Всего лишь я

Lost in the fog,

I fear that there's still further to fall.

It's dangerous 'cause I want it all,

And I don't really care what it costs

Chris Grey — Let the world burn

∼∼∼

Питер сидит за столиком у окна и смотрит на улицу так долго, что поток машин начинает превращаться в неразличимое марево. Невысокая смуглая девушка громко разговаривает по телефону на испанском и энергично размахивает руками. Паркер улавливает: «Voy a encontrar a tu estúpida puta y le arrancaré los brazos» — и решает, что её парень, по всей видимости, тот ещё придурок. Через дорогу пожилая леди торгуется за букет хризантем в цветочном, выбивая скидку в пару центов. Чуть дальше маленький мальчик на велосипеде дразнит собак у ограды парка, катаясь кругами. Город живёт своей привычной жизнью, но Питер чувствует себя так, будто окончательно из неё выпал. — Где у тебя кнопка перезагрузки? — Гвен щёлкает пальцами прямо перед его носом. Она сегодня выглядит особенно мило, и Питер с запозданием понимает, что так и не сказал ей об этом вслух. Он медленно моргает и, наконец, фокусирует взгляд. — Перезагрузки? — Ты, кажется, завис. — Прости. Я почти не спал ночью. Готовил доклад. Робертс всё ещё злится на меня, — Питер тянется к чашке. Кофе оседает горечью на языке, но хотя бы немного прочищает голову. Тело протестует при каждом движении, а рёбра ноют тупой болью. Вчерашний патруль закончился не совсем удачно. Обычно такие вещи заживают быстрее, но сейчас четвёртые сутки без сна, и организм Питера, кажется, решил, что это уже личное оскорбление. Он осторожно меняет положение на стуле: боль проходит по боку короткой волной. — Знаешь, когда люди не высыпаются, то, при первой возможности, они ложатся спать, — Гвен делает глоток малинового рафа из своей чашки. Питер слабо улыбается. — Слышал такую теорию, но прямо сейчас мы пьём кофе. — Он тебе не особо помогает, — она поджимает губы, внимательно рассматривая его лицо, и немного поразмыслив, добавляет: — Я не обижусь, если мы сходим куда-нибудь в другой раз. Паркер выгибает бровь, и даже это малейшее движение требует от него неприлично много усилий. Последние дни Питер делает всё возможное, чтобы ни о чём не думать, но окружающий мир всё равно находит способ влезть — хотя бы через сообщения от Фьюри. ЩИТ разбирает браслет на нано-модули и пытается разработать устройство, способное отключать контроль. Ник назвал их текущий прогресс «топтанием на месте», но Питер не согласен. Если им удастся стабилизировать частоту, создать рабочий глушитель будет уже вопросом времени, а значит, противостоять Фиску станет проще. Пару дней назад Сорвиголова нашёл Паркера после одного из патрулей. Он тогда выглядел, мягко говоря, не лучшим образом: весь в крови, с разбитой губой и парой сломанных пальцев, но Мэтт тактично проигнорировал его внешний вид. Он сообщил, что Поинтдекстер, скорее всего, уехал из Нью-Йорка, выразил озабоченность абсолютным бездействием Фиска и, под конец, всё же попросил Питера беречь себя, а в ответ на дежурное «Я в порядке», довольно резко сказал «Нет, ты не в порядке». — И он снова отключился, — констатирует Гвен. Паркер трёт глаза кончиками пальцев. — Прости. — Ты повторяешь это уже третий раз. Питер устало выдыхает и подворачивает рукава гриффиндорской толстовки, которые внезапно начинают мешать. Ткань собирается у локтей, но легче от этого не становится. Она ему велика. Впрочем, из всей одежды в квартире только эта кофта оказалась относительно чистой. Он ловит взгляд Гвен и виновато улыбается. Пожалуй, это единственное, что Паркер может ей предложить. И если уж на то пошло, звать её на кофе в таком состоянии было опрометчиво, но оставаться в квартире не хотелось. Питер старается там не задерживаться: он либо вымаливает прощение у Робертса, проверяя тесты первокурсников, либо зависает в библиотеке, либо болтает с Вероникой. Но сегодня воскресенье, так что в университете, увы, не спрячешься. — Скажи честно, когда ты в последний раз нормально спал? — настойчиво спрашивает Гвен, и Паркер неопределённо пожимает плечами. Кажется, он действительно выглядит паршиво. Она тихо