Творец призмы

Чтоб знал — ты есть. В аду моих дорог.

Ты — не спасенье. Ты — мой смертный грех.

Люблю. Без права. Без надежд. Врок.

Как самоубийство. Как последний смех…

***

Дни шли. Медленно. И мучительно. Команда Гриффиндора победила Когтевран. И весь тот вечер они ликовали в гостиной. Весть о том, что Гарри Поттер встречается с Джинни Уизли, произвела изрядный фурор — главным образом среди девочек, сам же Гарри в последующие несколько недель лишь дивился собственной новой, счастливой невосприимчивости к слухам. В конце концов, обнаружить, что о тебе болтают, потому что ты счастлив так, как очень давно уже счастлив не был, а не из-за твоей причастности к жутким, связанным с самой темной магией событиям, — перемена довольно приятная. Ария больше не общалась с друзьями. Она переехала в комнату к Джинни, единственной, кто ее понимал. По крайней мере, не осуждал и сквозь брови не смотрел. Теперь они делили кровать на двоих. Но это нельзя было назвать «делили», Ария почти не спала. Ее по прежнему мучали сны, не давающие ей покоя. И не так давно она снова оказалась в больничной койке. Гробовая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине и тиканьем старинных часов. Воздух густ от запаха пыльных фолиантов, консервированных змеиных ядов и непрощаемой холодности. Ария стояла по стойке «смирно» перед массивным дубовым столом, но каждая мышца в ее теле была натянута, как тетива. Приказ Снегга звучал в ушах: «Мой кабинет. Немедленно.» Ни «пожалуйста», ни объяснений. Приказ надсмотрщика к узнику. Она знала, зачем он вызвал. Драко. Его имя висело между ними незримым, ядовитым облаком. Она видела, как Снегг смотрел на нее в больничном крыле — тот ледяной, оценивающий взгляд, когда она держала руку Драко. Он знал. Знает, что она лезет не в свое дело. Знает, что ее «нестабильность» связана с Малфоем. И теперь будет разбор полетов. На столе перед Снеггом лежал пергамент — отчет Помфри? Заметки о «ментальном истощении» Арии? Его длинные, бледные пальцы медленно барабанили по дереву. Его лицо было не маской, а надгробием — ни морщины, ни эмоции. Только черные глаза, пылавшие не огнем, а вечным льдом Антарктиды, были прикованы к ней. Он видел все: ее бледность, тени под глазами глубже, чем пропасть Азкабана, легкую дрожь в кончиках пальцев, спрятанных в складках мантии. Видел слабость. А слабость перед Снеггом была смертным грехом. Он не повысил голос. Он начал тихо, как шипение гадюки перед ударом: — Твои последние… подвиги… в больничном крыле вызывают вопросы, мисс Эванс-Блэк. Он подчеркнул двойную фамилию, как укол иглой. — Мадам Помфри сообщает о симптомах, граничащих с магическим саморазрушением. Истощение. Галлюцинации. Физические коллапсы. Он наклонился чуть вперед, его тень накрыла ее. — Объясни. Без истерик и гриффиндорского пафоса. Что ты натворила в своей голове на этот раз? Ария сглотнула ком в горле. Голос предательски дрогнул: — Я… пыталась помочь. Драко… его кошмары… они мешали исцелению… Ты и сам знаешь. — Она знала, что оправдание звучит жалко. — Помочь? — Снегг вскинул бровь с ледяным сарказмом. — Ты решила поиграть в психиатра? С Малфоем? — Он произнес имя, как название особо мерзкой болезни. — Интересно, какие методы применяла? Травяные чаи? Колыбельные? Или твой знаменитый «дар»? Последнее слово он выплюнул с таким презрением, что Ария вздрогнула. — Вторгалась в его разум? Лезла в чужие кошмары, как в помойку? Рискуя не только своим скудным рассудком, но и раскрытием всех планов Ордена, если бы он почуял вторжение?! Ярость, смешанная с обидой, поднялась в Арии волной. Он сводил все к шпионажу? К расчету? Игнорируя агонию, которую она видела в Драко? — Он умирал там не только телом, но и душой! — вырвалось у нее, голос сорвался на крик. Она сделала шаг к столу, забыв о страхе. — Ты видел его? Видел этот ужас? Вину? Он тонул! А ты… ты только смотрел! Как всегда! Холодный, безучастный наблюдатель! Снегг не двинулся. Но ярость в его глазах стал острее. — Наблюдатель? — он прошипел. — Я — тот, кто вытащил его из лужи его же крови, когда твои «спасительные» объятия Забини оказались бесполезны! Я — тот, кто влил в него зелья стоимостью в годовой бюджет Хогвартса! Я — тот, кто держит его дыхание привязанным к этому миру нитками магии, пока ты играешь в милосердную фею! Он резко встал, его фигура возвысилась над столом, черная и угрожающая. — — Твоя помощь — это не помощь. Это самоубийственный идиотизм! Ты лезешь туда, где тебя раздавят, как букашку! Он обошел стол, приближаясь к ней. Каждый шаг был мерен, как шаг палача. Его голос упал до опасного шепота, полного невыразимой горечи: — Ты все больше похожа на Сириуса. Та же слепая, безрассудная храбрость идиота. Та же готовность прыгнуть в пропасть за тем, кто этого не стоит. Он остановился в шаге от нее. Его дыхание, пахнущее горькими травами, обожгло ее лицо. — Он погубил твою мать своей горячностью. Погубит и тебя. И ты… ты радостно бежишь за ним, как одурманенный щенок. Твой «дар»? Не дар. Проклятие твоей кровной матери, переданное по наследству. Проклятие видеть смерть и лезть ей навстречу. Она не СЛУШАЛА никого, кроме себя. И где она сейчас?! Слова о матери, о Сириусе, о проклятии — они попали в самую незащищенную точку. Ария почувствовала, как земля уходит из-под ног в прямом и переносном смысле. Голова закружилась. Перед глазами поплыли тени: не образы кошмара, а просто черные пятна. Зрение затуманилось. Она услышала звон в ушах, заглушающий его голос. Но она