная идея. Я буду там 5 августа, так что мы сможем увидеться. — Хизер

5 августа 1995. — Мам, я… можно я сегодня слетаю в Косую Аллею? — Хизер заглянула на кухню, где мать возилась с тестом. — Я обещала встретиться с девочками. Мы хотели пройтись по лавкам, купить кое-что к школе. Просто немного поболтать. Мать оторвала взгляд от разделочной доски, прищурилась: — Девочками? Кем именно? — Ну, с Шарлоттой, может, с Дорис. Они говорили, что будут сегодня там. — Хизер постаралась не моргать слишком часто. Небольшая пауза. Потом мать кивнула, снова опуская взгляд: — Только вернись до ужина. И не таскайся в одиночку. И никаких тёмных подворотен. — Мааам… — Я серьёзно, Хизер. — Хорошо-хорошо, — усмехнулась она. — Спасибо. Через пару минут она уже стояла у камина в библиотеке, бросала в огонь щепотку летучего порохе и чётко произнесла: — Косая Аллея! Мир закружился. Потянуло дымом, зелёным вихрем и лёгким страхом, будто она снова шагала в неизведанное. Через секунду Хизер вылетела из камина в каминной лавке у входа в Косую Аллею, быстро отряхнулась и вышла на улицу. Солнечный свет ослепил. Всё вокруг было шумным, живым — будто каждый второй прохожий кричал, смеялся, жестикулировал. Она вышла на главную улицу, поправляя платье и стараясь не выдать ни волнения, ни азарта. Лишь руки выдавали её — чуть дрожали. Она не знала точно, где они встретятся. И почему-то была уверена: он найдёт её. Как в каком-то глупом романе, который они бы в Хогвартсе высмеяли до строчки. Хизер медленно шла мимо знакомых лавок: аптекарь ворчал на стажёра, у “Флориша и Блоттса” дети выстраивались в очередь за новыми книгами, где-то впереди хлопнул пакет с летучими фейерверками. Она почти свернула за угол, когда почувствовала на себе чей-то взгляд. Сердце дрогнуло. Он стоял, прислонившись к фонарному столбу, будто так и должен был быть именно здесь, именно в этот момент. Светлый, чуть выше, чем она помнила. Волосы аккуратно зачёсаны, мантия дорогая, но не нарочитая. Только лицо другое — будто в нём теперь было что-то взрослое, печальное. — Привет, — выдохнула она, останавливаясь. — Привет, — отозвался он. Немного тише. Молчание. И вдруг он шагнул вперёд и коротко, чуть неловко обнял её. Осторожно. Как будто боялся передавить что-то хрупкое. Хизер застыла — и обняла в ответ, тоже робко, плечами вперёд. Тепло. Тихо. — Ты… правда пришла, — сказал он, чуть отстранившись. — Конечно. — Она улыбнулась. — Мы ведь договорились. Они пошли вдоль улицы, не глядя друг на друга, пока не выровняли шаги. — Ты знаешь, здесь неподалёку есть одно место, — сказал он. — Небольшое кафе. Там не слишком многолюдно. — Ведёшь меня в тень от толпы? — с усмешкой спросила она. — Я просто не хочу, чтобы нас кто-то услышал. Это прозвучало неожиданно серьёзно. Хизер кивнула. Они свернули в переулок, обогнули лавку с магическими чайниками и оказались на тихой боковой улочке. Кафе и правда было почти пустым — три столика под тентом, запах ванили и лимона. Внутри — прохлада. Они сели у окна. Заказали что-то бездумно — Хизер даже не помнила, что именно. Она просто смотрела, как он напротив держит чашку, как слегка сдвинул брови, как будто всё время что-то обдумывает. — Как твоё лето? — тихо спросила она. Он не ответил сразу. Выражение лица изменилось — будто над ним вдруг прошла тень. Он отвёл взгляд, пальцы сжались на чашке. Челюсть чуть напряглась. — Проходит. — Он произнёс это так ровно, что она почувствовала: это ложь. Или, по крайней мере, далеко не вся правда. — Драко… — Дома… всё не так, как раньше. — Он говорил тихо. Не глядя на неё. — В особняке стало… тесно. Мрачно. Словно стены слушают. А слова всё реже говорят вслух. Она тихо положила руку на стол. Не дотронулась до него — просто положила рядом. — Однако, давай не о грустном. Как думаешь, к следующему году Макгонагалл отменит экзамены? — с ленивой полуулыбкой спросил Драко, помешивая чай, пытаясь сменить тему. — Типа: “Из-за политической нестабильности оценки будут ставиться по астрологическим картам”. — Ага, и Снейп тогда точно всем поставит ноль. Он терпеть не может Скорпионов, — усмехнулась Хизер, подтягивая к себе тарелку с лимонной слойкой. — Ты вообще готовишься к С.