вздыхает, забирает у него стакан с кофе и, сделав глоток, морщится. — Уже холодный. Но в нём кофеин, поэтому... — она ставит стакан обратно и слегка подталкивает пальцами, — допивай, — Питер хочет возразить, но непоколебимый взгляд не оставляет ему шансов. Он берёт стакан и послушно делает пару глотков: приторный сироп, осевший на дне, отвратителен на вкус. — А теперь пошли, — Гвен внезапно поднимается на ноги, но Питер смотрит на неё с сомнением. — Слушай, тебе не обязательно рассказывать, что происходит, но если ты сейчас скажешь, что «всё в порядке», я тебе врежу. — Всё… более-менее, — отзывается он, а уголок губ Гвен приподнимается в улыбке. Паркер медлит ещё мгновение, но всё-таки поднимается. Рёбра неприятно тянет, и он старается этого не показывать, но Гвен, кажется, всё равно замечает. — Так куда мы идём? — спрашивает Питер, чтобы отвлечь внимание от своего состояния. — Ко мне. — К тебе? — переспрашивает он с задержкой. — Ну да. Тебе явно нужно выспаться, — Паркер догоняет её, подстраиваясь под темп, и даже успевает увернуться, когда машина проезжает мимо, разбрызгивая воду по обочинам. В груди появляется неуместное напряжение. Это же… Гвен. Девушка, с которой он переписывался часами, спорил о формулах и обсуждал разную ерунду. Но мысль о том, что он пойдёт к ней домой, вызывает тревогу. Не потому что Питер не доверяет Гвен. Наоборот. Кажется, именно поэтому. — Эй, — она снова щёлкает пальцами перед его лицом. — До моего дома примерно семь минут. Насколько высок риск того, что ты прямо сейчас упадёшь лицом на асфальт? Паркер не приходил к кому-то в гости уже… сколько? Три года? Примерно с тех пор, как его жизнь развалилась окончательно. Раньше всё было проще. Он мог заскочить к Эм-Джей или Нэду после занятий, завалиться на диван, задержаться до утра. Теперь это кажется сном. Питер не может объяснить Гвен, почему мысль о том, чтобы просто зайти к ней в гости, вдруг заставляет его нервничать сильнее, чем любой ночной патруль. Для него это… слишком близко. Паркер внимательно смотрит на неё. Гвен выглядит уверенно, как будто приглашать людей к себе домой — самая обычная вещь на свете. Для неё, наверное, так и есть. Но для Питера — нет. Она ведь не знает про драки, про переломы, которые заживают быстрее, чем должны. Не знает про красно-синий костюм, сообщения от Фьюри и угрозу в лице Фиска. Не знает, что Питер иногда возвращается домой настолько вымотанным, что просто падает на пол возле кровати. Но... всё равно смотрит на него так, будто видит достаточно. — Ты опять завис? — Нет. — Пошли уже. — Это странно, — неуверенно начинает Питер. — Я же не могу, ну... прийти к тебе домой и просто завалиться спать? — он делает ещё шаг и только потом замечает, что Гвен больше не идёт рядом. Теперь она стоит посреди тротуара и смотрит на него так, словно прикидывает, сбежит он сейчас или нет. Паркер понимает, как это выглядит. Парень, который прыгает по небоскребам и сражается с вооружёнными бандитами, потерялся из-за того, что его позвали в гости. — Ты никогда не приходил к своим друзьям? — в голосе Гвен слышится искреннее удивление. Она действительно считает его своим другом? Питер на секунду зависает. Это странное чувство — приятное и одновременно колючее, как будто ему предлагают что-то хорошее, а он не уверен, что имеет на это право. В таком случае, чем это отличается от дружбы с Нэдом? Он ведь тоже говорил с Питером так — без условностей, без осторожности: звал в гости, просил остаться, чтобы до утра собирать лего, предлагал поспать, когда тот валился с ног. Питеру вдруг становится стыдно. Гвен не предлагает ему ничего невозможного. Она просто… относится к нему как к своему другу. — Я вряд ли вообще смогу уснуть, — слова срываются с губ быстрее, чем Питер успевает их обдумать, и эта откровенность кажется лишней. Он не может рассказать Гвен, что обычно ему нужно вымотаться до предела, в идеале — сломать парочку костей, чтобы получить хотя бы маленький шанс на сон. — Я могу почитать тебе свой доклад по нейробиологии, — предлагает она. — Целых тридцать страниц. Эрман сказал, что получилось «максимально исчерпывающе».