еще держалась. Ярость держала. Снегг увидел ее шаткость. Увидел побелевшие губы, расширенные зрачки. И вместо того, чтобы остановиться, он нанес последний, точный удар: — А Малфой? — он язвительно усмехнулся. — Он просто следующая пропасть, Ария. Глубже и грязнее. Ты думаешь, твоя любовь что-то изменит? Он — крыса в клетке Пожирателей. И когда клетку встряхнут, он будет кусать ближайшее существо. Тебя. И ты… ты даже предвидеть этого не сможешь, потому что твой «дар» слеп ко лжи тех, кого ты любишь. Ты обречена видеть смерть других, но не увидишь нож в своей спине. Ты обречена видеть то, что не позволено видеть никому! Не веришь мне? Спроси у Забини, он тебе любезно поведует! «Крыса в клетке». «Нож в спине». «Обречена». Эти слова стали триггером. В груди Арии что-то сжалось с невероятной силой. Воздух перехватило. Голова взорвалась адской болью. Видения, которые она едва сдерживала, прорвали плотину: не будущее, а прошлое. Драко, бледный, с глазами полными ужаса, бегущий по коридору… Зеленый свет «Сектумсемпра»… Его кровь на ее руках… И голос Снегга, накладывающийся на кошмар: «Обречена… обречена… обречена…» Она невольно отшатнулась. Рука, пытаясь найти опору, смахнула тяжелую хрустальную чашу с края стола. Чаша с грохотом разбилась о каменный пол. Темно-багровое тонизирующее зелье, приготовленное, возможно, для нее же, расплескалось по полу, как кровь. Осколки блеснули в свете камина. — Глупая девочк… — начал было Снегг, но его голос оборвался. Ария не слышала его. Она смотрела на багровую лужу и осколки. Видела в них лужу крови Драко в туалете. Видела арку в Министерстве. Видела собственное отражение в осколках — искаженное, разбитое. Мир закачался. Звуки ушли. Остались только грохот сердца в висках и нарастающий вой в ушах. Она увидела, как рука Снегга резко тянется к ней, пальцы впиваются в ее плечо с железной хваткой. Его лицо в последний миг перед темнотой показалось ей не злым. Испуганным? Но было уже поздно. Темнота накрыла ее не как сон. Как тяжелый, мокрый саван. Она не почувствовала удара о пол. Она почувствовала только железные пальцы Снегга, пытающиеся удержать падающее тело, и последний, оглушительный удар собственного сердца где-то на дне бездны. Цена за собственную ярость перед Снеггом была выплачена сполна. Снова. Сознание вернулось не волной, а медленной, мучительной каплей. Сначала — боль. Тупая, всеобъемлющая, будто череп наполнили расплавленным свинцом. Она пульсировала в висках, давила на глазные яблоки, сжимала горло. Потом — физические ощущения: холодная жесткость простыни под спиной, тяжелое, влажное одеяло, придавившее ноги, специфический запах: смесь антисептика, сушеного шалфея (успокоительное зелье) и… слабой, но отчетливой железистой ноты — ее собственная кровь, засохшая под носом или на губах? Ария открыла глаза. Потолок больничного крыла плыл в полумраке, будто под водой. Свет летнего утра, просачивавшийся сквозь высокие окна, был для нее абсолютно безжизненным. Он не освещал, а подчеркивал унылую серость стен. Попытка повернуть голову вызвала приступ тошноты и вспышку белых искр перед глазами. Она застонала, звук вышел хриплым, чужим. Она осторожно подняла руку, дрожащую, невероятно тяжелую, к лицу. Пальцы нащупали корочку засохшей крови под левой ноздрей. Не было шагов. Не было приветствия. Он просто материализовался из полумрака у изголовья койки, как темный дух. Его обычная безупречность была слегка нарушена — волосы не так идеально уложены, тени под глазами чуть глубже. Но контроль был абсолютным. В руках — две глиняные кружки. Пар от одной струился густым, пряным облаком — черный чай с кардамоном, ее невольное снотворное. От другой веяло ледяной свежестью — вода? Травяной настой? Он поставил кружки на тумбочку с глухим стуком, звук гулко отозвался в ее чувствительной голове. Его черные глаза, лишенные привычной насмешливости, сканировали ее лицо с холодной клинической точностью хирурга. — На этот раз ты перестаралась, принцесса, — его голос был ровным, но безжалостно громким в тишине. Не упрек. Констатация. — Двадцать семь часов беспробудного забытья. Помфри хотела применить реанимационные зелья. Снегг… — он слегка наклонился, его тень накрыла ее, — …Снегг выглядел так, будто готов был выпотрошить того, кто довел тебя до такого состояния. Он не стал ждать ответа или протеста. Достал из складок мантии тонкую тетрадь в черном кожаном переплете. Не его стиль. Слизеринская аккуратность, но без вычурности. Он открыл ее на помеченной закладкой странице. — Пока ты изображала Белоснежку в хрустальном гробу, я работал. Книга, что прислала мне мать — единственная в своем роде, поэтому ранее мы ничего не нашли, как не пытались. Пока ты снова не свалилась на сутки, я должен тебя предупредить! — он начал без предисловий, его палец скользил по строчкам аккуратных, угловатых записей. — Твои «видения». Не просто картинки. Это неврологический и магический феномен чудовищной сложности. Вот что я выяснил: — Источник — не совсем ты. — Его взгляд впился в нее. — Энергетический след видений… он чужеродный. Не твой. Темнее самого Снегга в его худшем настроении, — он усмехнулся. — Ты не только генератор, Ария. Ты — антенна. Или… дверь. Он ткнул пальцем в схему, напоминающую расходящиеся круги на воде. — Каждое видение — это разрыв в твоей собственной ментальной защите. Твоя боль, твоя кровь — это плата за «прием». Твое тело и разум… разрушаются под нагрузкой. Ты видишь не предопределенность. Ты видишь узлы — точки, где