Желтые цветы для Желтого Императора

      Псы, белые, гладкие, красноглазые, заполонили корабль с трех сторон. Выли и лаяли, скрежетали по дереву толстыми когтями. Кацуо знал, как долго их учили таким трюкам ― бесшумно плавать под водой, выпрыгивать на высоту палубы среднего судна. Кацуо знал, потому что только псов мибу удалось этому научить. Только среди мибу служили зверословы с такими талантами.       Псы его отряда были черными и крупнее, другой породы. Что ж. Значит, это не Отоки вступила в игру, в очередной раз проявив непредсказуемый северный нрав и решив самостоятельно сунуться в вопрос, в который ее настоятельно просили пока не лезть. Но все равно будет трудно сделать так, чтобы в Красном Городе не возникло лишних вопросов.       Мадзи рухнул в воду у Кацуо на глазах ― и сейчас Река убивала его. Конечно, она не потерпела крови из обрубка; бешеные волны напоминали щупальца огромного спрута. Обвивали бьющегося мужчину, обрушивались на его лицо. Воды он уже глотнул. Движения становились все слабее, гримаса ужаса сменилась оцепенением. Веки опустились. Когда в шуме колесных лопастей корабля стихли крики, Кацуо перестал отвлекаться. Дел было достаточно и без этого.       Мэзеки уже вскочил и убил серпом нескольких псов. Кацуо одобрительно хмыкнул и, когда мальчишка подскочил к нему, коротко велел:       ― Ищи зверослова, тогда они перестанут нападать так слаженно. С остальным разберемся.       Мэзеки кивнул и помчался вдоль какубу. Кацуо начал огибать его с другой стороны; псы ― большая часть ― ринулись за ним. На бегу обернувшись, он отсек головы нескольким.       Люди были на корме ― разумеется, подобрались и с тыла. Холодный свет играл на черной гладкой материи облегающих одежд, на масках, скрывающих все, кроме глаз. Мибу, последние сомнения рассеялись. Баку тоже держали псов и иногда превращали в неплохих бойцов, но себи ― маскировочные костюмы ― у них были более… маскировочными. Целью асиноби было сливаться с толпой и растворяться в ночи, поэтому, плыли они, крались по равнине или лезли в горы, ― одевались в цвета сумрака или окружающей природы, вымазывались грязью, покрывали ткань листвой. Мибу не считали нужным скрываться долго, поэтому предпочитали черное. Броско, зато устрашающе.       К ногам покатилась отрубленная голова ― Ру действовал в своем духе. Кацуо увидел его скоро: парень скакал по бочкам, чудом не проламывая их, и отбивался и от псов, и от людей. Последних все не выходило посчитать. Обычно в отрядах мибу не служило больше двадцати кан. В отряде Кацуо было сейчас двенадцать человек. Здесь…       ― Ты?!       Разворачиваясь, он только защитился ― катана столкнулась с чужой. Из прорези маски блеснули инеем знакомые глаза. Кацуо хватило несколько секунд, чтобы по широким плечам, огромным ладоням и шраму под нижним веком узнать противника. Ёси Ким, лидер Второго отряда мибу. Отряда, который присягнул Юшидзу первым.       ― Что ты тут… ― начал Ким.       Было понятно: он растерян. Глаза, обычно стылые, как у ящера, бегали по лицу Кацуо.       ― У меня план, ― бросил тот и перестроил блок: чужая катана тихо и злобно запела, готовясь снова бить. ― Ким! ― Клинки высекли искры. ― Стой!       ― Я! ― рявкнул сослуживец. Глаза приняли знакомое ледяное выражение, и можно было догадаться: он упрямо сжал губы, слишком розовые для мужчины с такой грубой внешностью. ― Я их поймаю и притащу Его Сияющему и Цветущему…       ― Нет, я, ― отрезал Кацуо, обходя его слева: помня, что из-за давнего вывиха этой рукой Ким действует чуть хуже. ― Я послан на охоту первым и первым нашел их! А вы потеряли всякую совесть, не лучше канбаку! Убирайтесь, вы и так навредили мирным…       Боковым зрением он видел нескольких растерзанных парней из команды. А Рибасу? Где он, где этот медведь, его-то не застали врасплох? Могли и застать, он уже не так молод… Гнев вскипал. И мешал. Все покидавшие столицу тайи мибу получали как минимум одно общее распоряжение ― останавливать канбаку, потерявших всякое милосердие, контролировать их, не трогать гражданских лишний раз и уж точно не лезть в чужие...       ― Это больше не просто охота! ― Киму хватило скорости не только уклониться. Он зеркально повторил движение Кацуо, обошел его ― и полоснул катаной под коленом.       Точнее, почти: Кацуо вовремя подхватил с палубных досок обезглавленный труп какого-то другого мибу и закрылся им. Так что колено было не совсем его.       Не охота… отступая, убивая по пути очередного пса, он опять осмотрелся. Ру метался по бочкам, а псы пытались поймать его за пятки; Сэки сражались с четырьмя мибу, отступив с кормы. Мэзеки видно не было. Как бы его не убили там, на другой стороне палубы. Хотя судя по крикам и грохоту, который доносился оттуда, шел бой. И псы там тоже были.       ― Что ты имеешь в виду? ― рвано выдохнул Кацуо, снова отбивая атаку.       Ким рассмеялся:       ― А то ты не знаешь! Иначе не рвался бы так их ловить.       ― Это мой долг. ― Кацуо атаковал сам. В этот раз решился на обманный прыжок, открывающий грудь для удара, но ровно на секунду меньше, чем нужно, чтобы достать.       Ким не попался. Тоже прыгнул. Они почти столкнулись, плечо Кацуо обожгла боль ― Ким врезал кулаком. Левым, чтоб его... Но Кацуо ударил тоже, и сильнее. Локтем в горло, до хруста и лязга челюсти. Ким захрипел и, приземлившись, припал на одно колено.       ― Мальчишка, ― прохрипел он, и Кацуо прекрасно его понял. А Ким понял, что он понял, и засмеялся опять. ― Да, да, ты точно знаешь правду! А я говорил! Крыса! ― Смех перешел в кашель. ― У тебя нет шансов, слышишь, его Сияющее и Цветущее Величество никогда тебя к себе не подпустит, никогда, никогда, даже если…       Судя по его наливающимся кровью глазам, происходило то, на что Кацуо и рассчитывал: ярость брала верх, стачивала осторожность, топила лед разума. Нанеся один удар, Ким хотел еще и еще. Очень кстати. Сэнсей часто ругал его за это ― за готовность упиваться дракой больше, чем трапезой или красотой. Не какой попало дракой, конечно, но…       ― Что бы сказал учитель, видя, как ты пытаешься выдрать кость из чужих зубов, ― тихо начал Кацуо. ― Хотя для начала мог просто ее попросить…       ― Учитель мертв! ― сплюнул Ким, и впервые его голос дрогнул. ― И мертв из-за тебя!       Это случилось. Он собрал силы, перетек из поверженной позы в стойку, пальцы пробежались по лезвию катаны ― и он полетел на Кацуо. Это правда выглядело так, все они учились долго и терпеливо: особым образом поймать свет на клинке, особым образом оттолкнуться, особым образом выгнуться, чтобы обратиться в нож, разрешающий нежный тофу. Ма-до, «путь проклятья», лучше подходил, чтобы потоком хищной силы приковать к месту и мгновенно уничтожить неопытного противника… но и с опытными сработать мог. Просто не с Кацуо. Кацуо отзеркалил его, а вместо полета ножа выбрал рывок кобры, движение, при котором корпус и шея его были почти параллельны палубе. Намного ниже линии чужого удара.       Катана вспорола правый бок Кима. Кровь из его печени была горячей и горькой.       ― Мне очень жаль, ― прошептал Кацуо, прежде чем подсечь и опрокинуть его.       Левое запястье опять обожгло.       