∼∼∼

Солнечная погода для Нью-Йорка — редкое явление, но сегодня она раздражает. Уэйд сидит на парапете верхнего уровня парковки и щурится от ярких лучей. Прошло четыре дня с тех пор, как территорию оградили лентой, но сейчас она скорее просто болтается на ветру, чем закрывает вход. Табличку с предупреждением сняли ещё вчера, и некоторым владельцам даже позволили перегнать отсюда их тачки. Дэдпул бегло изучает пространство взглядом. Если не напрягаться, то всё выглядит вполне обычно, но если начать присматриваться, то можно легко заметить следы крови, которые здешней администрации так и не удалось отчистить. На колонах пара трещин, с потолочных балок обвалилась штукатурка, а машина — та, которую он изувечил катаной, так и стоит в самом углу. [Может пора завязывать этот ублюдский тур по памятным местам?] — Отвали, — Уэйд неторопливо перекатывает патроны в ладони. Металл тихо звякает о металл, и это помогает думать. Вчера Допиндер привез большую сумку, набитую игрушками от Уизла — все они, разумеется, были выданы авансом, но разнообразием этот сюрприз-бокс не блещет. {Можно сгонять за старой. Там и гранаты есть} [Не неси хуйню. Если заберём сумку, Паук допрёт, что мы остались в городе. Да и с чего ты взял, что он не выбросил наше барахло? Или копам не отдал?] — Или Фьюри, — подхватывает Уэйд. Патрон выскальзывает, но он ловит его на лету и возвращает к остальным. Сейчас ему совсем не выгодно, чтобы кто-то знал, что он остался в Нью-Йорке. Конечно, Дэдпул сделал всё необходимое, чтобы держаться от Паучка как можно дальше. Сказал ровно то, что нужно было сказать, чтобы тот, наконец, перестал лезть куда не надо. Хочется верить, что этого будет достаточно, но никогда не знаешь наверняка. Он на секунду прикрывает глаза и отчётливо видит мокрые ресницы, сжатую челюсть и взгляд — не злой, а упрямый. [Так какого хуя мы до сих пор здесь торчим?] Это хороший вопрос, на который Уэйд предпочитает не отвечать. Он пришёл на сраный склад в тот же день. Дэдпул надеялся на отпор, но помещение встретило его тишиной и стойками серверов с вынутыми блоками. Он прошёл к стеклянной комнате, но не обнаружил ни аппаратуры, ни новомодных креплений. Тинкерер не просто свалил — он подчистил следы. И, скорее всего, старикашка очень быстро понял, что пахнет жареным. Наверняка, когда Уэйд исчез с радара, а ЩИТ засветились на парковке, Тинкерер смекнул, что ситуация вышла из-под контроля. Они не бежали в панике — нет. Это была тактическая эвакуация. Получается, недо-учёному с его командой было куда перебраться. Дэдпул мог начать искать, ведь Тинкерер — не призрак, а значит, кто-нибудь да знает, куда он перенёс базу, а четырёх блядских дней было более, чем достаточно, чтобы свернуть пару шей и оставить на полу аккуратную коллекцию из органов. [И тогда Фьюри взбесится] {О, нет. Только не строгий дядя-шпион!} [Он начнёт путаться под ногами] Фьюри не любит, когда ему мешают играть в крутого парня, а ещё он умеет превращать любую операцию в бюрократический цирк с участием половины разведслужб, и тогда охота закончится раньше, чем успеет начаться. К тому же, есть ещё одна проблема. Если Уэйд найдет Тинкерера и устроит там свою вечеринку, Питер об этом узнает, и тогда всё станет очень простым: чёрным и белым. [У них Логан, а ты нихуя не делаешь. Почему тебе всё ещё важно мнение этой букашки?] По-хорошему, надо бы добраться до квартиры — Уэйд купил её давно, как раз для таких случаев — и разработать план. Он подбрасывает патрон, но поймать не успевает: фигура у входа на уровень перетягивает внимание на себя. — Скажи честно, ты запал на меня? — тянет Дэдпул. — Я, конечно, польщён, но обычно люди хотя бы приглашают на ужин, прежде чем начать сталкерить. — А ты всегда возвращаешься в то место, где провалил задание? Уэйд громко фыркает. [Нахрена Блестяшка вообще притащился сюда?] В прошлую их встречу он методично пытался доказать Уэйду, что тот — послушная шавка. Тогда Дэдпул отнёсся к этому скептически. Он всегда считал, что отлично понимает, как работают люди вроде Фиска. Ведь если в основе сотрудничества лежит взаимная выгода, всё выглядит достаточно прозрачно. Главное: не упустить момент, когда тебя попытаются прогнуть, и Уэйд был уверен, что точно его заметит. Одного он, конечно, не учёл. Понять, когда обычный контракт превратился в желание накинуть поводок, оказалось несложно, а вот не дать этому случиться... Значит, Поинтдекстер был прав. Более того, Блестяшка ведь прекрасно знал, о чём говорил. Если верить досье, амбал использовал его, превратил в удобное оружие, а когда оружие оказалось направлено не туда — сломал позвоночник и выбросил на