сходятся потоки возможных событий. Самые мощные, самые… кровавые. Чем сильнее эмоциональный заряд события, тем ярче сигнал для тебя. — Я ничего не понимаю. — Если говорить более понятным языком, то ты как предохранитель, который плавится, спасая машину, как говорят маглы. — Что будет, если так продолжится? — Твой мозг не выдержит такой нагрузки. Сойдешь с ума, в лучшем случае… — выдохнул Блейз. — Пей. Тебе нужны силы. Она сделала глоток. Горячий, пряный чай обжег язык, но пошел спасительной волной тепла по ледяному пищеводу. Блейз наблюдал, как она пьет, его лицо было непроницаемо. —Что… что делать? — прошептала она, чувствуя, как паника снова поднимается. Он взял пустую кружку, поставил обратно. Его движение было резким, решительным. — Поговори с Дамблдором, он тебе больше расскажет. Твоя мать уже приходила к нему. Он встал, его тень снова накрыла ее. Не угрожающе. Как знамя перед битвой. — Отдыхай. Копай силы. Твоя война, принцесса, только началась. Он развернулся и вышел, его шаги бесшумно растворились в коридоре. Ария осталась одна. С тетрадью Блейза на тумбочке — черным кодексом ее кошмаров. С жгучим чаем кардамона на языке. И с новым знанием, которое было страшнее любого видения: ее дар был не случайностью и не наследством Блэков. Это был кол, вбитый в ее душу извне. И Блейз только что дал ей молот, чтобы выбить его. Цена? Ее жизнь? Ее рассудок? Сегодня она не умрет. Не сейчас. Я хочу забыть… забыть… все забыть! — Можно подумать, людям больше посплетничать не о чем, — сказала в один из вечеров Джинни, сидевшая на полу общей гостиной, прислонясь спиной к ногам Гарри и просматривая номер «Ежедневного пророка». — Три нападения дементоров за неделю, а у Ромильды Вейн только один вопрос ко мне и нашелся: правда ли, что у тебя на груди наколот гиппогриф? Рон, Гермиона покатились со смеху. Гарри в их сторону даже не взглянул, он смотрел на сидящую в дальнем углу Арию. Почему-то ему было стыдно за сказанные слова. — И что ты ей ответила? — Что у тебя там Венгерская хвосторога изображена, — ответила Джинни, неторопливо переворачивая газетную страницу. — Пусть считает, что ты настоящий мачо. — Ну спасибо, — ухмыльнулся Гарри. — А Рона ты чем наградила? — Карликовым пушистиком. Правда, я отказалась сказать, на каком месте он его наколол. Рон недовольно нахмурился, Гермиона прыснула. — Вы, знаете ли, не зарывайтесь, — сказал Рон, грозя Гарри и Джинни пальцем. — Если я вам чего разрешил, так я и передумать могу… — Разрешил? — насмешливо переспросила Джинни. — С каких это пор мне требуются твои разрешения? И кстати, ты же сам говорил, что уж лучше Гарри, чем Майкл или Дин. — Ну говорил, — нехотя согласился Рон. — Так это пока вы не начали целоваться да обниматься у всех на виду… — Вот ведь ханжа паршивый! Вы-то с Лавандой не липли, что ли, друг к другу по всему замку, как пара угрей? — поинтересовалась Джинни. Впрочем, с наступлением конца мая терпению Рона не пришлось подвергаться серьезным испытаниям, поскольку время, которое Гарри и Джинни проводили вместе, все сокращалось и сокращалось. У Джинни близился экзамен СОВ, и ей приходилось засиживаться над книгами до поздней ночи. А остальные сидели за самыми сложными заданиями в библиотеке или гостиной. Ария сидела на подоконнике в гостиной Гриффиндора, глядя на черное озеро. Дрожащие руки сжимали теплую кружку какао, не принося утешения. Видение было слишком реальным, слишком личным. Страх за других смешивался с собственным отчаянием. «Дамблдор… Он знает отца. Знает мать. Он знает все«. Мысль была одновременно пугающей и единственной соломинкой. Она встала, движения резкие, почти механические. Надела мантию поверх простой серой водолазки и джинсов — ей было не до школьной формы. Лицо бледное, с темными кругами под глазами, которые не скрывала даже магия. Пустые коридоры казались враждебными. Тени от факельного света плясали, напоминая ей мимолетные образы из видений — силуэты падающих тел, искаженные лица. Она вздрагивала от каждого шороха. Сердце колотилось так громко, что ей казалось, его слышно эхом в камнях. Проходя мимо портрета Безумной Дамы, та сонно пробормотала что-то о «бледных привидениях». Ария ускорила шаг. Каменный грифон спал. Ария замерла перед ним, вдруг осознав всю дерзость своего поступка. Кто она такая, чтобы беспокоить самого директора? Девчонка с больной головой? Она сглотнула ком в горле. Голос прозвучал хрипло, неуверенно: «Леден… леденцовые слизни? Нет… Шоколадные лягушки? Черт!» Она сжала кулаки, собираясь с духом. Пароль, который она когда-то подслушала у профессора Макгонагалл, сработал. И горгулья ожила, скалясь в каменной усмешке, и взмыла вверх, открывая винтовую лестницу. Лестница плавно поплыла вверх. Ария оперлась о теплую деревянную перила, чувствуя, как подкашиваются ноги. Воздух здесь был другим — пахло старыми книгами, сладковатым дымом и чем-то неуловимо живым, магическим. Легкий звон феникса долетел сверху. Лестница остановилась. Дверь в кабинет директора была приоткрыта. Ария увидела мерцающий свет камина и силуэт Дамблдора за огромным столом, заваленным причудливыми серебряными приборами. Он что-то писал длинным павлиньим пером. Она замерла в дверях, не решаясь войти, внезапно ощутив себя маленькой и потерянной. — Входите, мисс Блэк, — голос Дамблдора был спокойным, теплым, но без обычной игривой нотки. Он не поднял головы, но его пронзительные голубые глаза за полумесяцами очков, казалось, видели ее сквозь дверь. — Я чувствовал, что сегодня