Желтые цветы для Желтого Императора

      Под ударами кулаков несколько прутьев искривились и выгнулись наружу ― вот и все, чего Харада добился. Раздвинуть их не получалось, так что к утру третьего дня он сдался. Теперь все, чем он мог выплеснуть бешенство, свелось к брани, разной степени грязности в зависимости от того, кто подходил к камере. Вшивым местным канбаку доставались только рычащие поминания их отцов и матерей. Горстке наглых кандзе, чудом не сожранных Рекой, ― обещания исправить это недоразумение и расколоть им черепа. Самые отборные ругательства Харада, конечно же, берег для Кацуо Акиро.       Но Кацуо появлялся у решеток редко.       До этого самого момента, когда почему-то соизволил сам принести Хараде еду ― пару рыхлых булок, миску рыбной похлебки и горсть сушеной, явно прошлогодней самоцветной вишни. Деревянный поднос со всем этим он просунул в низенький, и кошка бы не пролезла, люк в двери, у самого пола. И, может, именно это ― понимание, что опять, опять придется жрать вот так, с пола, в камере-то нет даже циновки, только деревянный настил с тряпьем поверх голого камня, ― и пробило очередную брешь в самообладании Харады.       ― Да сам жри, тварь! ― рявкнул он, замахнулся и швырнул одну из этих мерзких, трупного цвета булок в голову Кацуо, который уже уходил. ― Сам!..       Разумеется, выгнутые решетки отомстили: булка застряла между прутьев. Харада тупо уставился на нее, обернувшийся Кацуо ― тоже, крайне озадаченный, будто и не понял, что это. Потом он перевел взгляд на Хараду. Тот, сжав зубы, зашарил по полу рукой, прикидывая, чем запустить дальше. Миской из глины, такой старой, что, ударившись о решетки, даже не расколется, а рассыплется? Или хрупкой, размером с кулак ребенка посудиной с ягодами, похожими на дохлых жуков? Пиалой с водой? Нет. Точно не ею.       ― Я бы не советовал делать глупости, ― бросил Кацуо, и лицо его снова стало бесстрастным.       Заговорил. Ну наконец-то. В три прошлые встречи по разные стороны решетки проклятый кандзе вообще не раскрывал рта, а в ответ на брань усмехался и демонстративно заговаривал с кем-то из шавок, неизменно болтавшихся поблизости.       Харада заставил себя не вздрагивать и вообще не реагировать, никак. Просто смотрел снизу вверх ― омерзительно, как же хотелось вскочить и кинуться, ― и ждал.       ― Лучше поешь, ― мирно продолжил Кацуо. ― Тебе предстоит долгая дорога, господин зверюга, и скоро. В пути мы поморим вас голодом, сам понимаешь. Так что будь благодарен, мне немало стоило обеспечить вам такую щедрую последнюю трапезу.       Последнюю. Харада снова сумел притвориться камнем, а затем молча взял вторую булку и, не отводя глаз, впился в нее зубами. Вопреки тошноте. Вопреки злобным, отчаянным мыслям.       Ясное дело, он не имел в виду совсем последний завтрак, или что это такое. Последний перед тем, что этот ублюдок и ему подобные называют иноземным словом «этапирование». Прямиком в Красный Город. К тому, кто с нетерпением ждет бунтовщиков, чтобы познакомиться. И, конечно, как ни хорош Желтая Тварь в бою, зачем предоставлять ему полных сил, готовых сопротивляться пыткам врагов? Лучше привезти стайку жмущихся друг к другу, ослабших неудачников. Нет, за три-четыре дня дороги ни Мэзеки, ни Окида, ни даже Ру, скорее всего, не превратятся совсем в безумцев, готовых убить за горсть риса, а вот если Кацуо решит не давать в пути еще и воды…       ― Вот так, ― одобрил Кацуо, наблюдая за Харадой.       ― Я представляю, что это твое горло, ― с усилием проглотив сыроватую мякоть, ответил он.       ― Я польщен. Тогда тем более советую вонзать зубы глубже… и ни в коем случае не подавиться.       Вторая рука все же метнулась к остаткам еды, но рассудок победил. Пальцы лишь сжались на ягодах, но давить там было нечего, ни капли сока. Харада молча поднес ладонь к губам и бросил сморщенные вишни в рот, все под тем же брезгливым, изучающим взглядом.       ― Надеюсь, ты счастлив, что у тебя все получилось, ― само сорвалось с губ. ― Должен сказать, недурно спланировано. Жаль только, с лишними жертвами и затратами. Этот корабль… добряк Рибасу… Почему ты раньше-то отгонял от нас дружков?       ― Не желал делить славу с теми, кто загреб жар моими руками, и теперь их чуть меньше, ― просто отозвался Кацуо, махнул ему и отвернулся, собираясь уходить. Скрывая дрогнувшее при упоминании погибшего чан-тайи лицо. ― Ладно, наслаждайся и отдыхай. И молись, чтобы конвоировал тебя до повозки не я.       ― А то что?! ― рявкнул Харада, сорвавшись окончательно. ― Прибьешь по дороге?       ― Кто знает. Я сегодня не в духе, а Его Сияющему и Цветущему Величеству ты вряд ли нужен.       ― Я… ― от возмущения Харада охрип. Больше всего, наверное, его задело то, что похожую мысль уже озвучил Мэзеки.       ― Даже не пробуй меня переубедить.       И Кацуо пошел прочь. Харада, чувствуя внезапное бессилие, даже большее, чем ярость, просто смотрел на его спину и покачивающийся высокий хвост.       Харада и сам не понимал, почему ему так погано. Казалось бы, чему удивляться, что этот мибу, да будут все его потомки прокляты, предал их? Нет, это не предательство, просто Харада, как обычно, оказался прав. Пастушья собака провела овец до ловушки ― середины Реки, откуда никуда не деться. Разумеется, они попались: сначала послушно сели на выбранный им корабль, потом влезли в бойню. Угодили в воду ледяным вечером в конце осени! Даже если бы никто не потерял сознание в чудовищной жиже, куда бы они бежали дальше? В мокрой одежде, из вещей сохранив только оружие, и то не все? Окида вон потеряла один сай ― об этом со смехом говорил кому-то Кацуо… Окида. Ее, Мэзеки и Ру заперли на другом этаже горной захолустной тюрьмы, выше. Харада мог лишь гадать, как она, не заболела ли, например. А мальчишка? Он тощий и постоянно мерзнет, неспроста же разгуливает в обмотках…       Но скверно было не только от этого.       ― Объясни, ― выплюнул Харада Кацуо в спину, пока тот не скрылся за поворотом. ― Объясни мне, недоумку… зачем ты тогда за мной нырял?       Это он четко помнил: как Река утянула его на дно, как он провалился в чудовищность ― иначе не назвать. Харада услышал Песню, оглушительную и злую, ― и не смог противиться. Он снова был в кровавом тумане Братской Бойни, в последнем ее дне, когда господина разбили, когда из-под ног ушла земля, а тело стало ее пленником. Вкус ее Харада почувствовал на губах; руки и ноги скрутило, как если бы он ― кукла ― угодил в руки огромного ребенка, умеющего веселиться, лишь отрывая игрушкам конечности. А затем ему запели люди. Тайи, чье тело раздавили в такой же хватке и превратили в месиво. Окида, оплакивающая его и прочих. Семья, выгоняющая из дома. Сам Желтая Тварь, голоса которого Харада никогда не слышал. Желтая Тварь смеялся ― дивился, что по его голову идет такой сброд. И Харада рычал, бился меж голосов, пока кто-то ― Кацуо ― не оказался рядом, не схватил крепко за руку и не заполнил собой эту орущую пустоту. Не просто собой. В те мгновения перед Харадой проступили еще лица: ухоженная женщина с высоким пучком, спокойный лысеющий мужчина в очках, приятный парень с длинными мягкими прядями. Потом еще другие, какие-то мужчины и подростки, уродливо разрисованные черным и алым, скалящиеся. Вспыхнуло пожаром стройное здание в уютном зеленом саду. Проступил рисунок-метка на чьей-то коже ― зыбкий, что же там было... Харада не разглядел. Запомнил он лишь крепкую хватку, чужое тепло и первый укус холодного воздуха ― короткий, не сумевший вырвать из беспамятства.       