помойку. Забавно выходит. Дэдпул считал себя умнее, а в итоге повёлся так же, как и Бенджамин. — Говорю же, вопреки расхожему мнению среди поклонниц дарк-романов, сталкеринг — это не сексуально, — бросает он. — Паук и Сорвиголова пытались выйти на меня, — Поинтдекстер подходит ближе. — Они устроили слежку в то время, когда я следил за тобой. Раз браслета нет, значит, ты больше не под контролем, но по какой-то причине те, кто сделал это с тобой, всё ещё живы? — Предсказуемость — это скучно, — отзывается Уэйд, но Блестяшка никак не реагирует. Он стоит неподвижно и, судя по всему, уже просчитывает пути отхода на тот случай, если разговор пойдёт не по плану. {Типа, решает, какой предмет бросить первым?} — Сорвиголова верит в закон, Фьюри со своими агентами верят в технологии, а Паук верит в людей, но ничто из этого не способно остановить Фиска. А ты — способен. — Ты точно флиртуешь, — Уэйд криво ухмыляется. — Ни одному из них совесть не позволит всадить пулю в лоб этому куску дерьма, — спокойно добавляет Поинтдекстер. [И он прав] Фиск действительно неприкасаем для этих людей. Никто не нажмёт на курок. {А мы могли бы закончить это за пять минут!} В голове совершенно не к месту всплывает крыша в Бостоне, холодный ветер и уставший голос: «Есть в тебе хоть что-то человеческое?» Уэйд закатывает глаза. Он до сих пор не знает ответа. Патрон вновь описывает короткую дугу в воздухе. Дэдпул ловит его и поднимает взгляд на Блестяшку. — А ты способен? — Да, но я уже пытался остановить Фиска в одиночку, и ничего не вышло. А когда ты бессмертен и беспринципен — считай, ты уже победил, — поясняет он. — Поэтому я и предлагаю временное сотрудничество. — Временное, значит? — уточняет Уэйд. — Какая мне от тебя польза? — Бруклин, старый транспортный узел, заброшенное депо, — отвечает Поинтдекстер. — Сам Тинкерер там не появлялся, но один из его людей — тот, что с протезом вместо руки, был там несколько раз. Патрон со звоном падает на бетон. Уэйд даже не смотрит на него. — Продолжай, Шерлок без эмоций, — выдыхает он. — Камеры наблюдения отключены уже четыре дня. Не похоже на совпадение. [Получается, склад был не базой, а временной точкой?] {Ловушка} [Возможно] {Пристрелим и проверим?} [Потеряем время] Вот именно. Время — ключевое слово, а его и без того проёбано слишком много. Если этот психопат действительно отслеживал перемещения компашки Тинкерера, то это сокращает поиски в разы. Нет. Уэйд не планирует внезапно начать доверять Бенджамину, но к раздражению и подозрениям добавляется практичность, а игнорировать её — тупо. — Допустим, ты не врёшь. Допустим, ты даже полезен. Но с какого хуя? — Как я и сказал, мне нужен Фиск, а ты единственный, кто может до него добраться. Дэдпул пристально смотрит на Блестяшку. Он выглядит как человек, который принял решение: не торгуется и не уговаривает, и это даже немного подкупает. {Одержимый} [Поехавший] Разница… не такая уж большая. Фиск сломал ему позвоночник, превратил в инструмент и выкинул за ненадобностью. Такие люди обычно не идут дальше, они застревают в одной точке и стремятся сделать выстрел, который не сделали когда-то. Личная месть — хуёвый мотиватор, но стабильный, а значит, Поинтдекстер не отступит. Вот только психопат с одержимостью — это проблема, а психопат с одержимостью и полезной информацией — это уже ресурс. Уэйд поджимает губы. Он не любит делить работу. Не из-за принципов или какой-то там гордости. Всё проще: чем больше людей — тем больше переменных, а переменные имеют неприятную привычку выходить из-под контроля. Он уже проходил через это. Сначала всё выглядит гладко, даже профессионально, а потом кто-то начинает торопиться, кто-то тормозить, кто-то лезет вперёд без команды, и вся конструкция медленно, но уверенно идёт по пизде. В какой-то момент ты и вовсе перестаёшь понимать, кто именно облажался или — что ещё хуже — начинаешь это понимать. С Блестяшкой всё проще. Он — предсказуемый. Но одержимость, как пуля — хороша при достижении цели, но, как и у пули, у неё есть один существенный минус — невозможность остановиться. Уэйд не знает, что ждёт его на новом перевалочном пункте, а рисковать не хочется. Он наклоняется, подбирает упавший патрон и подбрасывает в воздух. Поинтдекстер дело говорит, а отмахиваться от него только из вредности — роскошь, которую Дэдпул сейчас не может себе позволить. Вот только сотрудничество с психопатом далеко не единственная проблема. У Фьюри развиваются комплексы, когда кто-то начинает активничать за его спиной, и тем более, когда делает это успешно. Если он почует, что его обходят, то начнёт лезть в процесс с удвоенным энтузиазмом: с