Желтые цветы для Желтого Императора

      Здравствуй, самоцветная кузина! Пишу так скоро, как только смогла, ставлю помарки, рву бумагу и каюсь от всего сердца! Джуни, Джуни… прости. Все, я успокоилась.       Джуни, я не должна была. Я не должна была тебя бить. Я так и вижу эту уродливую пощечину на твоей нежной, как лотосовый лепесток, щечке, я ощущаю ее на своей щечище, покрытой сейчас особенно уродливыми прыщами. Это, видно, тигрозубый бог Арфемис, ненавидящий несправедливость и семейные ссоры, наказал меня. Мама кривится, стоит мне спуститься к завтраку… два дня уже кривится, будто я порчу ей всю радость от сдобных рыбок с икрой внутри. Никак не проходят эти прыщи, я даже думаю выдавить, да не разрешает служанка, бьет, гадина, по рукам и подает мисочку то с жидкой глиной, то с медом и молоком.       Не гадина, знаю. Хочет как лучше: чтоб у меня не осталось ямок, а еще ведь говорят, что такие глубокие прыщи давить опасно, зараза может пойти в кровь и в мозги. Ты то же самое говоришь и теми же масками пользуешься. Не знаю… может, именно в мои вредные игаптяне добавляют что-то, от чего это месиво перестает помогать? Или просто я мадзи и нам во всем, даже в этом хуже, чем остальным людям?       Неважно, Джуни, ничего не важно. Я лучше снова буду про главное, про то, как мне стыдно. Если ты решишься: вернешься и подойдешь ко мне, я тебя крепко-крепко обниму, а потом упаду в ноги! Джуни… я ведь даже волшебство к тебе не применила. А могла бы, если бы была совсем дура! Ты сама видела, как у меня в плохие дни слуги влетают спиной в стены. Один в окно вылетел… слава богам, мы были на первом этаже и рядом пруд. До сих пор помню, как папа ― он еще был жив ― сам, первым побежал проверить, что с ним, помочь. Папа был настоящий врач, во всем, больше врач, чем император. И вот когда расстраивался он, когда ворчал на меня, когда смотрел так внимательно, исподлобья, и ласково просил «Не делай так больше, пожалуйста, это же больно», это было совсем не как когда мама. Мне становилось тоже стыдно, грустно, но я хотела исправиться, а не спрятаться и умереть. А потом папа приносил мне рыбок, вел гулять или играл на той дурацкой струнной штуке, похожей на грушу… и я утешалась.       Джуни, я не надеюсь, что ты поймешь. Ты и не должна. Разве ты виновата в том, что тебя и этого твоего вихрастого вреднюгу Асагао мама любит больше, чем меня? Разве виновата, что я от нее постоянно слышу: «Джуни то, Джуни это, как Джуни вышивает, как танцует, а еще Джуни пишет стихи!». Знаешь, я один раз так и спросила у нее: «Ты что ли хочешь, чтобы Джуни была твоей дочерью?». И она велела не дерзить, а стараться стать как ты, хоть на «один пальчик ноги». Ты не переживай, я привыкла. Может, даже слишком привыкла, поэтому и ударила тебя, не подумав, что друзей и родных бить плохо. Мама же не думает… а вот я должна. Теперь ― буду. Если, конечно, ты вернешься жить с мной. Вернешься?       Ты не заслужила этого, совсем. Но ты все-таки попробуй представить, что я почувствовала перед тем праздником Первых Созревших Вишен. Это должен был быть мой первый взрослый выход! Я впервые должна была надеть золотые шелка, как мама, и нанести на веки золотые тени, а на губы ― алую краску с соком первых плодов. Точнее... она обещала, обещала! Что поможет мне одеться, накрасит и соберет мне правильную прическу, украсит цветами и жемчугом… она год обещала, понимаешь? И что?.. Она оставила меня на прислугу, а сама пошла собирать на праздник тебя. Теперь можешь представить, что я почувствовала, зайдя в твою комнату? Зайдя и увидев, как она сидит против тебя, как вы смотрите друг на друга, словно два прекрасных зеркальных создания, как нежно она проводит кисточкой по твоему веку, оставляя золотой росчерк… мне было больно, Джуни! И в тот миг я подумала: почему же ты не спросила? Почему не спросила «Тетя Сати, а позаботились ли вы уже о Рури?». Это теперь я понимаю: тебе, моя чистая самоцветная кузина, и в голову не пришло, что могло быть не так. Тебя-то мама, тетя Юкино, всегда собирала. Жаль, в этот раз тетя Юкино заболела и не приехала… она-то позаботилась бы о тебе сама, моя мама досталась бы мне, и мы бы не поссорились. А теперь вот. Прости, прости, прости!       