вечером может понадобиться горячий шоколад. Присаживайтесь, пожалуйста. Он жезлом указал на удобное кресло напротив своего стола. На маленьком столике рядом дымились две кружки. Ария робко вошла. Кабинет был как всегда — хаотично-величественный. Портреты бывших директоров дремали в рамах. Фоукс перебирал золотые перья на своей жердочке. Странные приборы тикали и пускали дымок. Она опустилась в глубокое кресло, чувствуя, как ее почти поглощает мягкая ткань. Взяла предложенную кружку — тепло обожгло озябшие пальцы. Аромат шоколада был утешителен, но не мог прогнать внутренний холод. Дамблдор дописал фразу, отложил перо, сложил руки и устремил на Арию полный, безмятежный, но невероятно проницательный взгляд. Он не торопил. Я сошла с ума. Нет. Точно сошла. Он ждал. Это ожидание было почти невыносимым. Ария смотрела на свои руки, сжимающие кружку, на темные пятна под ногтями, на легкую дрожь в коленях. — Профессор… — голос сорвался в шепот. Она сглотнула, заставив себя говорить громче, но слова вырывались обрывочно, как осколки. — Вы же знаете мою ситуацию? Я не знаю, что мне делать. Слезы, которые она так долго сдерживала, хлынули ручьем. Она закрыла лицо руками, плечи содрогались от рыданий. — Это не дар… Это проклятие! Оно меня съедает заживо! Я сойду с ума… или кто-то умрет из-за того, что я промолчала… или… или это я кого-то убью?! Последняя мысль вырвалась как исповедь самого страшного кошмара. Он слушал, не перебивая. Его выражение стало серьезным, даже скорбным. Исчезла всякая тень легкомыслия. Когда она заговорила о возможной собственной вине, его брови чуть сдвинулись. Он тихо вздохнул. — Мисс Блэк… Ария, — его голос был мягким, но в нем звучала сталь. — Страдания, которые вы испытываете, необычайно тяжелы. И ваша сила, чтобы нести их так долго, впечатляет. Но вы правы. То, что я знаю… это не Прорицание в чистом виде. Это слишком лично, слишком… целенаправленно болезненно. Он взял один из серебряных приборов со стола — нечто вроде сложного спирального термометра — и внимательно посмотрел на его показания, которые резко колебались в сторону синего. — Расскажите мне о самом раннем видении, которое вы помните. И… что вы знаете о последних днях вашей матери? Ария, вытирая слезы тыльной стороной ладони, сбивчиво рассказала о первых смутных, но жутких образах в детстве, которые усилились после смерти няни, если ее так можно было назвать. А потом, запинаясь, заговорила о матери. — О маме я ничего не помню. Не знаю. Знаю только, что перед смертью она была чем-то очень напугана. Очень… отчаянная? Боялась? Говорила что-то странное папе… о том, что «все будет хорошо», что она «нашла способ». А потом… она просто… ушла. И не вернулась. Ария замолчала, в ее глазах читалась давняя, загнанная внутрь боль и непонимание. Дамблдор отложил прибор. Он встал и подошел к окну, глядя на темные очертания Запретного Леса. Молчание повисло густое, наполненное лишь потрескиванием камина и тихим пением Фоукса. Он повернулся. Его голубые глаза, обычно полные мерцающего света, были темными и бездонными, как ночное небо. — Ваша мать… обладала редкой смелостью и безграничной любовью. К вашему отцу. И к вам. Он сделал паузу, выбирая слова с необычайной тщательностью. — Но отчаяние… отчаяние часто заводит нас на темные тропы. Тропы, где нас поджидают те, кто готов предложить… решение. За непомерную цену. Ария замерла, чувствуя, как леденеет кровь. — Вы… вы думаете, она…? Дамблдор медленно кивнул. — Я давно подозревал, что ее смерть была не случайной. Но не хватало… мотива. Теперь, слушая вас… Он подошел ближе, его взгляд был полон невыразимой жалости, но и неумолимой правды. — Ария, то, что вы испытываете — это не ваше проклятие. Это эхо. Эхо сделки, заключенной в отчаянии. Ваша мать, стремясь защитить того, кого любила больше жизни — Сириуса, а возможно, и вас, его будущее с вами — вступила в сговор с силой, которую не смогла понять. Она заплатила своей жизнью. Но темные договоры… они редко ограничиваются тем, что прямо указано в цене. Они ищут лазейки. Ищут продолжение. Дамблдор произнес эти слова тихо, но они прозвучали как удар гонга. — Проклятие, предназначенное для искупления долга одного человека, часто переходит на кровных родственников. Вы… вы стали невольным наследником. Наследником не состояния, а платежа. Эти видения… это предсказания судьбы. Это квитанции. Напоминания о неоплаченном счете темным силам. Или… возможно, искаженное исполнение желания вашей матери — знать об опасности, угрожающей тем, кого она любила. — Но исполненное таким ужасающим образом. Мир поплыл перед глазами. Не ее вина? Но… мать? Любовь матери обернулась таким кошмаром? Чувства смешались в ядовитый коктейль: безумная жалость к матери, отдавшей жизнь, и к себе — обреченной нести этот крест. И всепоглощающий страх — что теперь? Она смотрела на Дамблдора, глаза широко раскрытые, полные немого вопроса, мольбы и ужаса. Дамблдор снова заговорил, его голос обрел твердость. — Это не конец пути, Ария. Я что-нибудь придумаю. Он протянул ей не шоколад, а чистый белый платок, его жест был одновременно утешением и вызовом. Ария взяла платок, сжав его в кулаке так, что костяшки побелели. Слезы еще текли, но в ее глазах, поверх ужаса, появилась искра — не надежды, еще нет. Но решимости. Узнать правду. О матери. О сделке. Найти источник. И разорвать цепи этого проклятого наследства. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. — Я погибну, да? — Не знаю. Не знаю. Не знаю. Не знаю.