агентами, оцеплением, проверками, ебучим контролем на каждом шагу, и тогда эта история превратится в ту самую пресловутую операцию. В таком случае, идти против Фьюри — себе дороже. Уэйд, конечно, может обернуть это в свою пользу, но при этом ни в коем случае нельзя дать Нику заподозрить, что его вынесли за скобки. Но и подпускать слишком близко — тоже нельзя. Значит, может сработать старый-добрый фокус с иллюзией контроля: подкинуть информацию, внушить, что Фьюри в курсе ситуации, что он наблюдает за процессом и движется в нужном направлении. Пусть одноглазый сидит в своем блядском ЩИТе и считает, что держит руку на пульсе. Если сделать всё правильно, это может сработать. Остаётся только решить, что Уэйд будет делать, когда доберётся до места. Самый простой вариант — вырезать всех и вытрясти из Тинкерера информацию. Это быстро и эффективно. К тому же за четыре дня Дэдпул уже не раз прокручивал в голове этот сценарий: выстрелы, крики, кровища и выпотрошенная тушка коротышки. [У меня встал] {И у меня} Но чисто технически — план проигрышный, ведь чем меньше грязи Уэйд оставит, тем меньше шансов, что Фьюри влезет раньше времени. Если не устраивать показательную бойню, можно будет спокойно осмотреться и решить, что делать дальше. Аккуратная работа всегда кажется выгоднее хаоса, особенно если вокруг хватает идиотов в костюмах, которые только и ждут повода пискнуть «я же говорил». Уэйд прикусывает внутреннюю сторону щеки. Всё это звучит слишком складно, и именно поэтому начинает отдавать фальшью. Нет, это, разумеется, касается Фьюри, Тинкерера и Логана, да и бойня действительно усложнит всё к хуям, но... Он медленно переводит взгляд вниз — туда, где после всех попыток отдраить бетон до блеска, всё ещё видны тёмные пятна крови. Идея о том, чтобы прийти к Тинкереру и просто устроить мясорубку, не кажется такой безупречной. Не потому что Уэйд внезапно стал хорошим, и не потому что где-то внутри проснулась совесть — на эту хуйню у него иммунитет с рождения. — Ты даёшь мне координаты, а я не стреляю тебе в голову. Пока что, — говорит он, поднимая взгляд на Поинтдекстера. — А ещё я пойду проверять наводку один. Устраивает такое сотрудничество? — Думаю, ты и без меня отлично справишься, — Бенджамин широко улыбается, и это первая, мать его, эмоция за всё долбанное время, — а кто при этом сдохнет — мне насрать.

∼∼∼

Питер на секунду замирает в прихожей, будто не совсем понимает, что нужно делать дальше. Вопреки его ожиданиям, Гвен не снимает комнату или квартиру. Она живёт в большом двухэтажном доме. Паркер всё-таки делает несколько шагов вперёд и оказывается в длинном коридоре. Все стены здесь увешаны фотографиями: семейные, школьные, из различных поездок. На одном из снимков совсем маленькая Гвен сидит на плечах у высокого мужчины в полицейской форме. Она смеётся, а мужчина придерживает её за ноги и с улыбкой смотрит в камеру. Питер задерживает взгляд на форме. В памяти всплывает парк развлечений: крики людей, паника, запах гари, скрип металла и чудовищная боль от усилий, которые приходилось прикладывать, чтобы удерживать проклятое колесо обозрения. И тот полицейский, что отогнал журналистов от Человека-паука. Позже Питер даже вспомнил его фамилию, но решил, что это совпадение — он хотел, чтобы это было совпадением. Но, как оказалось, тот мужчина в парке — и правда отец Гвен. — Питер, — доносится из кухни, — я приготовлю тосты. Будешь? — Конечно, — отзывается он и проходит дальше. Кухня оказывается неожиданно просторной. Лампа над столом заливает комнату тёплым светом. На холодильнике множество магнитов и детских рисунков, а возле раковины стоит кружка с потёртой надписью NYPD. Гвен достаёт хлеб из пакета и раскладывает ломтики на столе. Целое мгновение Паркер не знает, куда себя деть, но потом всё же опускается на небольшой диванчик у стены. — Так ты живёшь с родителями? — Ага, но прежде, чем ты начнёшь паниковать, они на работе, — Гвен поднимает на него взгляд, и Питер невольно улыбается. — Я не паниковал. — Конечно нет, — она опускает ломтики хлеба в тостер и нажимает рычаг. — Твой отец… — начинает Питер. — Он полицейский, верно? Гвен согласно кивает. — Когда ты растёшь в доме, где половина разговоров за ужином — это очередное нераскрытое убийство — это дико утомляет. Ему вообще-то не положено рассказывать о таком, — она закатывает глаза. — Но у меня с детства есть перцовый баллончик, я знаю приёмы самообороны и... да. В моём телефоне лет с пяти на быстром наборе девять-один-один. В общем-то, у каждой семьи есть свои причуды, но не переживай, папа не из тех, кто пробивает информацию о моих друзьях. А что насчёт твоих