Падая, Ким зажал дрожащей рукой бок, но пальцы быстро ослабли, и он затих. Кацуо покачал головой. Этот соученик, на год или два старше, никогда не нравился ему, но и не уважать его было невозможно: Киму, в отличие от Кацуо, не повезло ни со старшим братом, ни даже с самым небольшим наследством. Ким был сыном правобережнего землепашца, даже не садовника, из тех, кто и в праздничные дни не вычищал грязь из-под ногтей. Учитель встретил его в одной из поездок и взял за талант. Талант на тот момент ограничивался высокими прыжками и ловким размахиванием деревянной палкой, но Ким вырос и стал одним из лучших. Это желание ― выбиться в люди любой ценой ― было в нем слишком сильным, поэтому, присягнув Юшидзу, он не побрезговал даже самой грязной работой ― ловить первых горожан, подвергших сомнению владычество нового императора. За это злобу затаил уже Кацуо, вслед за сэнсеем Сайто считавший, что никто не должен сидеть в тюрьме и тем более умирать за мысли и слова.       Но о гибели учителя Ким, увы, не солгал.       Кацуо подхватил его тело ― и швырнул в пару прыгнувших собак. Бросился вдоль палубы, врезался в уплотнившуюся толпу вокруг близнецов. Шесть, восемь… половина подразделения. Псов, по крайней мере, на этой стороне почти не осталось. Кацуо оглядел еще несколько трупов матросов и понадеялся, что хоть кто-то догадался укрыться в трюме.       ― Нужно уходить. ― Окида Сэки сказала это совсем тихо.       Кацуо думал о том же, вот только больше это вариантом не было. Мибу его уже заметили. С тремя из восьмерых он учился, с пятью ― служил. Они ничего не оставят так. Все испортят.       Близнецы сражались спина к спине: она своими трезубцами, он ― этим нелепым плодом порочной связи детской лопатки и ската. Правда, Сэки совсем зажали в угол, и преодолеть длину катан ― а у Кима все сражались катанами ― они не могли. Рядом с Кацуо свистнул воздух и приземлилась юркая фигура: Ру прикончил еще одного мибу и теперь, шумно выдыхая, смахивал кровь с лица. Кацуо мельком глянул в его глаза ― сегодня уже блеклые, ближе к зимней льдистости, как и концы волос, ставшие из алых сероватыми.       А еще глаза Ру были безумными. Кацуо начинал понимать, куда ушло ― точнее, как теперь выплескивалось ― его волшебство. Оставалось надеяться, что он его более-менее удерживает.       ― Заруби их, ― велел он. ― В столице не должны сейчас узнать, кто убил их тайи.       Все равно расправу над гражданским судном они учинили вместе. Значит, пойдут за Кимом.       Ру странно тряхнул головой, но промолчал и бросился к близнецам. Кацуо развернулся и помчался на противоположный борт, откуда все еще звучали крики, шум и злобный лай. Там он нашел Рибасу ― уже мертвого; катану вогнали ему в живот, пригвоздив тело к стене жилого отсека. Убийцу, видимо, настигли здесь же: он лежал со свернутой ― скорее всего, цепью ― шеей. Мэзеки катался по палубе с очередной псиной, пытаясь зажать ей челюсть. Оружия он все же лишился, поэтому только дергался и извивался, освободиться не мог. Псина рычала, раздирая когтями одежду на его груди. Кацуо подскочил и занес катану. Пес среагировал быстрее, чем можно было надеяться: перепрыгнул, опрокинул, и тут же из жилого отсека выскочили еще двое ― с окровавленными пастями. Здесь Мэзеки, успевший подобрать оружие, помог: цепь, свистнув, стянула глотки обоим. Сил и веса в них было больше, и когда псы слаженно, с хриплым воем отпрянули, Мэзеки упал. Его потащило вперед.       ― Вижу, зверослова ты не обезвредил, ― просипел Кацуо.       Теперь он пытался удержать собачью морду подальше от своей глотки, а другую руку, прижатую к палубе мощной лапой, ― освободить, чтобы иначе перехватить катану.       ― Зверослов… ― начал Мэзеки, пытаясь справиться с цепью. Наконец он перегруппировался на колени, намотал звенья сразу на оба кулака и затянул сильнее. Одна собака упала; пользуясь этим, Мэзеки бегло оглянулся, и Кацуо увидел посеревшее от страха лицо. ― Кацуо, зверослов…       Закончить он не успел. Под палубой прогремел первый взрыв.       