***

Тени в каменном коридоре сгущались, сливаясь в синевато-серые пятна сумерек. Ария шла быстро, почти бежала, стараясь добраться до гриффиндорской башни до комендантского часа. Воздух после встречи с Дамблдором и леденящих кошмаров казался густым, как смола. Каждый шаг отдавался глухой болью в висках. Она не слышала его шагов — он возник внезапно, как призрак из ниши за мрачной статуей гоблина. Малфой преградил ей путь. Он стоял не в своей обычной позе надменной расслабленности. Он был напряжен. Как струна, готовая лопнуть. Бледное лицо казалось высеченным из мрамора, но в глазах, таких же холодных и серебристых, как всегда, бушевал шторм — ярость, отчаяние, что-то невыразимо дикое и уязвимое. Его мантия была накинута небрежно, волосы — чуть растрепаны, будто он провел рукой в отчаянии. — Блэк, — его голос был низким, хриплым, лишенным привычной язвительности. Звучал как скрежет камней. Ария стояла перед ним, бледная как мел, вся в мелкой дрожи. Следы слез были явными, глаза — огромными, полными немого ужаса, который не имел ничего общего с их обычными перепалками. Она выглядела… сломанной. Хрупкой. Совсем не той дерзкой дочерью Сириуса, что могла огрызнуться на него язвительной шпилькой. Ария замерла. Сердце упало, а затем забилось с бешеной силой, гоняя по жилам не кровь, а ледяную смесь страха, гнева и… чего-то еще, что она отчаянно пыталась загнать в самый дальний угол души. Она собрала все остатки сил, чтобы ее голос не дрогнул: — Пропусти, Малфой, — Она попыталась обойти его, но он шагнул в сторону, снова преграждая путь. Близко. Слишком близко. Она почувствовала запах его одеколона — что-то холодное, пряное — смешанный с запахом кедр и… бергамота? — Я не в настроении для твоих игр. — Игр? — Он горько усмехнулся, но в усмешке не было ни капли веселья. Только горечь и та самая дикая боль. — Нет никаких игр. Это ты играешься жизнями. Его слова, его тон, его самодовольная поза — все это стало последней каплей. Чужой ужас внутри нее смешался с ее собственным отчаянием и выплеснулся наружу бешеной волной. — ЗАТКНИСЬ, Малфой! — ее крик прозвучал хрипло, неожиданно громко в тишине коридора. Она шагнула к нему, глаза горели не слезами, а яростью. — Ты понятия не имеешь! Ни о чем! Ты просто ходишь тут в своих драгоценных мантиях, нос воротишь, строчишь доносы Снеггу и думаешь, что мир крутится вокруг твоего жалкого чистокровного носа! Ее нападение, ее тотальное отрицание его значимости — задело за живое. Его щеки вспыхнули. — Жалкого?! — он фыркнул, но в его голосе уже не было уверенности. — Я знаю куда больше, чем ты думаешь, Блэк! Знаю, что ты прячешься по углам, дрожишь как осиновый лист! Знаю, что с тобой творится что-то… ненормальное! — Он сам не понял, почему сказал это. Может, чтобы уязвить? Может, потому что это правда его пугало? — Ты Ничего Не Знаешь! — Ария засмеялась, коротким, истеричным смехом. — Ты знаешь только то, что тебе выгодно! Знаешь, как лизать пятки Пожирателям, как твой папочка! Знаешь, как пресмыкаться перед моим отцом! Знаешь, как ненавидеть всех, кто не вписывается в твой убогий идеальный мир! Но ты не знаешь… — Голос ее сорвался, ярость сменилась той самой леденящей пустотой, что была после видения. — …не знаешь, каково это — чувствовать, как кто-то умирает у тебя в голове. Снова и снова. А теперь прочь с моей дороги. Драко замер. Его лицо потеряло все краски. Слова «умирает у тебя в голове» повисли в воздухе жутким эхом. Все его догадки, все украдкой подслушанные обрывки разговоров, все ее бледность и дикий взгляд — сложились в ужасающую картину. Это было не притворство. Не истерика. Это было… проклятие. Настоящее. И оно ее убивало по кусочкам. Страх, который он так тщательно прятал — страх за нее — прорвал плотину сдержанности и расчетов. — И что?! — его голос вдруг стал низким, хриплым, почти звериным. Он шагнул к ней так близко, что она почувствовала его дыхание. Его глаза, обычно холодные, пылали. — И что ты собираешься делать?! Сгореть заживо от этого? Сойти с ума? Позволить этому… этому тебя сожрать?! Ты думаешь, я этого не вижу?! — Каждое слово било как молот. Он не пытался больше быть язвительным. Это был крик души — А тебе КАКОЕ ДЕЛО, Малфой?! — Ария вскинула голову, пытаясь сохранить гнев, но голос дрожал. — Твоя забота? Это новая шутка? Надоело просто играться, решил поиздеваться над сумасшедшей дочерью предателя?! — ЗА ТОБОЙ НЕВОЗМОЖНО НЕ ВОЛНОВАТЬСЯ, КОГДА ТЫ ВЕДЕШЬ СЕБЯ КАК САМОУБИЙЦА! — он выкрикнул это так громко, что эхо покатилось по камням. Он схватил ее за плечи, не для боли, а чтобы встряхнуть, заставить увидеть. Его пальцы впивались в ткань ее мантии. Его лицо было искажено такой мукой, такой безумной тревогой, что Ария на мгновение остолбенела. — Ты исчезаешь! Ты таешь на глазах! Ты… ты… — Он задыхался, слова путались. Годы вражды, классовое презрение, наставления отца — все рухнуло под грузом одного невыносимого чувства. — Да знаю я! Знаю! Спасла твою гребаную шкуру, сама теперь расплачиваюсь за это! — Я НЕНАВИЖУ ЭТО! — прошипел он, тряся ее. — Ненавижу видеть тебя такой! Ненавижу, что ты лезешь куда не надо! Ненавижу, что ты дружишь с этим идиотом Поттером! Ненавижу твои проклятые гриффиндорские шрамы! Но больше всего… — Замолчи! Хватит играть мной! Хватит издеваться! Хватит! — Ты думаешь, это игра? Видеть, как ты падаешь в обморок в объятиях Забини? Слышать шепотки по всему замку? Знать, что ты…— Он запнулся, сжав кулаки так, что костяшки побелели. — Что ты разваливаешься на части, и я ничего не могу сделать?! Ария почувствовала, как жар стыда и гнева поднимается к ее лицу. Он видел? Или ему доложили? — Что тебе до этого, Драко? — Ее голос зазвенел, как лезвие. Она подняла подбородок, глядя ему прямо в глаза, пытаясь прожечь его своей болью и обвинением. — Ты сделал свой выбор. Ты носишь их знак. Ты на их стороне. Мои обмороки, мои… проблемы… — она чуть не сказала «кошмары», но вовремя остановилась, — … это больше не твоя забота. Это никогда и не было твоей заботой! Ты был слишком занят выполнением приказов своего Господина! Его лицо исказилось. Казалось, ее слова ударили