Желтые цветы для Желтого Императора

      Мэзеки злился и беспокоился ― так, что прежде уже изгрыз бы ногти. Но за месяц странствий гадкая привычка покинула его. Повод для гордости; прав был один из самых суровых сэнсеев, мастер Бюн Лин, советовавший для быстроты результатов недельку мазать пальцы нечистотами или хотя бы жгучим перцем. Ни того, ни другого не понадобилось, но грызть грязные ногти, а потом мучиться поносом действительно не тянуло. Мэзеки теперь старался, наоборот, держать руки подальше от лица и вообще за это время отвык почти от всего привычного. Даже от имени.       Он ограничился тем, что впился ногтями в деревянный борт корабля. Боль должна была хоть чуть-чуть успокоить, остудить, но нет. Свистяще выдохнув сквозь зубы, проводив глазами тающее серебристое облачко пара, Мэзеки устремил взгляд дальше. Может, пейзаж? Этот вид, казалось, создали, чтобы утешать усталые души сыновей и дочерей желтого народа. Так сказал и маленький крепкий господин Рибасу, чан-тайи судна, еще когда Мэзеки и прочие поднялись на борт: «Больше надежд. Они там, за туманом, вы только подождите и присмотритесь. Она здесь власть, Речка. Не Тварь». Кацуо, чьим другом этот чудак с жидкой косой и гулким голосом-трубой был, покачал головой, но украдкой улыбнулся, хлопая его по широкому плечу. Интересно, много у него на пути еще таких неправильных ― вернее, думающих «неправильно» ― друзей?       Утром и вправду было туманно, сейчас, к вечеру, ― прояснилось. Река пела: тихо, шепчуще, осторожно. Сверкающая как серый шелк, широкая и ленивая, она простиралась справа и слева. По Левому берегу в этом месте тянулись деревни: мирные, целые, подсвеченные золотом огней. По Правому ― то стелились увядающие поля золотых поздних лотосов, то вырастали высокие ― насыпные, разумеется, все ради вишен ― холмы. Сами сады прятались глубже, там, где капризный ветер не мог обрушиться на них, грудью разбивался о поросшие чахлой травой насыпи. При мысли, что скоро сады все-таки откроются взгляду, становилось сквернее.       Мэзеки царапнул борт, поморщился и опять уставился на волны, пенно разбегавшиеся от лопастей гребного колеса. Идти к спутникам не хотелось. Близнецы, разумеется, прохлаждались на корабельном носу, веселя команду поединками на кулаках. Ру там же, забился к бочкам с морской капустой, чтобы сидеть среди них и безопасно наблюдать за всеми «интересными» ему людьми. Интересными… Мэзеки уже готовился к тому, что этот дурень сорвет ему планы. Удивительно, насколько планы и так сыпались: из всех сомнительных бродяг к нему прилип именно сумасшедший мадзи, а из всех скользких кандзе именно…       ― Вот вы где, юный косе. Вижу, вас утомил шум.       Проклятье.       Кацуо вышел из грубо сколоченного какубу и приблизился ― вроде бы почтительно, а вроде бы с видом «Не нравится моя компания? Мне плевать». Мэзеки не стал отвечать, только чуть отступил, запоздало осознав: это тянет на приглашение встать рядом. Разумеется, Кацуо встал. Длинные ладони легли на борт, но пробыли без движения недолго ― полезли за трубкой. Мэзеки невольно поморщился: теперь, когда он знал, что входит в состав этой курительной смеси и делает ее особенной, запах казался невыносимым.       ― Переправа скоро завершится, ― чиркая спичкой, сообщил Кацуо, и Мэзеки вяло кивнул. ― От пристани, где мы сойдем, около семи дней пути до Красного Города.       ― Звучит не очень страшно, ― отозвался Мэзеки, делая шаг назад, от разлетающегося дыма. ― Но все-таки жаль, что мы не можем просто доплыть…       ― Вы сами знаете, почему, юный косе, ― отозвался Кацуо. Он стоял прямо, одной рукой опираясь на борт, и не мигая глядел вдаль. ― Интересный у Реки все же нрав, правда? Чем-то похож на нрав нашей покойной императрицы.       