Второй раз он очнулся уже здесь. На подстилке, возле отхожей ямы, прикрытой доской, в тесном пространстве по ту сторону решеток… а Кацуо, стоя за углом, посмеивался с товарищами: рассказывал, как все провернул. И что ему, конечно, жаль команду, но увы, так вышло; и что погибших кандзе из соседнего отряда тоже жаль, но они либо неверно все поняли, либо поставили желание блеснуть перед императором выше его же приказа не лезть в чужую охоту; что он, Кацуо, конечно же разделит успех со всеми, кто набился сюда: и с местными ёрикан, и с остатками чужих мибу, и с теми канбаку, которые уже в курсе дела. И конечно, ему кто-то понадобится, чтобы довезти преступников до Красного города, не один же он станет их конвоировать. И повозка… ему нужна не просто повозка, но катомусё, настоящая. И веревки покрепче, потому что как минимум один из мятежников совершенно ненормальный, вечно на всех бросается…       ― Зачем ты меня вытащил? ― твердо повторил Харада, когда обернувшийся Кацуо промолчал. ― Зачем?       ― На твоем месте, ― отозвался кан, щурясь, ― я бы задался вопросом совсем другим… Почему ты вытащил меня?       А правда. Харада посмотрел на недоеденную булку, и пальцы начали сжиматься сами. Правда… Этот тип пошел ко дну, оглушенный взрывом. Просто взял ― и стал тонуть, а Харада просто взял ― и кинулся его вытаскивать, потому что… что?       ― И впрямь, ― только и сплюнул Харада. Кацуо ждал.       А вспоминалось уже не это. Вспоминалась деревня, лопата в его руках и пустой, усталый стук, с которым она пыталась разбить хоть один промерзший пласт земли. И тихо произнесенные Кацуо чужие имена.       Окина Саями, 70 лет. Был деревенским врачом. Укрывал раненых лоялистов, сопротивлявшихся канбаку, лечил их, помогал перебираться в безопасные места, прикрываясь поездками за медикаментами. За это и повешен.       Као Зун. Приезжая, 22 года. Стала ёрикан, потому что ненавидела Правый берег, землю, вишни, свою семью и особенно брата-баку, которому с детства нравилось с ней по-разному забавляться. И вот он ее нашел.       Кенсин Онадзу, 40 лет. Ее сэнсей. Один из бывших тайи господина Никисиру. Очередной, чья амнистия кончилась. Он был обречен на петлю за один неправильный взгляд, а тут отказался отбирать у жителей деревни припрятанное оружие. Правда, оно никому из них не помогло.       Кацуо не был другом никому из них. Но…       ― Ты же не такой плохой человек. ― Харада готов был проклясть себя за эти слова, но не произнести их не мог. Ему правда так показалось.       ― А ты вряд ли такой хороший, ― холодно парировал Кацуо. ― Как и вся ваша стайка. Не обольщайся.       ― Желтая Тварь, вполне возможно, убил твоего…       Харада осекся, чуть не рассмеявшись. Проклятье, да он пару дней назад сам швырял подобные доводы в Мэзеки! И разумеется, теперь он услышал ожидаемое:       ― Я не настолько любил Акио. ― Кацуо поморщился. ― И не собираюсь ради чести моей семьи ― семьи, которой давно нет ― повторять Братскую Бойню. Еще немного, и соседи начнут на нас облизываться, как сомы на утопленника. Стабильность, вот все, за что я борюсь.       ― И учителя не любил?.. ― Харада спросил, потому что вспомнил еще одно лицо из бешеного водоворота чужой Песни: немолодое, мягкое, обрамленное наполовину уже седыми прядями. Только горящие штормовым океаном глаза и хищный изгиб губ выдавали воина. Легендарный Сайто был, кажется, левобережным…       Кацуо отвечать не стал: отвернулся окончательно ― и пропал в темноте. Эхо его шагов ввинтилось в голову. Харада мрачно посмотрел на остатки еды, вернул огрызок булки на поднос и закрыл лицо руками, пытаясь энергичным потиранием лба и щек привести себя в чувство.       Когда прошло еще несколько промозглых минут, Харада все-таки собрался. Поборов тошноту, он доел и выпил все, что принесли, вытащил даже булку, застрявшую между прутьями, и отщипнул от нее кусок. Но тут замутило снова, в ушах зазвенели голоса всех, кто погиб в Братской Бойне. Блеснули усталые глаза Мэзеки. Ухмыльнулся Желтая Тварь и поднялся дым. Харада поймал себя на острой мысли: «Ненавижу его».       Не только Юшидзу Ямадзаки. Кацуо Акиро тоже. И эта ненависть имела смысл, вот только разбивалась о другую мысль, еще более нелепую.       «Как человек с такими принципами может быть предателем?»       А человек, который не любит собственную семью или не имеет семьи? На что способен он?       Харада не мог этого понять. Он любил Окиду, и мать с отцом, и братьев и сестер. Все они жили разным, верили и любили разное, боялись тоже разного. Харада никогда не жалел, что в тринадцать лет, ошалев от голода, скуки, монотонной работы: то тростник, то лодчонки, то сбор моллюсков ― они с Окидой вымолили попытку попасть под покровительство тайи, как раз искавшего новобранцев. Чтобы пройти в боевую школу, готовившую для него людей, нужно было выполнить простые задания: пробежать от деревни до назначенной точки, не упасть в поединке ― с тайи лично… и потом обработать, перевязать раны другим новичкам, в то время как те перевяжут их. О сути последнего задания они с Окидой позже гадали. А тайи сказал, что единство в отряде, как и в семье, начинается не только со слаженного боя, но и с заботы о товарище. Харада не мог представить, при каких обстоятельствах предал бы любую из семей, будь то родная или отряд. Казалось, само наличие семьи уберегает от соблазна предательства. Зато…       Зато он, возможно, предал бы чужаков ради одной из своих семей.       Но у Кацуо, как он сказал, семьи не было. Вряд ли он врал. Он держался, говорил, смотрел как одинокий человек, иначе не пошел бы один копать мерзлую землю и снимать висельников с дерева. Значит, обманывая и плетя интриги, он руководствовался только жаждой выслужиться. И, может, правда наивно надеялся, что с Желтой Тварью у Ийтакоса все пойдет на лад. Разумеется. Как только в живых останутся только самые…       Патриотичные.       «Я миротворец».       Сволочь.       Харада сам не заметил, как забылся тревожным сном, а разбудил его омерзительный шум: дребезг металла по металлу. Открыв глаза, он увидел незнакомого часового, таращащегося с той стороны решеток ― так злобно, будто медленным пробуждением Харада его глубоко оскорблял. Захотелось плюнуть в эту рожу; камера была тесной, и попасть не составило бы особого труда, но в этот раз осторожность победила. По мотку грубой веревки у парня на поясе Харада догадался: время «наслаждаться и отдыхать» кончилось. Сейчас его выпустят. Поволокут в катомусё. И стоит добраться туда хотя бы на своих ногах и в сознании, чтобы убедиться: остальные, насколько возможно, в порядке. А может, и перекинуться парой слов.       По отрывистой команде Харада поднялся. Подошел к двери, закатал мешковатые рукава, повернулся спиной и протянул в зазор между прутьями сведенные руки. Их связали так туго, что пришлось стискивать зубы: страшно представить, что там с кровью в жилах, бежит ли она теперь вообще. Пульсирующая боль мгновенно обожгла от запястий до плеч, на глазах аж выступили слезы, и Харада в мыслях трижды проклял своего мучителя. В спину ткнули рукоятью меча: все. Лязгнул замок, и когда Харада развернулся лицом, дверь была уже открыта.       Часовой, высокий и крепкий, снова отдал команду, и Харада вышел в коридор. В который раз подумал о том, как омерзительна серая тюремная одежда: будто кто-то зачем-то сшил вместе самую грубую рюкоги из кусачей ткани, а удобные пояса заменил на десяток крупных, намертво пришитых пуговиц. Эту западную заразу, пуговицы, в Ийтакос притащили пару поколений назад, и одежду с ними, закономерно, носили либо модники, подчеркивавшие прогрессивность, ― плащ Кацуо тоже был с пуговицами! ― либо заключенные, которых не спрашивали. Зато роба была теплой. Харада почувствовал это, едва оказавшись на лестнице и в лицо ударил мощный сквозняк.       Конвоир вел Хараду грубо, держа сзади за шею. Ростом они были равны, но лапа ощущалась громадной, да еще сдавливала волосы. Харада не дергался. Только наверху он закрутил головой, всматриваясь в узников в дальних камерах. Ни сестры, ни Мэзеки, ни Ру ― одни незнакомые грязные рожи, на паре из которых уже расцвели полубеззубые, злорадные ухмылки: эти заключенные явно знали, куда Хараду волокут. Новый болезненный тычок рукоятью меча в спину не заставил себя ждать.       ― Пшел, ― процедил конвоир и сдавил шею сильнее, понукая Хараду скорее сворачивать к открытой двери, из-за которой тянуло морозом.       Эта дверь, как и само здание, была западной ― громоздкой, крепящейся на петлях. Харада и прежде слышал, что почти все правобережные тюрьмы и участки вот так перестроил Желтая Тварь. Крепкие створки, тройные фундаменты, металлические решетки вместо деревянных ― все его нововведения. Он будто готовился к тому, что рано или поздно узников прибавится. То же самое он планировал в ближайшее время сделать с Левым Берегом и уже делал с Центром. Харада с ненавистью посмотрел на дальнюю ― пустую ― камеру; за ней был поворот. И, точно призванный его взглядом, из-за угла появился Кацуо.       ― Так.       Он сказал это тихо, но Харада услышал отчетливо. Конвоир, видимо, тоже: и предположить было сложно, что у кого-то может так быстро вспотеть ладонь. Харада скривился и повел плечами, получил новый тычок, такой, что хрустнул позвоночник. Пальцы на волосах стиснулись, потянули так, что пришлось задрать голову.       ― Смирно, ты!       Ёрикан выслуживался. Очевидно. Его страх ощущался кисло и липко, хотелось сплюнуть. Но Харада понимал: себе дороже. Судя по лицу приближающегося Кацуо, он был очень зол, еще злее, чем недавно. Ноздри трепетали, будто он тоже уловил что-то крайне неприятное; глаза смотрели в непонятную точку: не на Хараду, не на громилу за его спиной.       ― Почему ты один? ― шикнул Кацуо, приблизившись и на этот раз четко посмотрев но ёрикан. ― Я же тебя предупреждал.       Харада не сводил с него глаз. Теперь он видел нервозность, такую, от которой губы сами расплывались в злорадной улыбке. «Предупреждал». Ах да, ну конечно.       ― Боишься меня, ― прошептал он, послушно поднимая голову еще выше, хотя шея изнывала от потной хватки. Кацуо наконец глянул прямо ему в лицо. ― Правильно. Знаешь… на твоем месте я бы не отправлялся в дальнюю дорогу в моей компании. ― Руками он все же дернул и на этот раз почти не почувствовал тычка мечом, так разозлился. Смех заключенных в камерах его взбодрил. ― Веревки меня не удержат, да и не сможете же вы тащить меня так постоянно?       ― Тебя можно бить по голове каждый раз, как будешь просыпаться. ― Кацуо, посмеиваясь, подался чуть ближе. ― Отличная идея, да? Или пускать тебе понемногу кровь.       Сейчас, из-за того, что ноги Харады предательски подгибались, кан возвышался над ним. От него тянуло дымом и уличным холодом, руки он прятал в карманах все того же ― неужели выудил из Реки?! ― плаща, и, казалось, разговор с каждой секундой возвращает ему радость жизни. В голове не укладывалось, как вообще можно получать такое удовольствие, унижая других. Хуже только подозрения: не был ли он столь же любезен с Окидой? А что если еще любезнее? Лапал, например? Харада сглотнул. С языка просились вопросы, смешанные с угрозами, но и то, и то вызовет лишь смех и яд, он знал. Поэтому пожал плечами и осклабился.       ― Попробуй. Эти шавки, ― он дернул подбородком, пытаясь указать на ёрикан, ― запомнят тебя трусом. И будут…       ― Ну-ка, ― оборвал Кацуо, поморщившись и обратившись к ёрикан таким тоном, будто разговаривал с не очень умным псом. ― Ты хоть обыскал его, прежде чем выволакивать?       ― Я… ― растерялся тот, и Харада опять злорадно рассмеялся. ― ЗАТКНИСЬ!       ― Зачем ты на него орешь? ― ленивый тон, которым Кацуо спросил это, помешал новому тычку мечом. ― Уж в чем в чем, а в твоей безответственности он невиновен. Но, ― и снова она, глухая ярость, ― я подчеркнул. Это опасный мятежник. С которым нельзя вот так, а иначе может быть вот так!       