***

      Зверослов Кима оказался умным: спустился в трюм и подорвал паровой котел. Кацуо догадался об этом, еще когда доски под ним вдруг пришли в движение, разверзлись и горячая волна швырнула его в ледяную воду. А окончательно он утвердился в мысли, только уже уйдя в вихре пузырей ко дну и увидев, что гребное колесо не двигается. Это было последнее, что он увидел, прежде чем осознал: нужно зажмуриться и как можно плотнее сжать губы.       А потом ему запела Река.       Она пела на два голоса ― матери и отца. Так же, как они сами пели в детстве Кацуо, когда заходили посидеть с ним перед сном.       Река не понимала, нравится ли ей Кацуо, ― он это чувствовал. Поэтому вместо того чтобы сразу задушить и проглотить, как мадзи с отрубленной рукой, она ощупывала его со всех сторон, лениво дергала за одежду, играла волосами ― а больше никак себя не проявляла. Лишь пела, все настойчивее, все неумолимее. К родительским голосам прибавился голос Акиро, низкий, но чистый, и тихий звон ― худые пальцы брата задумчиво перебирали стеклянные сосуды и металлические ножички, мраморные ступки и керамические миски, вторя крепким пальцам отца, испещренным порезами, ожогами и другими следами многолетней работы. Снова звон ― пальцы матери схватили иглу, окунули в кипяток и обеззараживающий отвар, вдели шелковую нить. Она зашивала раны лучше всех в семье. Всех, кроме…       Прежде Кацуо не сталкивался с Рекой вот так ― и потому не понимал, может ли выплыть. Нет. Он смутно ощущал, что должен, но смысл ускользал, как пузырьки воздуха из ноздрей. Зато голоса… с ними было хорошо. Лучше, чем все последние дни. Все последние годы.       Но левую руку обожгло. И когда Кацуо, поняв упрек, дернул ею, все поменялось.       К родным голосам прибавились другие: грубые, угрюмые, грозные. Они налетали со всех сторон и исторгали потоки слов, смеялись, бранились. Кацуо хотел зарубить их ― или тех, кому они принадлежат. Все равно, он готов был рубить просто так, тем более, что в падении выучка взяла верх над разумом, и он даже успел вернуть катану в ножны. Она тянула вниз.       Он дернулся сильнее. Река дернулась тоже, всей толщей. Она решила. Кацуо, перепачканный в чужой крови и одетый в полицейскую форму, похоже, ей все-таки не нравился.       Трус и лжец.       Новые голоса заглушили прежние ― и за ними затрещало призрачное пламя, едкое оранжевое пламя, которого не могло быть в воде.       Трус и лжец. Слабак и ничтожество!       Воздух кончался. Пора было открыть рот, пора было попытаться вдохнуть и…       ― Эй!       Цепкие пальцы схватили за волосы. Быстро и больно потянули, сгоняя оцепенение, тут же перехватили за ворот, потянули еще… Кацуо больше не слышал ничего и понимал, что не стоит сопротивляться: его спасают. Зато он с грустью осознал, что курительная смесь в примотанном к футляру мешочке точно промокла за время, что Река мутила ему рассудок. На этой мысли он вынырнул, наконец сделал жадный обжигающий вдох, а злобный, бледный Харада отпустил его.       ― А как задирал нос! И именно за тобой пришлось нырять! Да ты…       ― Заткнись, господин зверюга.       На фразу не потребовалось даже особых усилий. Значит, все встало на места. А песня Реки… Сейчас, когда они барахтались в ледяной воде, а течение вяло несло их вместе с тонущими обломками корабля вперед, о песне лучше было не думать. Кацуо лишь потер левую руку. Ее все еще жгло, как если бы кожу на запястье срезали ножом. Только в последний раз Кацуо попробовал сделать это слишком давно. И конечно, она восстановилась быстрее, чем в любом другом месте.       ― Держи этого! ― В руки ему сунули Ру, повесившего голову как мертвая чайка. Сам Харада держал Мэзеки, чье лицо по-прежнему заливала кровь, и сестру. ― Кажется, пока я нырял за тобой, наш сумасшедший все же глотнул воды. Тоже мне ловец жемчуга…       Хотелось спросить, с чего вдруг он нырнул. Но зубы стукнули, чужое тело на пару с собственным предостерегающе потянуло вниз, и Кацуо промолчал, не тратя силы. В конце концов, плевать. Господин зверюга вспыльчив и подозрителен, но сомневаться в странной ― а может, и обычной для деревенского жителя ― широте его души не приходилось. Резкой вспышкой Кацуо вспомнил, как там, в сожженной деревне, смотрел на трех висельников и думал о том, что промерзшую землю придется копать до заката. А потом пришел этот, задал всего два или три нелепых вопроса в духе «Надеюсь, ты не для нас ветки освобождаешь?» и, получив заслуженно грубые ответы, твердо произнес: «Я помогу. А еще надо развязать им руки. Ты… можешь еще раз сказать, как их всех звали и за что с ними так обошлись?».       ― Он ранен и одурманен Песней, ― только и сказал Кацуо, кивнув на Мэзеки. Тот держался в сознании, смотрел в ответ, но это был мутный, бессмысленный взгляд, а рот то и дело приоткрывался сам. ― Когда кровь, Река опаснее. Нужно выплывать поскорее.       Харада кивнул и первым, разрезая течение, погрёб к берегу. К Правому. Кацуо поплыл следом, хотя уже понимал: продуманному маршруту пришел конец. Об этом говорила ледяная боль, вгрызающаяся в мышцы и кости. Ветер, резавший лицо ножом. И тяжелое дыхание рядом. То и дело ускоряясь в надежде согреться и быстрее нащупать дно, Кацуо внимательно рассматривал береговую линию. Он неплохо помнил эти места по карте, висевшей в кабинете. Он догадывался, что будет, когда закончится очередная понурая стайка насыпных, заросших грустным желтолистым кустарником холмов. И если так…       Это довольно удачно.       Харада, тащивший сразу двоих, уже остался позади. Ему было сложнее, и наверняка он даже не додумался избавиться от тяжелого оружия Мэзеки. Как и от своего. Кацуо криво усмехнулся, сделав мысленную пометку убедиться в правоте попозже. Нет, он понимал привязанность к оружию. Когда привыкаешь, как оно ложится в руку, как работать с его весом и балансом, где какая зазубрина, это удобно. С другой стороны, оружие в Ийтакосе, особенно в Центре, можно купить или заказать почти в каждом городе, и выбор поразнообразнее, чем у еды, кстати. Особенно сейчас, когда каждый второй на Правом берегу рвался в баку. Когда все мечтали нести справедливость, показывать себя перед императором и ни в коем случае не возиться с вишнями.       Катана насмешливо стукнула в бедро. Кацуо плотнее сжал губы и выше поднял голову Ру над водой: силы предательски иссякали, начинало казаться, что простая канкоги весит как все сорок грузов на сюригаме Мэзеки, а меч ― как еще десять.       Избавиться?       Еще год назад он бы так и сделал, а в следующем городе купил другой.       Только эта катана ― славный древний меч из Святого железа ― принадлежала не ему.       «Это ты оставишь себе, ― ожили речные призраки. Теперь у них был хрипловатый, надорванный от криков боли и прокуренный голос сэнсея. ― А то, другое, вернешь себе, как только найдешь мужество. Улыбайся, волчонок. А зубы спрячь».       Левая рука заныла так, что свело пальцы, а Ру едва не выскользнул из хватки. Кацуо стиснул зубы, сделал еще несколько рваных гребков ― и Река ударила его о каменистый откос берега. Церемониться было некогда: собрав силы, Кацуо кое-как нащупал ногами дно и вышвырнул Ру на сушу, попутно получив хлесткий удар его неряшливыми волосами по глазам. Вот и все. В оба плеча сразу будто вонзили колья, а мышцы натянули веревками. Рваные укусы холода напоминали уже попытки обглодать тело целиком.       Трясущейся правой рукой Кацуо впился в камень, собираясь вылезать, но за спиной раздался плеск, который сложно было с чем-то спутать. Так идет под воду что-то тяжелое, уронив еще что-то тяжелое. Не найдя сил даже мысленно выругаться, Кацуо просто развернулся, как мог, толкнулся ногами от берега и снова врезался грудью в упрямое течение: здесь оно убыстрялось; впереди русло шло вниз.       Мэзеки кое-как справился с речной дурнотой: уже плыл сам, таща Окиду на себе. Ее коса моталась по волнам, словно мертвый угорь. Харады не было видно.       ― Он вытолкнул меня, когда… ― виновато начал Мэзеки, все еще осоловело мотая головой и сильно заваливаясь вбок: для него даже хрупкая девушка была сейчас тяжелым грузом.       ― Вот и плыви быстрее, ― бросил Кацуо, подпихнул его в спину и нырнул.       Здесь все еще было глубоко, хотя, казалось бы, от берега отделяло немного, пара десятков сильных гребков. Потоки шумели в ушах, холод пронзал, и иллюзия ― будто вода проникает сквозь поры и ссадины, становится кровью, ― сама тянула вниз. Но сейчас Кацуо не сопротивлялся, позволил себе даже усмехнуться: хорошо, Река. Хорошо. Я побуду камнем.       В воде густился темно-синий сумрак, взблескивая серебром и самоцветной пылью; сумрак, которого не было, когда она впервые сомкнулась над самим Кацуо и запела ему. Река наконец учуяла кровь мальчишки. И, возможно, что-то еще, что ее разозлило. Например, его ложь.       Точно так же, как разозлила ее левая рука Кацуо, скрытая под перчаткой.       Но господин зверюга опять сделал то, что и можно было ждать: выпихнул Мэзеки из скручивающегося водоворота. Кацуо видел это ― вихри пузырьков, похожие на щупальца, их пляшущий кокон медленно уплотнялся вокруг высокой фигуры, чьи волосы взвились над головой и казались сейчас длиннее. Лицо стало как снег; стеклянные глаза, черные и опустевшие, смотрели перед собой, но вряд ли хоть что-то видели. А вот губы Харада пока сжимал. Боролся.       Кацуо схватил его за плечо, дернул ― но только сам оказался в колких вихрях, вплотную с ним. Кости ныли все сильнее, мышцы сводило судорогами, сердце гулко грохотало: какая же бессмысленная смерть. Планы сорваны. Отряд, возможно, даже не узнает, как сдох их тайи. Так старался стать кем угодно, но не братом ― и не родителями, нет, только не ими ― а принял жалкую гибель, принял, вдобавок, зарезав второго ученика, любимого сэнсеем. А еще раньше…       «Учитель мертв. И мертв из-за тебя».       Кацуо сдавленно зарычал, одной рукой обхватил плечи Харады, а другой дернул катану из ножен. И ударил прямо по ближайшему вихрю беснующихся пузырьков. Атаковать воду… атаковать Реку. Кажется, он ― за такое короткое время! ― заразился чужой глупостью.       Река не ждала этого. Возможно, никто и никогда не дрался с Рекой, или просто она устала пытаться проглотить то, что никак не проглатывалось, билось, барахталось и воняло кровью, ложью, болью, памятью… но не страхом.       Чем угодно, только не страхом.       Кацуо почувствовал, что его больше не держат, а наоборот, толкают ― и бросился наверх. Воздух заканчивался, Харада то совсем обмякал, то судорожно, явно не отдавая себе отчета в том, что происходит, вырывался. Слышал Песню. Но свою. О чем? Утопающий часто топит спасателя; к счастью, Кацуо это помнил. Поэтому, вынырнув, остаток расстояния до берега преодолел быстро, несмотря на течение. Мэзеки, оставшийся шагах в двадцати позади с недвижными Окидой и Ру, махнул ему. Что ж, слава богам, никому из троицы не нужно делать искусственное дыхание: в Реке невозможно захлебнуться, она убивает иначе, ее вода, попав в кровь, рот или нос, действует как снотворное или дурман.       А вот тепло…       Кацуо взвалил Хараду на плечо и, шатаясь, пошел к Мэзеки, но здесь все-таки рухнул на колени. И господина зверюгу уронил. В голове звенело, сердце и виски кололо, а пальцы скрючило. Мэзеки, едва ли что-то соображающий, присел рядом. Он трясся весь, как щенок, которого пытались утопить, но вода в ведре замерзла вместе с ним.       ― И что мы будем…       Еще идя к нему, Кацуо поднял голову и увидел среди серых скал то, что помнил по карте, ― темное низко нависающее здание с двумя этажами, три ряда выдолбленных прямо в утесе под фундаментом зарешеченных окон. Увидел он и пляску факелов у стен. Отсюда, снизу, она напоминала стайку светляков. Первые уже спешили по крутому каменному спуску.       ― Простите, юный косё. ― Кацуо посмотрел Мэзеки в глаза. ― Но кажется, вы ― ничего.       Ему не понадобилось снова выхватывать катану из ножен. Мэзеки хватило быстрого и мощного удара в челюсть, чтобы потерять сознание.