Мэзеки не улыбнулся: звучало дико. Река… разделяющая Берега преграда, прекрасная и полноводная, мало что давала, но ничего и не просила. Никто за всю историю Ийтакоса не преодолел ее от истока к устью, любые корабли, слишком долго идущие вдоль русла, а не поперек, Река топила. Имена, даваемые первыми императорами, странниками, поэтами ― Серебряная, Мать, Спутница, Зеркало, десятки других ― растворялись в ее водах. Она возникла в древности: океанский бог Одонус разлил ее, чтобы помешать враждующим, еще диким племенам Правого и Левого берегов убивать друг друга. Только прежде он творил лишь моря, бурные и огромные, так что его Река разлилась и затопила людские станища с обеих сторон. Удивительно, но это примирило племена, люди стали помогать друг другу, вот только Реку убрать уже не вышло, как и сделать ее похожей на настоящие. Она так и осталась ― красивая, зеркальная, расцвеченная лотосами, но безрыбная. Ледяная. Не терпящая никакие мосты, не терпящая подолгу лодки. Можно ли было сравнивать ее с тетей, щедрой и спокойной? Мэзеки не знал. В последние года два тетя держалась, говорила, думала несколько иначе, чем он привык. А взгляд ее… взгляд действительно напоминал порой застывшее солнце в чистой, но не годной даже для питья воде.       ― Кацуо, ― решив не думать об этом, Мэзеки тоже посмотрел вдаль, ― я, к слову, не хотел бы обращения ко мне на «вы» и с этим «юный косе». Я в силу возраста и статуса буду звать вас как подобает, я так привык, но самому мне сойдет и просто имя.       ― Имя?.. ― задумчиво, словно подзабыл слово, переспросил Кацуо, и его немигающие глаза блеснули поверх очередного дымного столпа. ― Просто имя? «Мэзеки»? Вы уверены?       По спине побежал озноб, кулак невольно сжался. Кацуо все наблюдал, любезно и в тоже время брезгливо улыбаясь. Прямой, угрюмый, с тенями под глазами и черными, как обугленные руки мертвеца, перчатками… На миг показалось, что полететь в конце беседы за борт ― не такой уж и маловероятный риск. Не достать ли оружие?       Прежде у него не было возможности близко узнать Кацуо: тот постоянно работал, либо в городе, либо в разъездах, и даже при жизни брата предпочитал пропускать все семейное, от сезонных праздников до дней рождения. И все же Мэзеки понимал: прямо сейчас нужно хотя бы изображать доверие, чтобы либо получить обещанную помощь в бою, либо усыпить бдительность и ударить в спину до предательства. Даже ядовитые рептилии управляемы, если их не злить.       ― Абсолютно. ― Он заставил себя не отводить глаза и добавил в интонацию нажима. ― Извините, если не нравится. Другими не располагаю. Или у вас проблемы с памятью?       ― Сам немного недоумеваю, ― ответил Кацуо без тени досады, наоборот: так довольно, будто обнаружил в себе очередное отличное качество или талант. ― Похоже на то.       И все же он задумался, и уже через секунду улыбка сменилась прищуром. Все больше хотелось ускользнуть от этого взгляда, поэтому Мэзеки только порадовался, когда трубочного дыма стало больше.       ― Возможно, стоит позаботиться о здоровье? Чуть меньше курить и лезть в драки с безобидными людьми вроде наших близнецов? ― Он решил, что легкое острословие ― лучший доспех. Не как у Харады, но все же. ― Тем более, учитывая состав вашей курительной мерзости. Удивлен, если это не влияет на мозги.       Кацуо чуть слышно усмехнулся:       ― Мне приятна ваша забота, Мэзеки. И простите, но пока я оставлю «вы».       И он продолжил с праздным видом пускать кольца дыма. Мэзеки смотрел, как ветер треплет его волосы, как играет с дымом кисэру…       …А думал о сожженных костях в составе этого мерзкого курева.       