Харада не отследил его броска ― лишь осознал, что ёрикан уже врезается в решетку ближайшей камеры, бьется об нее головой, оседает на колени. Лицо, осоловелое и испуганное одновременно, исказила гримаса, но он даже не встал: похоже, Кацуо запретил, то ли жестом, то ли взглядом. Заключенные загоготали громче. Харада успел лишь поймать растерянный взгляд полицейского, увидеть кровь на его губах ― а в следующий миг сам оказался унизительно вжат лицом в ближнюю стену. Лопатками он чувствовал грудь Кацуо, возле правого уха ― его ровное прокуренное дыхание. И руки. Проклятые руки, шарящие по плечам и груди.       ― Что… ― зашипел он и вот теперь задергался, задергался что есть сил: недавние мысли о сестре ожили и быстро расцветились новыми мерзкими красками. ― Отпусти, извращ..!       ― Замри, ― шикнул Кацуо, и ладони скользнули ниже. ― Ведь руки за ненадобностью вообще можно отрубить, и тогда что бы и где бы ты ни припрятал, это тебе не поможет.       ― У МЕНЯ НИЧЕГО НЕТ! ― Харада едва осознал, что сорвался на крик, что в этом крике предательски звенит страх. В дальних камерах уже не смеялись, это пугало только больше. Там похабно шептались. ― ВЫ ДАВНО ОБЕЗОРУЖИЛИ МЕНЯ! Я…       ― С тобой не угадаешь. ― Кацуо рассмеялся и понизил голос, но вряд ли сидящий на полу кан мог не услышать. ― Кстати, мне это даже нравится. Возможно, мы еще как-нибудь позабавимся, если в пути мне станет скучно.       Спиной Харада упирался в него ― и не мог сделать ничего. В голове мутилось. Он задыхался, не находя даже брани, и лишь ощущал, как мышцы ― все мышцы ― сжимаются, хотя чужие ладони лишь лениво ощупывали робу, не лезли под нее. Харада покорно стоял и твердил себе одно. Тут чужой. И в дальних камерах. И наверняка есть другие ёрикан. Кацуо ничего не сделает. Вот-вот это кончится. Но как же хочется отмыться, как хочется забыть это… это…       ― Ты меня разочаровал, ― отчетливо проговорил Кацуо. Пальцы скользнули на стянутые веревками предплечья Харады и двинулись по ним вниз. ― Совсем без неожиданностей. Увы. ― Он еще повысил голос, сообщая ёрикан: ― Мы почти закончили, вставай и впредь будь бдительнее. ― Снова он склонился к Хараде. И вдруг тот почувствовал, как в пальцы скользнул какой-то острый предмет. Трехзубый предмет. Удобно зацепился за веревки и тут же скрылся под мешковатым рукавом. ― Да. Действительно… Все.       ― Господин Акиро? ― залепетал ёрикан. ― Я вас понял, простите, да-да, я иду, сейчас.       Взмокший, оглушенный Харада услышал его шаги и еще отдаленный топот. Разочарованные заключенные бранили то ли участников несостоявшегося зрелища, то ли друг друга. Кацуо по-прежнему вдавливал Хараду в стену, слабее, но все же. И прежде чем тот решился бы шевельнуться, ухо снова обжег шепот, в этот раз даже тише, чем шум ветра на улице.       ― А теперь прекрати трястись и ударь меня. Это будет вполне справедливо.       Кацуо начал выпрямляться, отстраняться. Сай ― а Харада не сомневался, что под рукавом у него сай Окиды ― возможно, удалось бы достать, худо-бедно перехватить под нужным углом и вогнать Кацуо в живот. Но Харада уже решил иначе. И собрал силы.       Толкнувшись от стены онемевшим плечом, зарычав, он стремительно развернулся и врезал Кацуо ногой в корпус. Тот сильно шатнулся, сделал несколько нетвердых шагов назад и упал. Конвоир завопил, кидаясь к ним; заключенные опять загоготали, подначивая непонятно кого:       ― Так его!       ― Давай, ну!       Этаж заполнился шумом и криками, которые для Харады слились в гам; на скулу обрушился кулак конвоира, и единственное, на чем он сосредоточился, ― не потерять сай. Доказательство, что все не кончено. Харада усмехнулся и сумел устоять на ногах, когда от второго удара рот наполнился кровью. Сплюнул, обдав красными брызгами злое испуганное лицо ёрикан:       ― Ладно, сдаюсь! ― Он покорно попятился к стене, встал как можно непринужденнее. ― Сдаюсь… только не трогайте меня. Так ― больше не трогайте. У меня тоже есть честь.       Кацуо лежал на полу. Правда потерял сознание? Нет. Кажется, усмехался самым углом рта.       Несколько ёрикан уже бежали из-за угла.