родителей? Её вопрос — лишь вежливое продолжение разговора, но он застаёт Питера врасплох. — Они… — начинает он и тут же останавливается. Слова никак не хотят складываться, и это странно, ведь Паркер знает ответ. В голове всплывает слишком много всего сразу: старые альбомы с фотографиями в доме тёти Мэй, разговоры, которых Питер старался избегать, будучи подростком. Ему слишком часто приходилось говорить «мои родители умерли», потому что люди, с которыми он знакомился, интересовались этим. Все интересуются. — Питер? — Их нет, — выдавливает он: коротко, почти ровно. На кухне становится очень тихо. — Прости. Питер качает головой. Эта тема уже давно не вызывала никаких эмоций, но сейчас всё внутри напрягается. К счастью, Гвен решает обойтись без уточняющих вопросов о том, когда это произошло и взял ли кто-то опекунство над Паркером после гибели родителей. Питер тихо выдыхает, понимая, что всё это время держал плечи напряжёнными. — А твоя мама? Чем она занимается? — Раньше она работала в Оскорп. Мама всегда умела с лёгкостью разбираться в вещах, которые другим кажутся слишком сложными. Я думаю, именно от неё у меня тяга к науке, — Гвен слегка улыбается. — Сейчас она преподаёт для одарённых детей в частной школе. Эти рисунки, — она кивает в сторону холодильника, — от её подопечных. — Это... очень круто, — искренне говорит Питер. Тостер щёлкает. Гвен ловко вытаскивает горячие ломтики и намазывает на них масло. Хлеб под ножом приятно хрустит, а комната наполняется ароматом свежей выпечки, и Паркер чувствует, как сжимается его желудок. Он не уверен, когда в последний раз ел тосты, но кажется, это было слишком давно. Питер наблюдает за тем, как свет от лампы делает черты лица Гвен острее. Мысль вспыхивает в голове спонтанно и со стороны может показаться глупой, но он так давно... не был в доме. Не просто в месте, где можно переночевать, не в маленькой квартире с дешёвой арендной платой, где за тонкими стенами каждый вечер возмущается мистер Рейси. А в настоящем доме, где на стенах висят фотографии, на которых запечатлены счастливые моменты. На подлокотнике дивана лежит раскрытая книга с загнутым уголком, а на полках стоят цветы, и у одного из них немного поникли листья. На журнальном столике стоит кружка с недопитым кофе, а рядом — крошки, и этот лёгкий беспорядок доказывает, что в этом месте живут люди. Здесь далеко не всё лежит на своих местах, но у каждого предмета точно есть смысл, и Питер помнит, когда в последний раз видел что-то подобное. В квартире Мэй. Не такой большой, не такой светлой, и точно... не идеальной. Там не было десятков фотографий на стенах. Всего несколько рамок на полке в гостиной. На одной — он сам, ещё маленький, с глупой улыбкой и растрёпанными волосами. На другой — Мэй и дядя Бен. У раковины могла стоять забытая с утра кружка, а возле плиты — кастрюля с ризотто: его Мэй училась готовить по рецепту из интернета. Но Питер никогда не думал, что это беспорядок. Это было… естественно. Паркер моргает, возвращаясь в гостиную. В место, которое не имеет к нему никакого отношения. Он снова смотрит на книгу на подлокотнике дивана, но теперь уже по-другому. Это не просто дом. Это семья — настоящая, собранная из привычек, тепла и случайных мелочей. Вдруг становится неловко и почему-то больно. Питер не может до конца объяснить свои чувства: это не зависть, не обида, а что-то более глубокое и тихое. Словно он смотрит на вещь, которая когда-то была у него самого, а теперь — её нет. Гвен ставит тарелку с тостами на журнальный столик перед Питером. Он тут же берёт один, и горячий хлеб обжигает пальцы. Он ведь сам сюда пришёл: никто не тащил его силой и не загонял в угол. Паркер сам согласился, поднялся по ступенькам, переступил порог, сел на диван и взял этот дурацкий тост. Он сам позволил всему это случиться, и это именно то, что он не должен был делать. После того, как мир его забыл, всё стало жестче, но проще. Не было никаких «если» и «может быть». Для Питера Паркера он выбрал жизнь с минимальными рисками, дистанцией и без лишних привязанностей. Это до сих пор помогало ему существовать, не привлекая лишнего внимания. А вот Человек-паук — это единственное, что имеет реальное значение. Патрули и возможность оказаться полезным в нужный момент — то, ради чего существует Питер, и в этом чётком, выверенном плане не должно быть никаких привязанностей и людей, которые могут пострадать, потому что оказались слишком близко. Паркер был убеждён, что так будет лучше — для всех, и какое-то время всё работало, пока он не начал нарушать собственные правила. Питер сжимает пальцы чуть сильнее, пытаясь понять, в какой