О.В.? — Готовлюсь морально, — фыркнул он. — Куда важнее — кто их будет проверять. Если туда посадят половину тех старых грифонов из Министерства, мне уже заранее жаль слизеринцев. — О, бедные дети, которых дискриминируют за слизеринство, — театрально всплеснула руками Хизер. — Надеюсь, кто-то напишет о них балладу. Он скосил на неё глаза, полуулыбка осталась: — Ты становишься язвительной. Неужели на меня насмотрелась? — Или просто взрослею. Слышала, бывает и такое. Смеялись. И правда, на мгновение стало легче. Почти как раньше — когда всё только начиналось и можно было притворяться, что весь мир не рушится по швам. Мимо прошёл какой-то парень — лет шестнадцати, с растрёпанными волосами, в чуть обвисшей мантии и с книжной сумкой через плечо. Он мельком взглянул на Хизер, чуть задержав взгляд — не нахально, просто с интересом — и пошёл дальше, затерявшись в толпе. Драко хмыкнул, сжимая губы: — Точно грязнокровка, — сказал он с легкой усмешкой, но в голосе прозвучала нотка резкости. Словно на автомате. Словно просто констатировал погоду. Хизер резко повернулась к нему. В её глазах, в одно мгновение, не осталось и следа лёгкости. — Что ты только что сказал? Он взглянул на неё, хмурясь: — Я сказал, что он грязнокровка. И, скорее всего, это правда. Ты видела его мантию? Вид — как у оборотня с похмелья. — Ты серьёзно? — тихо, но резко. — Констатирую факт, — лениво пожимает плечами. — Ты судишь людей по мантии? — Голос её дрожал от ярости. — Ты даже не знаешь его имени, а уже окрестил его как ничто. Только потому, что он прошёл мимо? — Прости, забыл, с кем разговариваю. Уоллес — защитница обиженных. — Нет, с тем, кто собирается называться моим другом. А друзья так не говорят. Ухмылка становится шире, почти вызов: — Хизер, не будь наивной. Всё это имеет значение. Происхождение — не шутка. Мы не в сказке, где все одинаково добрые и пушистые. Ты же знаешь, как всё устроено. Или прикидываешься? — Нет, я просто не привыкла называть людей грязью, Драко. — Это традиция. — Это предрассудок! Он посмотрел на неё. Спокойно, почти холодно. — И всё же ты дружишь со мной. С тем, кто, как ты говоришь, “презирает других”. Странно, да? Она резко выдохнула, как будто хотела подавить крик. — Я дружу с тобой вопреки этому. Я всё ещё надеялась, что в тебе есть что-то большее. Что ты… сможешь хотя бы попробовать видеть дальше своих семейных догм. — А если нет? — Его голос стал резче. — Если это часть меня, как тебе с этим жить, Уоллес? — Наверное, не жить, — тихо произнесла она. Он ухмыльнулся. Но уже без лёгкости — в этой ухмылке было упрямство. И обида. — Ну вот, начинается. Драма, упрёки, разговоры про «светлую сторону». Завтра ты будешь ходить с видом мученицы, а я снова должен понять, где и когда перегнул. — Нет, — резко сказала Хизер. — Завтра, возможно, я просто не захочу больше ничего обсуждать. И не захочу тебя понимать. — Ну конечно, — фыркнул он. — Потому что так проще. Уйти, хлопнув дверью, и считать себя лучше всех. — Может, потому что я и правда лучше, чем ты сейчас, — выпалила она. — Правда? — голос стал холодным. — Тогда, возможно, мы и не должны были вообще начинать. — Возможно, — твёрдо произнесла она. — Может, ты был прав в самом начале. Мы никогда не были одинаковыми. И никогда не будем. Он наклонился чуть вперёд, в глазах — что-то новое. Суровое. — Так скажи. Прямо. Ты хочешь прекратить это? Она замерла. — Ты хочешь, чтобы мы поставили точку? Прекратили всё — сейчас? — Он говорил тихо, но каждое слово будто отрезал. — Тогда скажи. Я больше не напишу, не подойду, не посмотрю в твою сторону. И ты — тоже. Ни писем, ни разговоров. Никогда. Просто