Мама… мама не очень любит меня, так мне кажется, я признаюсь. И знаешь, что странно? Острее всего я это чувствую, когда перед сном она приходит ко мне, садится на край моей постели и обнимает меня, перебирая волосы. Мы сидим, она молчит, а я слышу вот это: «Не люблю тебя, не люблю, не люблю». Глупо, знаю. Мама ведь Императрица. Ее сердце поровну разделено между всеми подданными, а подданных много, значит, кусочки крошечные, меньше пылинки. Я понимаю. Я все понимаю. Но не могу принять.       Я испортила вам с братом и дядей Никисиру праздник… простите, пожалуйста. То есть я знаю, они простили, потому что дядя большой, а Асагао ни во что не ставит девчонок вообще, только на взрослых заглядывается, будто какой-то ненормальный (и снова прости!). Но ты… ты столько делаешь для меня, так заботишься, живешь со мной большую часть года, гасишь мое проклятье… ты единственная моя подруга. Джуни… Джуни, я знаю, я глупая и противная, но я постараюсь быть менее глупой и противной ради тебя. Вернись. Вернись, а! Я же пропаду… пропаду без тебя, и не потому, что ты моя амумадзи.       Я думаю о тебе постоянно. Думаю о том, что мне сказала мама: что я жалкая и не умею делиться. Что если я хочу стать хорошей Императрицей, то должна научиться, должна начать делить сердце между людьми уже сейчас, а еще надо научиться делить других. Но я не хочу ее делить, понимаешь? И тебя не хочу, это тоже важно. Почему она не могла накрасить нас вместе? Почему? Мне грустно… так грустно, но я сжимаю зубы и все пишу, пишу. Может, потому что не одна. Дядя Юши со мной. Дядя посоветовал написать это письмо. Я так люблю дядю… представляешь, он мне говорит попросить твоего отца в следующий раз снова привезти Мэзеки, говорит, вот он точно не дал бы мне больше распускать руки. Не знаю… но да, мне тоже нравится Мэзеки. Особенно теперь. Куда больше твоего брата (и опять прости, он тоже ведь хороший, просто вредный и заносчивый!). Привози их, а! Пожалуйста! И сама приезжай.       Ну вот, я опять ною. Порой в дрожь бросает, знаешь? Ну… вдруг я правда буду плохой Императрицей? Вдруг все мои письма разным послам, военным и полицейским будут полны такого же нытья, так же безграмотны и унылы? От императора и императрицы должен литься свет. Сияющие и Цветущие, мы такие, а я все не сияю, не цвету… Дядя Юши говорит, это неправда, но мама молчит. Нет, не хочу об этом думать. Мне хватит и того, что ты мне когда-то сказала. Что я красивая. Что ты красивая. Что все на свете люди красивые, просто по-разному, даже те, у кого нет глаз, волос или кожа покрыта струпьями, пятнами, шрамами. Папа ведь тоже всегда что-то похожее говорил. Какой же папа был добрый и как же я по нему скучаю. Всегда меня поддерживал. Верил, что я со всем справлюсь. И мама от его слов успокаивалась.        Хотела бы я так видеть мир. Я знаю, его видят так все, кто либо очень добр, либо очень счастлив. Я ни то, ни другое. Но я исправлюсь. Обещаю.       Люблю и жду. Правда, очень-очень! И напиши, пожалуйста, хотя бы короткий ответ, одно слово: «Простила», иначе я умру, да и все. Нет, это выглядит как грубый приказ, а я не приказываю! Только прошу. Напиши. Напиши! Слова не то что объятие, но лучше, чем ничего, да?       Привет Мэзеки и Асагао. И дяде, и тёте.       

Рури. И Амидэри, ниже след его лапки!