его физически. Он сделал шаг вперед, вторгаясь в ее личное пространство. Ария не отступила, хотя все ее существо кричало об опасности. — Ты не имеешь права! — вырвалось у него, голос сорвался на полукрик, эхом отозвавшись в пустом коридоре. В его глазах горела настоящая ярость, но под ней — та самая, знакомая по их последней встрече у озера, ужасающая беспомощность. — Ты не знаешь, через что я прохожу! Каждый день! Каждую минуту! Страх, который… который съедает меня изнутри! — Я то знаю! Я была в твоей голове, когда ты валялся на больничной койке! А ты знаешь, что съедает меня?! — парировала Ария, ее собственный голос теперь тоже дрожал от накала эмоций. Слезы предательски застилали зрение, но она не позволила им упасть. — Знаешь, каково это — видеть смерть близких во сне? Знать, что ты можешь быть причиной? Разрываться между двумя отцами, которые ненавидят друг друга? Мечтать о мире и знать, что его не будет, потому что такие, как ты, выбрали тьму?! Она ткнула пальцем в его грудь, не чувствуя под тканью мантии ничего, кроме каменной твердости напряжения. — Ты спрашиваешь, почему я падаю в обморок? Потому что я проклята! Ясно? Держись подальше! Тишина повисла между ними, тяжелая, звенящая от невысказанного. Дыхание их сплелось — ее частое и прерывистое, его — тяжелое, как у загнанного зверя. В его глазах бушевала война — гордость против боли, страх против чего-то необъяснимо сильного. Ария отвернулась, чувствуя, что еще секунда — и она сломается здесь, на этом холодном камне, перед ним. Она сделала шаг, чтобы уйти, прочь от этого кошмара наяву. — Ария. — Его голос остановил ее. Не команда. Не угроза. Мольба. Глубокая, хриплая, вырванная из самого нутра. Она обернулась, не в силах противоречить этому тону. Он стоял, сгорбившись, будто неся невыносимую тяжесть. Вся его надменность, весь слизеринский лоск испарились. Перед ней был просто Драко — израненный, напуганный, потерянный. Его серебристые глаза, обычно такие холодные, смотрели на нее с неприкрытой, оголенной болью и… любовью. Такой отчаянной, такой запретной, такой разрушительной. — Ты спрашиваешь, что мне от тебя надо? — Он произнес это тихо, но каждое слово падало, как камень, в звенящую тишину. — Правду? — Он сделал шаг ближе, его рука непроизвольно потянулась к ней, но замерла в воздухе, не решаясь коснуться. — Мне нужно… чтобы ты перестала падать. Чтобы тени под твоими глазами исчезли. Чтобы ты перестала смотреть на меня, как на монстра. Мне нужно… — Голос его сорвался, став шепотом, полным стыда и невероятной смелости. — …чтобы ты была жива. Цела. Чтобы я знал, что где-то в этом аду… ты есть. Он замолчал, переводя дух. Воздух вокруг них казался наэлектризованным. Ария не могла пошевелиться, не могла дышать. Его слова вонзались в нее, как кинжалы, смешивая боль с чем-то теплым и запретным. — Но это не все, правда? — Драко посмотрел ей прямо в душу, его взгляд был невыносимо честным. — Что мне от тебя нужно? На самом деле? — Он сжал губы, будто борясь с последними остатками гордости. И когда он заговорил снова, это был не шепот, а тихий, четкий, сокрушительный удар: — Ты. Одно слово. Простое. Абсолютное. — Мне нужна ты, Ария. — Глаза его блестели неестественным блеском. Слезы? У Драко Малфоя? — Вот что мне нужно. Не твои связи. Не твоя фамилия. Не твоя… ненависть или жалость. Тебя. Твою упрямую гриффиндорскую храбрость. Твою боль, которую ты прячешь. Твои проклятые сны, которые терзают тебя. Твою… душу. Я знаю, я не заслужил ее. Я знаю, что я последний, кто имеет право просить об этом. Я знаю, что это безумие. Но я… — Его голос окончательно сломался. Он опустил голову, но не отводил взгляда. — …я люблю тебя. Вот чертовски глупо, самоубийственно и безнадежно, но я люблю тебя. И это… это единственное, чего я действительно хочу. Тебя. Просто тебя. Голос его внезапно сломался, стал тише, хриплее, полным невероятной, запретной нежности: — Больше всего я ненавижу то, что… что мне НЕ ВСЕ РАВНО. Что я… черт возьми, Ария… Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ. И видеть, как ты себя разрушаешь… это хуже любого проклятия. Признание повисло в воздухе, как взорвавшаяся бомба замедленного действия. Весь мир сузился до этого холодного коридора, до его бледного, искаженного болью и страхом лица, до его глаз, полных слез, которые он отчаянно пытался сдержать, до этого одного, немыслимого слова — «люблю» — сказанного им. Ария стояла, окаменев. Все ее аргументы, вся ярость, вся решимость разбиться вдребезги о каменную стену его признания. Она чувствовала, как земля уходит из-под ног, не из-за видений, а из-за невыносимой, ослепляющей правды в его словах. Он любил ее. Драко Малфой. Пожиратель Смерти. Враг. Человек, разбивший ей сердце. Любил ее. Несмотря ни на что. Из-за всего. Она не знала, что сказать. Не знала, что чувствовать. Весь ее мир перевернулся в одно мгновение. Единственное, что она могла сделать — это смотреть на него, широко раскрыв глаза, полные шока, непролитых слез и хаоса, в котором смешались ужас, неверие, жалость и… искра чего-то теплого, того самого, что она пыталась убить в себе. Он ждал. Секунда. Две. Вечность. Потом, когда молчание стало невыносимым, он прошептал, и в этом шепоте была вся его обнаженная душа, вся надежда и весь страх: — Скажи что-нибудь. Пожалуйста. Хоть слово. Но Ария не смогла. - Хотя знаешь… неважно! Забудь! Просто перестань быть идиоткой. Она сделала шаг назад. Потом еще один. Ее глаза все еще были прикованы к нему, полные немого вопроса и непроходящего шока. Потом она резко развернулась и побежала. Бежала прочь от его признания, прочь от его боли, прочь от невыносимой правды, которая грозила разрушить все ее баррикады, все ее принципы, всю ее хрупкую защиту. Драко не побежал за ней. Он остался стоять посреди опустевшего коридора, сгорбившись, его рука все еще была протянута туда, где она только что стояла. Первая, предательская слеза скатилась по его щеке, оставив мокрый след на безупречно бледной коже. Он не смахнул ее. Он просто стоял, смотря в пустоту, которую оставила после себя Ария, и в которой теперь навсегда повисло его