скажи это. Хизер сжала кулаки на коленях. Она чувствовала, как горит лицо, как на глаза наворачиваются злые, колючие слёзы. Всё внутри сопротивлялось — но всё же она подняла глаза. — Скажу. — Голос её звенел. — Да, Драко. Я этого хочу. Считай, что всё закончено. Она отодвинула стул. Поднялась. Ткнула пару галлеонов на край стола, не дожидаясь его реакции. — Надеюсь, твоя чистая кровь когда-нибудь научит тебя быть человеком. Он не пошевелился. Даже не вздрогнул. Хизер вышла из кафе, хлопнув дверью. Воздух снаружи был душным, шум улицы резал уши. В груди жгло — не от обиды, не от злости. От пустоты. А за окном, за мутным стеклом, Драко остался сидеть один. Чашка остывшего чая. Крошки слойки. И пустое место напротив. Он провёл рукой по столу, как будто хотел стереть этот разговор. Но понимал: стереть не получится. Особняк встречает его молчанием — как будто стены, изрезанные тенями, давно привыкли к тайнам и не требуют объяснений. Драко тихо поднимается по лестнице, стараясь не шуметь. Пальцы всё ещё сжаты в кулак — остаток злости, которую он не выплеснул на Хизер. Или на себя? Он поворачивает к своей комнате… и замирает. На пороге стоит мать. — Ты опоздал, — спокойно говорит Нарцисса. — Я ждала. В её голосе нет гнева, только что-то напряжённое, как натянутая струна. Драко опускает взгляд — и замечает в её руке сложенный вчетверо письменный лист. Почерк Хизер. Его сердце резко сжимается. — Ты… рылась в моих вещах? — Он делает шаг вперёд, чувствуя, как закипает. — Я убирала. И заметила это. Оно не было спрятано, Драко. — Она слегка приподнимает лист, как доказательство. — Кто она? Он молчит. Нарцисса не отводит взгляда. Глаза холодные, чуть испуганные, как у матери, которая чувствует, что теряет контроль. — Я задала вопрос. Кто такая Хизер Уоллес? Полукровка? — Это не твоё дело, — отрезает он, но голос предательски дрожит. — Отдай. — Когда ты начнёшь понимать, что всё, с кем ты общаешься, — моё дело. Особенно сейчас. — Она поднимает голову, взгляд становится резче. — Драко, времена меняются. Ты ведь это знаешь. Мы не можем позволить себе привязанности… не к тем людям. Пауза. — На чьей ты стороне? Эти слова, сказанные тихо, бьют сильнее крика. Он смотрит на мать с изумлением, потом с болью. — Ты думаешь, я предатель? Только потому, что написал кому-то письмо? — Я думаю, ты слишком наивен, — сухо отвечает она. — А наивность сейчас опасна. Люди, с которыми ты связан — они могут стать твоей слабостью. Или оружием против тебя. — Мне всё равно, — рявкает он. Нарцисса долго смотрит на него, её взгляд уже не такой острый — в нём проскальзывает что-то материнское, почти тревожное. Она протягивает письмо обратно. — Лучше спрячь, пока отец не увидел. Драко молчит, принимает письмо. Пальцы сжимаются на бумаге. Нарцисса ещё секунду смотрит на него — будто хочет сказать что-то ещё, но передумывает. Поворачивается и уходит, оставляя после себя лёгкий запах жасмина и ледяную тишину. Он остаётся в коридоре, с письмом в руке. Сердце стучит в висках. На чьей ты стороне? Вопрос матери застрял в груди, как заноза. Он закрыл дверь и щёлкнул замком, хотя знал — это бессмысленно. Если отец захочет войти, ничто не помешает. А мать… мать уже сказала всё, что хотела. Драко бросает письмо на кровать, будто оно может обжечь ему руки. Несколько секунд смотрит на него, потом всё-таки берёт обратно и садится на край постели. Хизер. В каждом изгибе её почерка — что-то знакомое. До боли. До раздражающей, выматывающей привязанности, от которой никуда не деться. Он хотел, чтобы она пришла. Ждал этой встречи. Но стоило ей появиться — и всё снова пошло наперекосяк. Слова вышли не так. Она смотрела на него, как будто не понимала, кто он теперь. А он сам — разве понимает? “Ты стал другим.” Да. Он и есть другой. Сын Малфоя. Сын тех, кто уже выбрал сторону. Кто делает выбор и за него. “На чьей ты стороне?” Слова матери всё ещё звенят в ушах. Он