именно момент он свернул не туда. Он переводит взгляд на холодильник: на рисунки, магнитики, листок с рецептом от врача — все эти мелочи выдают рутину и постоянство, формируют нечто цельное и по-настоящему уютное. Паркер хорошо помнит чувство, когда ты являешься частью чего-то такого и ясно осознаёт, что сейчас это не так. Чего он вообще ожидал? Что станет легче? Что он сможет посидеть здесь, в окружении чужих вещей, и это что-то починит внутри? Питер опускает взгляд. Это глупо, он понимает. Тогда зачем было приходить сюда? Соглашаться на предложение Гвен? Почему он не остался в своей квартире? Ответ лежит на поверхности. Потому что там пусто и одиноко, а Паркер не хочет этого чувствовать. Именно поэтому он ищет утешение: в чужих людях, их жизнях, их доме. Будь то Вероника с её одержимостью «Сексом в большом городе» и странной заботой о парне, о котором она ничего не знает. Или Гвен. Неважно. В любом случае, Питер пытается хотя бы на время ухватить крошечный кусочек того, чем когда-то была наполнена его собственная жизнь. Только вот есть одна проблема: находясь здесь, он не чувствует облегчения — он чувствует себя лишним. А ещё отец Гвен — полицейский, и Человек-паук уже сталкивался с ним. Сколько времени пройдёт прежде, чем они столкнуться снова? А если в этот момент рядом окажется сама Гвен? Линии рано или поздно пересекутся. Они всегда пересекаются. Питер уже проходил через это и знает о последствиях, но всё равно… сидит здесь. Как будто может себе это позволить. Он успешно справлялся целых три года, но за последний месяц принял слишком много неправильных решений. Конечно, большая часть из них касалась Дэдпула. Это даже не удивляет. Если уж и составлять список ошибок, то Уэйд Уилсон несомненно окажется во главе. Всё — от знакомства до той ночи на крыше — было неправильным, и Питер сам виноват в том, что позволил этому так далеко зайти. Ему следовало остановиться раньше или же не ввязываться вовсе. Паркер знает, к какому выводу должен прийти. Всё предельно ясно. Уэйд — мудак, который всегда переворачивает вопросы, давит и провоцирует. Он не даёт ни одного прямого ответа — только шум и попытки сбить с толку. Питер сам это видел, и понимает, что доверять Дэдпулу ни в коем случае нельзя. Он даже провёл границу — там, в переулке, когда сказал ему убираться из города. Он сделал всё правильно — так, как поступал последние три года. Без колебаний и попыток оправдать того, кто этого не заслуживает. Тогда почему... этого недостаточно? Уэйд ведь ошибка: опасная, очевидная, и от него точно следует держаться подальше. Питер так и делает — он обязан так делать — но внутри нет привычного ощущения завершённости, нет злости и нет чёткого отвращения. Питер машинально кусает тост, когда Гвен садится рядом. Он в очередной раз прокручивает тот разговор в переулке и стремится найти хоть что-то, за что можно было бы ухватиться и сказать себе «Вот же. Вот она причина», но вместо этого в голове всплывает совершенно другое. Паркер цепляется не за разговор, не за ложь и не за угрозы, а за момент, который вообще не должен иметь значения. Это совсем не то, на чём следует зацикливаться, ведь есть вещи гораздо серьёзнее, опаснее, реальнее. Но его мозг снова и снова возвращается к ощущениям. Питер отлично понимает, что от Дэдпула можно ожидать чего угодно и знает, какой должна быть его реакция — злость, отвращение, возмущение — что-то простое и правильное, и он ждёт этого от себя, но ничего не происходит. Паркер хмурится, как будто может усилием вытолкнуть мысль и заменить её чем-то знакомым. Он старается разложить всё по полочкам, вытащить наружу нужную реакцию, но где-то глубоко под рёбрами остаётся что-то ещё — сбитое, непонятное, и это ощущение не укладывается ни в одну из привычных категорий. Питер знает все мотивы Уэйда — он сам озвучил их ему, и если одни из них звучали глупо, то другие — вполне убедительно. Но кое-что из этого не имело никакого долбанного смысла, и Питер ненавидит себя за то, что не может просто отмахнуться от очередной, наверняка ничем не мотивированной выходки Дэдпула. Не может разозлиться как следует, не может перестать об этом думать. Конечно, среди всех сделанных им выводов, есть максимально очевидные. Например то, что это был не поцелуй. То есть... поцелуй, но не в том смысле, в каком люди обычно имеют это в виду. Уэйд использовал его как давление, как способ дезориентировать Паркера, и это... ну, вполне в его духе. Он грязно и резко нарушил личные границы — выбрал то, что работает быстрее всего. Да. Именно так. В этом не было ничего личного, ничего, в чём следует копаться. Просто инструмент. Такой же, как