сокрушительное, самоубийственное, и самое настоящее признание. Возвращение в гриффиндорскую башню после той встречи в коридоре было похоже на движение сквозь густой, непроглядный туман. Ноги Арии несли ее автоматически, минуя знакомые повороты, но разум был где-то далеко — заперт в узком каменном переходе, где слова Драко все еще висели в воздухе, раскаленные и невероятные, как обжигающий лед. Она шла медленно, словно сквозь вязкую смолу. Звуки замка — далекие голоса, скрип дверей — доносились приглушенно, словно из-под воды. В ушах же стоял оглушительный звон, прерываемый только эхом его голоса: «Я люблю тебя… Мне не все равно… Перестань быть идиоткой…» Каждое слово отзывалось новым ударом по вискам. Щеки горели — то ли от стыда за свои слезы, которые он видел, то ли от нелепого, запретного тепла, пробившегося сквозь лед после его прикосновения. Каждый шаг к гриффиндорской башне казался шагом на эшафот — сейчас придется увидеть Гарри, Рона, Гермиону. Им придется смотреть на нее. Спрашивать. А что она скажет? «Да все нормально, просто Малфой признался мне в любви посреди моего нервного срыва, а самое главная: я тоже его люблю»? Невозможно. Она пробормотала пароль почти беззвучно. Портрет Безумной Дамы приподняла бровь, увидев ее заплаканное лицо и потерянный взгляд, но молча пропустила. Теплый, знакомый шум гриффиндорской гостиной — смех, споры о домашнем задании, треск камина — обрушился на нее как стена. Она замерла в проеме, чувствуя себя пришельцем с другой планеты. Веселье, нормальность — все это казалось чужим, почти оскорбительным на фоне хаоса внутри нее. Гарри и Рон что-то азартно обсуждали у камина, размахивая руками. Гермиона сидела чуть поодаль, погруженная в книгу, но первая подняла голову. Ее умные карие глаза мгновенно сфокусировались на Арии, просканировав бледность, следы слез, дрожь в руках. Выражение Гермионы сменилось с сосредоточенности на тревогу. Ария попыталась проскользнуть вдоль стены к лестнице в женское общежитие. Не смотрите. Не спрашивайте. Просто дайте дойти… — Ария? — мягкий, но настойчивый голос Гермионы остановил ее как стена. Звук стих. Гарри и Рон обернулись, их веселье сменилось озабоченностью. — Ты… как ты? — Гермиона уже встала, подходя ближе. Ария заставила себя повернуться. Собрала остатки сил, чтобы натянуть подобие улыбки. — Я… я в порядке. Просто устала. Голос звучал чужим, плоским. Она избегала их взглядов, особенно Гарри. Интересно, он уже успел им рассказать? Гермиона подошла вплотную, ее взгляд был не осуждающим, но бесконечно обеспокоенным. — Ты вся дрожишь. И ты плакала. Опять, — Она положила руку Арии на рукав, осторожно, как будто боялась обжечься или разбить ее. — Ты не должна проходить через это одна. Поговори с нами. Или… или с Дамблдором? Ты же виделась с ним? Упоминание Дамблдора, его слов о материнском проклятии, о «наследстве», смешалось со свежим воспоминанием о Малфое. Ком подкатил к горлу. Глаза снова предательски наполнились влагой. Она резко отвела взгляд, стиснув зубы. — Я… я не могу сейчас, Гермиона. Пожалуйста. Позже. Мне нужно… просто побыть одной. Гермиона замерла, ее рука слегка сжала рукав Арии. Она видела отчаяние, граничащее с паникой. Гарри и Рон переглянулись, понимая, что лезть сейчас — только хуже. — Хорошо, — тихо сказала Гермиона, отпуская рукав. Ее голос дрогнул. — Но мы здесь. Всегда. Не запирайся, хорошо? Блэк кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она развернулась и почти побежала к лестнице. Шаги гулко отдавались в неожиданно наступившей тишине гостиной. Она чувствовала на спине три пары глаз, полных тревоги, беспомощности и вопросов, на которые у нее не было ответов. Она вернулась в свою любимую комнату, которая была пуста, залита холодным лунным светом из высокого окна. Тишина здесь была другой — не утешительной, а гнетущей. Ария машинально сбросила мантию, скинула ботинки. Подошла к своей кровати у окна. Не ложась, она села на пол, прислонившись спиной к холодному камню стены, поджав колени к груди. Таксило. Безопаснее. Лунный свет падал на ее сжавшуюся фигурку, очерчивая тонкий силуэт дрожи. Она уткнулась лицом в колени. Мир сузился до точки боли в груди, до эха его слов в голове и леденящего призрака чужой смерти под ребрами. Возвращение домой обернулось не облегчением, а погружением в новый виток хаоса. Единственное, что было ясно — ничего не было ясно. Она сидела в холодном лунном свете гриффиндорской спальни, маленькая и потерянная, с разбитым сердцем и проклятой душой, а в ушах звенели два голоса: голос Дамблдора, говоривший о долге крови, и голос Драко Малфоя, признавшийся ей в любви сквозь ненависть и отчаяние. И между ними не было места для нее самой. Только тень.

***

Три дня, когда видения продолжали терзать ее по ночам, а в голове стоял его голос — то яростный, то сломанный, произносящий невозможные слова. Три дня избегания взглядов в Большом Зале, трех дней попыток сосредоточиться на уроках, где чернила на пергаменте расплывались в бессмысленные кляксы. Она не могла забыть. Не могла отмахнуться. Проклятие было ее тюрьмой, но его признание… оно стало ключом, висящим на ржавой цепи страха и сомнений. Блэк узнала от Пэнси Паркинсон (нечаянно подслушанный разговор у теплиц), что Малфой последние дни пропадает в старом, заброшенном классе астрономии на седьмом этаже после ужина. Там тихо. Там никто не ищет слизеринского принца. Ария дождалась, когда Гермиона уйдет в библиотеку, а Гарри и Рон засядут за идиотскими занятиями. Сказала, что идет прогуляться. Глаза Гермионы сузились с немым вопросом, но она лишь кивнула. Доверие, которое теперь обжигало. Подъем по лестницам казался бесконечным. Каждый шаг отдавался гулко в пустых коридорах. Она шла, кутаясь в мантию, хотя вечер был теплым. В груди — ледяной ком страха, смешанный с каким-то безумным, подпрыгивающим ожиданием. Что она скажет? Что он скажет? Может, он просто рассмеется ей в лицо? Отшвырнет? Назовет сумасшедшей грязнокровкой (хотя она полукровка, но для Малфоев Блэки — предатели крови)? Руки дрожали. Она сжала их в кулаки, ногти впились в ладони. Боль помогала