ведь сам не знает. Он — там, где от него ждут быть. Он — то, что из него делают. Но стоит закрыть глаза — и перед ним снова глаза Хизер. Её голос. Как она спорит. Как смеётся, не стесняясь. Он опускает голову на руки, сидя на краю постели. Ему хочется крикнуть. Или исчезнуть. Или написать ей снова, сказать, что… он не хотел, чтобы всё вышло так. Но он не пишет. Зелёное пламя вырвалось из камина в зале, и через секунду из него вышла Хизер, пошатываясь. В комнате повисла пауза. На диване сидела Шарлотта с чашкой чая. Рядом — мать, напряжённо выпрямившая спину. Отец стоял у окна, но сразу обернулся. — Хизер? — удивлённо произнёс он. Шарлотта встала, улыбка на её лице медленно гасла. Мать перевела на дочь взгляд — от оценивающего к холодному. И только тогда до Хизер дошло, как она выглядит: вся в слезах, с покрасневшими, опухшими глазами, лоб взмокший от духоты Косой аллеи, волосы взъерошены. Она хотела что-то сказать, объяснить, но слова застряли в горле. Отец сделал шаг вперёд, явно встревоженный: — Милая, что случилось? — Всё нормально. Я устала. — Её голос дрогнул. Она быстро отвела взгляд, сжала ремешок сумки и направилась к лестнице: — Я… пойду наверх. Как только Хизер поднялась по всем ступенькам на второй этаж, раздался голос: — Я… может, я поговорю с ней? — Шарлотта неуверенно посмотрела на мистера и миссис Уоллес. — Нет, — отрезала миссис Уоллес, вставая. — Уже поздно. Она взглянула на дочь подруги почти так же, как на собственную — с подозрением и строгостью. — Думаю, тебе пора домой. — Но— — Через камин, пожалуйста. Шарлотта, понурившись, кивнула. Перед тем как исчезнуть в зелёном пламени, она ещё раз бросила взгляд в сторону лестницы — тревожный, сочувствующий. Но Хизер не спустилась. Мать вошла в комнату без стука. Хизер стояла у комода, перекладывая книги, будто искала какую-то несуществующую систему. Или просто хотела не смотреть на мать. — Где ты была? — спокойно, почти тихо, но голос не оставлял простора для лжи. — Я гуляла. — Не с Шарлоттой. Хизер продолжила двигать книги, потом вдруг резко захлопнула ящик. — И что? Разве я обязана отчитываться за каждый шаг? — В другие времена — возможно, нет. Но не сейчас, — голос стал строже. — Сейчас в мире становится опасно, Хизер. Особенно для тех, кто слишком доверчив. — Я не маленькая! — взорвалась она и наконец посмотрела на мать. Глаза по-прежнему красные. — Я… Я просто хотела побыть одна! — Одна ты бы не плакала так. — Мать скрестила руки. — Кто он? Хизер отшатнулась. — Никто. — Слишком быстро. Слишком резко. — Не ври мне. Я не враг. Я хочу защитить тебя. Но ты должна сказать, с кем ты была. Кто этот человек, из-за которого ты вот в таком состоянии? — Это не имеет значения, — прошептала Хизер. Мать подошла ближе, мягче, но всё ещё настойчива: — Сейчас всё имеет значение. Мать ещё секунду стоит в нерешительности, а потом делает шаг вперёд. — Хизер… — её голос звучит иначе. Уже не как у следователя, а как у матери, которая наконец увидела не только ложь, но и боль. — Посмотри на меня. Дочь не двигается. Тогда она осторожно, как с ребёнком, обходит комод и подходит ближе. Кладёт руки ей на плечи, потом — крепко обнимает. Хизер сначала напрягается, как будто готова оттолкнуть, но потом чуть-чуть оседает в этих объятиях. Глаза снова наполняются слезами, но она сдерживается. — Я не готова говорить. Голос хриплый, почти неслышный. — Может быть, не буду готова вообще. Мать кивает. — Хорошо. Её ладонь медленно гладит дочь по спине. — Но если вдруг всё-таки захочешь — я рядом. Всегда. Они ещё немного стоят так — в тишине, только тиканье часов на стене. Потом мать отстраняется. — Я накрою стол. Приходи, если захочешь. И выходит, тихо прикрыв за собой дверь. Комната снова наполняется тишиной. Хизер медленно опускается на кровать, уставившись в узор на ковре. Слёзы снова подступают, но теперь она не прогоняет их. Иногда легче не говорить. Просто — быть.