Когда Кацуо спокойно сообщил, что убьет Ру, прежде чем тот нападет на кого-то в припадке, Мэзеки, разумеется, не поверил. Мадзи рождались непобедимыми ― обреченными и сильными. Их дар мог разниться, но чаще всего сводился к чудовищной способности перемещать ― и уничтожать ― предметы и живых существ взглядом. Один из древних мадзи, гирийский принц Истабрулл, остался в легендах тем, кто за пару минут убил пятьдесят человек, отдыхавших на замковом пляже: так подточило его безумие. Оборванец Ру казался спокойным и продолжал уверять, что метка его спит, но как же сложно было верить. Если бы через весь Левый берег за ним не тянулся шлейф добрых поступков, Мэзеки не колеблясь прогнал бы его. Но он понимал: сильными союзниками, даже сомнительными, пренебрегать нельзя. Боги… если бы у него правда была помощь иноземцев, если бы это не ощущалось, как пускать овцу в огород! Увы, у Мэзеки не было ни-ко-го. И ничего. Может, поэтому, когда Кацуо рассказал о тайных опытах, которые кандоки проводили в последний год, чтобы помочь товарищам быстрее и с меньшими потерями побеждать обезумевших волшебников, Мэзеки поскорее убедил себя, что верит. И что ему не почудилось: дым Кацуо действительно пахнет не как у других знакомых курильщиков. В ароматы трав с Дикого Континента вплетается тонкая, приторно-тревожная нить человечины. Кости мадзи и аммумадзи. Оказывается, если потолочь их и добавить в смесь, если несколько лет вдыхать дым, они сроднятся с тобой. Мадзи уже не сможет воздействовать на тебя так сильно. Возможно, Кацуо и вправду отрубит Ру голову, если тот взбесится. И окажется полезен против Желтой Твари.       ― Насколько хорошо вы знаете Юшидзу Ямадзаки? ― Мэзеки осторожно нарушил тишину.       Кацуо словно не сразу очнулся, даже не повернул головы, отвечая:       ― Настолько же плохо, насколько остальных. Мне было не о чем говорить с вашей семьей.       ― Почему?       Этого Мэзеки откровенно не понимал. Обычно пришлые быстро и даже нагло вливались в династию. Им было принято дарить титулы, чины или хотя бы землю, их поднимали до нужного уровня во всем, от одежды и здоровья до образования и боевых навыков. Так повелось издревле: правило Равнокровия позволяло властителям ― во имя счастья, разумеется ― сочетаться браком хоть с рабами, хоть с пиратами, хоть с дикарями. Чистоту их сердец проверяло правило Безгрешности, а затем каждого, кто входил в семью, подобало воспринимать как драгоценный камень, лишь по недоразумению не ограненный, или хотя бы как яркую стекляшку, которой при должных усилиях удастся подобрать и удачную оправу, и правильное применение. Кацуо… Кацуо же, едва переехав, отмежевался и от новой семьи, и от старой; и от власти, и от медицины. Какое высокомерие.       ― Ты считаешь себя лучше нас? ― напрямую спросил Мэзеки и поспешил поправиться: ― Их. Ямадзаки. Хотя ладно, можно сказать, что и меня, ведь я…       Кацуо опять усмехнулся, так скользко, что Мэзеки пожалел об уточнении. Разве ему не плевать, что крутится у этого типа в голове? Еще и сбился на «ты»…       ― Я считаю вас другими, ― прозвучало просто, даже без желчи. ― И считаю, что никогда не стал бы правильным человеком, если бы рос при дворе и выбрал путь… например, баку-тай.       ― Баку-тай сильны, достойно обучены и не трусливы, вряд ли ты мог не заметить, пока защищал город от людей моего господина, ― холодно напомнил Мэзеки.       ― Породистые псы, даже армейские инубаку, выращиваются в питомниках. Место волка ― лес. ― Кацуо снова глубоко затянулся. Его кисэру уже, кажется, почти погасла. ― Это ничего не говорит о силе волков и псов, она может быть равна, речь скорее об их чутье, выдержке и умении действовать там, где стелется туман или все заросло терном. ― Зажав трубку в пальцах, Кацуо посмотрел на Мэзеки. ― Там, где пес кинется грудью напролом и изранится о колючки, волк найдет способ преодолеть преграду вопреки туману. И правильно почует, когда и как бить.       ― То есть я даже смягчил правду. Ты считаешь себя лучше всех. ― Мэзеки рассмеялся, сам того не осознав. И еще больше удивился, что не злится. Разговор его занимал.       Кацуо неожиданно ухмыльнулся и, подняв свободную руку, сам погладил себя по макушке.       ― Можете думать и так. ― Глаза остекленели. Рука замерла на волосах. ― Но я вижу, что важной детали вы не понимаете. Есть времена и сражения, где нужнее волки. Есть ― где нужнее псы. А еще есть щенки, которые уходят в лес, думая, что там научатся рычать.       Мэзеки вздрогнул. На миг показалось, будто это очередная издевка: «Куда ты лезешь, что пытаешься обстряпать, лучше бы сбежал или, по крайней мере, подошел к своему плану основательнее, найдя людей надежнее, чем парочка оборванцев». Но похоже, нет. Даже смотрел Кацуо не на него, а куда-то в пустоту. И выглядел безумным: опять поглаживал себя по голове.       ― Скажи, опасаться сейчас неожиданностей точно не стоит? ― Мэзеки спросил это, просто потому что резко захотелось разрушить тишину и отогнать смутную тревогу. А может, и помочь в этом своему странному собеседнику. ― Я имею в виду…       Кацуо моргнул, словно просыпаясь, опустил руку и потушил трубку. Конечно же, не посмел кинуть пепел в реку, вытряхнул под ноги.       ― Повторю: кораблем владеет надежный человек, который ненавидит Желтую Тварь и которому мибу не раз помогали отбиться от разбойников, ― кивнул Кацуо. ― Я уверен, о вашем розыске он знает. Уверен, много где на Левом берегу уже появились портреты близнецов и господина Ру. И также уверен, что господин Рибасу не только высадит нас на нужной пристани, но и никому не расскажет об этой перевозке, заявив, что ничего интереснее кабачков ему среди грузов давно не попадалось. Так же скажет и его команда.       Мэзеки снова кивнул. Мысли омрачились: ему не так чтобы нравилось продолжение плана. С другой стороны, Кацуо был прав. Всех, кого мог, он пустил по ложному следу еще до того как раскрыть себя: уверил, что отряд выбрал путь вдоль океана. Это и быстрее, и логичнее: местность знакомая, всюду старые сослуживцы близнецов и почитатели Ру, благодарные ему за подвиги. Есть шанс и пополнить ряды. Правый же берег, куда они в действительности решили переправиться… он был чужим. Домом тех, кто радовался возвышению Желтой Твари. С другой стороны, чужими для местных были и беглецы. Вряд ли кто-то обратит внимание на кучку бродяг с ребенком и полицейским. Проблемы начнутся скорее в Центре, где все начеку.       ― У вас везде связи? ― вкрадчиво поинтересовался Мэзеки, стараясь скрыть надежду.       ― Нет, они закончатся здесь, Правый берег чужд мне так же, как вам.       ― Разве вы не были там, когда… ― Мэзеки осекся, заметив сжавшиеся губы Кацуо. ― Я сочувствую вам. Терять наставников, которым мы доверяем с детства и многим обязаны, тяжело.       Кацуо было около тридцати, но отчего-то Мэзеки сомневался, что тот станет ударяться в нелепые кривляния в духе «Я уже в том возрасте, когда горе перешагивать легче, и вообще, меньше соплей, больше действий». Скорее всего, он знал цену настоящей взрослости и не был из тех, кто осудит боевого товарища за слезы над письмом, романтические поэмы или слишком трепетную привязанность к боевой собаке, другу, женщине. Так и оказалось: Кацуо лишь устало усмехнулся, принимая сочувствие, но промолчал.       ― Вы действительно уверены, что тайи Сайто и его товарищей уничтожил Желтая Тварь?       ― Это сложная история, ― неохотно, мрачно откликнулся Кацуо. ― Которая сначала выглядела слишком простой. Западню расставили хорошо.       Мэзеки не мог не согласиться. Он помнил, тетя рассказывала: что в Сан До, приграничной провинции Правого берега, на узком участке, где не было гор и проходила дорога на Маджедайю, внезапно появились огромные яростные тигры и в одну мрачную ночь убили местного рёто. В следующую ― нескольких чиновников помельче, в следующую ― напали на стоявший близ тех земель отряд асигару, затем ― на обозы с иностранной провизией. Дело выглядело очевидно политическим, а у тигров, действующих слаженно как боевой отряд, точно был хозяин, какой-то меченый зверослов.       ― Почему ваш учитель сам поехал разбираться с этим, не послал, хотя бы для начала, кого-то ниже рангом? ― безнадежно спросил Мэзеки.       Тайи Сайто, как и его правая рука, тосё Цукито, был силен и очень верен императорской семье. Сейчас он бы пригодился.       ― Приказ императрицы, ― отозвался Кацуо. ― Точнее, личная просьба. Убитый рёто был ее дядей по далекой линии и вдобавок, мы, как обычно, очень нуждались в еде. Это значило необходимость срочно обезопасить единственную удобную дорогу. И, прежде всего, продемонстрировать маджедайцам, которые возят по этой дороге ту самую еду, серьезный подход и максимальную озабоченность происходящим. Ведь именно так работает политика. Но увы.       Мэзеки кивнул. Почему «увы» он знал. Сайто, Цукито и еще несколько мибу прибыли в Сан До, взяв лучших боевых собак, но погибли, растерзанные хищниками. Справилась только вторая группа, которую возглавил прибывший Кацуо. Зверослова они поймали, но тот оказался безумен ― одержим идеей, что если перебить всех ре, кан и баку, мир станет лучше, а к власти придут только достойные. Что важнее, он оказался нанят ― маджедайцами, мечтавшими заполучить Ийтакос под покровительство, а для начала хорошенько расшатать привычные связи. Это зверослов сказал под пытками, и это, конечно, не доказали. Мандарин, как всегда приторно любезный, предсказуемо заявил: «Безумец, что он несет…». Но цены на продукты и меха в этом году подозрительно сбил, будто за что-то извиняясь. Или?.. Могла ли это быть все же какая-то многоходовка, связанная с Юшидзу, а сбитые цены ― лишь проявлением жалости?       ― Вы, кажется, достойны своего сэснея, ― сказал Мэзеки, отгоняя тоскливые мысли, и столкнулся с Кацуо взглядом. ― Будет грустно, если я заблуждаюсь и в конце нашей общей дороги вы все же предадите меня.       Он не знал, на чем хочет поймать Кацуо, на колебании, на презрении или на злорадстве, но так или иначе, не вышло. Скорее наоборот.       ― Да. И будет не менее грустно, ― Кацуо, тяжело опершись на борт, склонился ближе. Ноздри Мэзеки уловили особенно острую нотку жженой плоти, ― если в конце пути окажется, что вы сказали нам далеко не всю правду. Я тоже не терплю двуличия.       Мэзеки заставил себя остаться неподвижным и усмехнулся, но Кацуо напирал:       ― Игры с вооруженными людьми, поверившими в вас, опасны.       Ну нет. Довольно.       ― Уж за что за что, ― теперь Мэзеки не старался скрыть, что злится. Поучительно-подозрительный тон начал его утомлять, ― а за мои «игры» можете не переживать. В моем плане предусмотрено все… ― он помедлил, вздохнул и признался: ― кроме этого Ру.       ― Хм. ― Глаза Кацуо блеснули. Он помедлил, но смягчил тон. ― Кстати не люблю быть навязчивым, но неосведомленным быть еще хуже. Спасибо уже за правду о судьбе наместника… но не отказался бы узнать и детали плана, раз уж мы действуем вместе. Кажется, они известны всем, кроме меня.       