сосредоточиться. Старая дубовая дверь в класс астрономии была приоткрыта. Из щели лился тусклый свет пары плавающих свечей. Ария замерла, прислушиваясь. Тишина. Лишь далекий скрип ветра в башенных решетках. Она вдохнула полной грудью, запахнула мантию наглухо — как доспехи — и толкнула дверь. На сей раз она шла не дрожа от нерешительности, а с тихим, ледяным спокойствием человека, переступившего через последнюю черту сомнений. Видение настигло ее днем — короткое, но ослепительно яркое: вспышка зеленого света и падающее тело в слизеринских мантиях. Не его. Но слишком близко. Смерть дышала в спину. Ей надоело ждать. Она толкнула тяжелую дверь. Он сидел там же — у огромного окна, но не смотрел на звезды. Голова была низко опущена, пальцы сведены у висков, будто пытаясь сдавить навязчивые мысли. При звуке шагов он вздрогнул и резко поднял голову. Увидев ее, в его глазах мелькнуло привычное напряжение, мгновенно сменившееся усталой настороженностью. — Что, Блэк? Опять потерялась? — колкость сорвалась автоматически, но голос был лишен прежней остроты. Пустой. Сдавленный. Ария не ответила. Она шла к нему по пыльному полу, ее шаги отдавались глухо в тишине. Ее взгляд не отрывался от его лица — от бледной кожи под глазами, от плотно сжатых губ, от той муки, которую он так яростно прятал за маской холодности. Она остановилась в шаге, чувствуя, как электричество невысказанного снова заискрило между ними. — А может за тобой опять гоняться? И ты решила, что я снова спасу твою жизнь? — Не надо меня спасать. Себя спаси! Она везде. В моей голове. В воздухе. За углом. Я видела… зеленый свет. Еще одного. Сегодня, — она видела, как он побледнел еще больше, как напряглись мышцы его челюсти. — Я устала бояться. Устала бежать. Устала… от этой пустоты внутри, где должно быть что-то еще. — Не бросайся в пучину, Блэк, и все будет нормально. Пришла снова напомнить мне, как я бессилен? Как я не могу… — он махнул рукой. — …ни черта не могу сделать? Она сделала последний шаг. Теперь между ними не было ничего. Только сантиметры ночного воздуха, пахнущего пылью и его холодным одеколоном. Она подняла руку — не к его рукаву, а к его лицу. Медленно, давая ему время отпрянуть, оттолкнуть, назвать сумасшедшей. Он замер. Дыхание его остановилось. Серебристые глаза, огромные и беззащитные, смотрели на ее приближающуюся руку как загипнотизированные. Кончики ее пальцев коснулись его щеки. Кожа под ними была прохладной, гладкой, и… он вздрогнул всем телом. Но не отстранился. Ее большой палец осторожно провел по резко очерченной скуле, сметая невидимую пыль, а может быть — след невыплаканных слез. — Ты не бессилен, — прошептала она. Голос дрожал, но в нем не было сомнений. — Ты здесь. Ты видишь. Ты… не отвернулся. Даже когда я гнала тебя прочь. Даже когда кричала на тебя. — Блэк… — его губы едва шевельнулись, имя прозвучало как стон, как молитва и предостережение одновременно. Его рука инстинктивно сжала край подоконника так, что костяшки побелели. Он наклонился к ее прикосновению, как иссохшее растение к воде, предаваясь ему вопреки всем внутренним запретам. — Ты сказал, что любишь меня, — продолжила она, ее пальцы теперь легонько касались его виска, чувствуя пульс, бешено стучащий под тонкой кожей. Сквозь ненависть. Сквозь страх. Сквозь весь этот кошмар. Она смотрела ему прямо в глаза, видя в них отражение своей собственной боли и чего-то еще — огонька, который не гас даже в самой густой тьме. — Я… я ненавижу твой мир, Драко. Ненавижу то, во что тебя втягивают. Ненавижу эту маску, за которой ты прячешься. Но… Она сделала глубокий вдох, собирая все мужество. — Но под ней… я вижу тебя. Того, кто крикнул правду в пустой коридор. Того, кто жертвовал всем, спасая меня. Того, кто боится, но не убегает. Того, кому… кому тоже не все равно, — ее голос сорвался на шепот. — И этому тебе… Я верю. Он не сказал «я люблю тебя» в ответ. Слова застряли где-то в горле, сдавленные годами запретов и страха. Вместо них он сделал нечто невероятное. Его рука, сжимавшая камень, разжалась. Медленно, дрожа, он поднял ее и обхватил ее запястье. Нежно, но крепко. Его пальцы сомкнулись вокруг тонкой кости, как браслет из живой плоти — не чтобы удержать, а чтобы чувствовать. Чтобы убедиться, что она реальна. Что этот момент — не сон. Его взгляд, прикованный к ее глазам, был полон немого вопроса, обнаженной надежды и такого всепоглощающего облегчения, что у нее перехватило дыхание. — Блейз мне все рассказал, — его слова прозвучали, как гром среди ясного неба. — И знаешь, что я скажу тебе? Не смей больше спасать меня. Не смей лезть в мою голову. Не смей умирать. Она поняла. Поняла его слова. Поняла его язык немых жестов, скупых прикосновений, взглядов, говорящих громче слов. Ее ответ не был громким признанием. Он был в том, как она наклонилась. Как сократила последние миллиметры между ними. Как ее губы, холодные от ночного воздуха, коснулись его губ — легче пуха, мимолетно, как дуновение ветра. Не поцелуй страсти. Поцелуй признания. Поцелуй, да. Да, мне тоже не все равно. Да… я тоже люблю тебя. Это была не вспышка, а тихое возгорание — крошечное, хрупкое пламя, зажженное посреди ледяной пустыни их миров. Он не двинулся сразу. Его губы под ее легчайшим прикосновением оставались неподвижны, застывшие в шоке. Потом… потом они ответили. Не поцелуем, а глубоким, сдавленным вздохом прямо в ее губы. Его рука на ее запястье сжалась сильнее, притягивая ее чуть ближе. Его лоб упал ей на плечо, тяжелый и горячий. Он не плакал. Он просто… дышал. Дышал так, будто задыхался годами и только сейчас получил глоток чистого воздуха. Его плечи слегка подрагивали. Ария обняла его. Неловко, одной рукой (другая все еще касалась его лица), прижимая к себе эту гордую, сломанную, невероятно дорогую ей голову. Она чувствовала его тепло, его дрожь, его немое потрясение. В ее груди, где раньше была только ледяная пустота проклятия, теперь горел маленький, но яростный огонек. Он не согревал от видений смерти. Но он давал другое тепло — тепло того, что она не одна. Что ее видят. Любят. Несмотря ни на что. Я не дам тебе умереть!