Мэзеки тоже поколебался. Мысли застыли, потом заметались, и наконец он уступил. Лучше так, чем Кацуо будет вынюхивать или затаит злобу. Тем более, Харада прав, план сыроват, в нем зияют бреши. Но что есть, то есть. Может, Кацуо поможет их закрыть.       ― Ничего особенного, ― сказал он ровно. ― Ничего. Но в столице через неделю-полторы начнется отбор невест для Желтой Твари: срок его с официальным воцарением обнулится, но наследник уже нужен. Юшидзу отберет десяток девиц из толпы приехавших со всего Ийтакоса, поселит во дворце, станет проводить с ними время, ну а потом…       ― Окида Сэки похожа на задиристого котенка, но не на породистую кошку. ― Кацуо предсказуемо понял, к чему Мэзеки ведет, и поморщился.       Да что он понимает в девушках!       ― Юшидзу довольно развязен, и женщины ему нравятся далеко не из тех, что воспитаны скромно. ― Мэзеки прищурился. ― А порой говорят, что нравятся ему и не только женщины. Так что некоторая мальчишистость не помешает, даже наоборот.       ― Окида Сэки в розыске. ― Кацуо все еще раздосадованно кусал уголок губы. Было похоже, что прямо сейчас он начал жалеть о своем участии в авантюре.       ― Она асиноби. Хорошо играет роли. Мы придумали ей легенду ― о Госпоже С Изрезанным Лицом, скоро узнаете. Она предстанет перед Юшидзу в мраморной маске, а если тот захочет снять ее, то увидит что и должен, ― плоть, похожую на печеное яблоко и отбитое мясо. ― Мэзеки вздрогнул, вспомнив одну деталь. Когда там, у океана, они с Окидой обсуждали все это, она ведь предложила правда изуродовать себя. Все ради мести. Но чем больше он общался с ней, тем меньше готов был идти на такое.       ― Риски высоки, ― не унимался Кацуо. ― Хуже того. Даже если ее не раскроют, в поединке с Желтой Тварью, прямом иди нет, девчонка умрет. Асиноби хороши в подсыпании ядов и засадах, неплохи в ближнем бою один на один, но Юшидзу…       Мэзеки опять вспылил:       ― Может, сам переоденешься красоткой и как-нибудь там раздвинешь ноги перед Желтой Тварью? Или мне это сделать?       Кацуо глубоко вздохнул и потер веки.       ― Хм. Кто я такой, чтобы учить первого косё наместника Никисиру. Уверен, этот план вы придумали не от отчаяния и не начитавшись плохих книг.       Что ж. По крайней мере, возможно, Кацуо сделал вывод, что имеет дело с жалким идиотом, и отсрочит предательство ― если оно вообще планировалось. Топить щенят ему неинтересно точно.       ― Несомненно. ― Мэзеки с усилием разжал кулаки и ухмыльнулся. ― Сам увидишь. Я…       Он не договорил: судно качнулось, будто на что-то наскочив. Река возмущенно плеснула, ярче засверкала серебром, но почти сразу где-то там, в ее мертвой глубине, проступили и стали стремительно приближаться темные пятна. Вода резко, будто в нее угодил метательный снаряд, брызнула вверх, и тяжелые потоки залили борт.       Выпрыгнувший человек, высокий и плотный, еще в воздухе вскинул руку ― и Мэзеки полетел спиной вперед в стену жилого отсека. Прежде чем боль обрушилась сотнями пылающих игл, он увидел: Кацуо устоял, его рука уже дернулась к катане ― и вот он перетек в низкую стойку. Пружинистым толчком взвился в воздух навстречу мадзи. Туманную пустоту заполнил крик, и на палубу упала отсеченная по локоть рука со все еще растопыренными пальцами.       Лицо Мэзеки заливала кровь. Но он улыбнулся, быстро собираясь с силами, чтобы вскочить и кинуться в бой. Какая удача. Кости мертвецов правда делали свое дело.       По-настоящему обрадоваться он не успел: что-то тяжело приземлилось на грудь, и прямо перед лицом клацнули острые зубы.