и слова, сказанные за мгновение до этого — острые, болезненные, преследующие лишь одну цель — задеть Питера. Это многое объясняет. Должно объяснять. Паркер глубоко вздыхает. Если Уэйд пытался выбить его из равновесия — хватило бы слов. Дэдпул ведь не из тех, у кого они заканчиваются. Тогда почему он решил сделать это именно так? Нет. Стоп. Паркер уже придумал, как назвать произошедшее: провокация, манипуляция, тупая выходка — подходит абсолютно всё. Он откусывает тост, но ощущение, что Паркер упустил что-то важное, не исчезает. И хуже всего то, что он не уверен, хочет ли вообще это находить. — Ты снова завис, — голос Гвен звучит мягко и осторожно. Она смотрит на него, склонив голову, и в её взгляде нет недовольства — только волнение, от которого почему-то становится ещё хуже. Питер отводит взгляд и чувствует, как медленно нарастает раздражение. Он не оставил всё это за порогом — нет, он притащил это сюда, в дом Гвен. И это злит, потому что Паркер отлично знал, что так будет. Знал, что не умеет просто говорить, смеяться и притворяться, что всё нормально. Это не работает. Только не с ним. Не после всего, что случилось. Питер сам запретил себе эту слабость ещё тогда, три года назад. А сейчас он сидит на диване и молчит, потому что в голове — сплошной шум, который не имеет к Гвен никакого отношения. Телефон в кармане вибрирует. Поначалу Питер не реагирует, но вибрация настойчиво повторяется. Он выдыхает и достаёт мобильник: на экране вспыхивает сразу несколько новых сообщений и все они от Фьюри. В первом — координаты точки где-то в Бруклине, а ниже приписка «Нужно проверить наводку, но загляни сначала на Хелликериер. Обсудим. Возможно, это ловушка». Питер хмурится и сразу же набирает «От кого эта наводка?», и ответ приходит спустя секунду «От Дэдпула». Время на миг замирает, а Питер смотрит на тост в своей руке так, будто пытается вспомнить, что именно собирался с ним делать. Он блокирует телефон, но это не помогает. Мерзкое чувство никуда не исчезает, остаётся с ним, застревает внутри, и внезапно... всё встаёт на свои места. Вот он — ответ. Фьюри прислал ему координаты, и даже если эта наводка — не ловушка, её инициатором выступил Дэдпул, а значит, ничего хорошего ждать точно не стоит. Люди могут умереть или, скорее всего, они уже мертвы, а Питер сидит здесь и ест тосты. Это неправильно. Гвен не виновата. Она просто позвала его к себе, как друга. Это Питер принес к ней свои проблемы, сомнения, срывы. Это Питер... сломан. Это его тараканы, и Гвен следует держаться от них подальше. Она не должна сидеть и смотреть на Паркера так, будто может помочь. Ей нельзя задерживаться в его жизни, потому что всё, к чему он прикасается... Паркер кладёт тост на край тарелки и поднимается на ноги. — Мне нужно идти, — он и сам слышит, как сухо это звучит. — Питер, что... — Прости, — выдавливает он. Гвен смотрит на него в полной растерянности, и это правильно, ведь она ничего не сделала. Это он. Всегда исключительно он.

∼∼∼

Солнце медленно тонет за линией горизонта, оставляя после себя тусклое, выцветшее небо. Питер движется на автомате: паутина цепляется за всё, что попадается под руку. Он не чувствует опоры под ногами, не отслеживает траекторию — просто летит, позволяя рефлексам вести себя вперёд. Паркер направляется к заброшенному депо в юго-восточной части Бруклина, и ассоциации не заставляют себя ждать. Он уже бывал в похожем месте, только в Бостоне. Именно в тот день Питер впервые увидел Тинкерера, и даже предположить не мог, во что выльется эта встреча. Он на миг прикрывает глаза. Коммуникатор в ухе тихо щёлкает. — Группа уже в пути, — произносит Фьюри. — Ждёшь их, и заходите вместе, понял? Питер цепляется паутиной за карниз и резко меняет траекторию. — Слишком долго, — бросает он. — Это не обсуждается, — в голосе Ника появляется сталь. — Если это ловушка, ты не пойдёшь туда один, — Питер сжимает челюсть и, не успев выстрелить паутиной вовремя, врезается коленом в рекламный билборд. — Если это не ловушка, времени уже нет, — шипит он. — Паук, ты работаешь не один. Ждёшь группу, — отчеканивает Фьюри. — Я буду внутри к моменту, когда они подъедут. — Паркер... — начинает Ник, но Питер вырубает связь. Наверняка сейчас это снова связано с Тинкерером, и с большой долей вероятности, Уэйд не сидел на месте и вернулся за расправой. Если он уже был в депо, то Паркер знает, что найдёт там: тела, конечности и море крови. «Фиску ты нужен живым» — так он сказал в тот вечер, и это чуть ли не единственная причина, почему Питер не дожидается разведывательной группы. Почему не даёт агентам ЩИТа войти первыми. — Ну, супер, — выдыхает он. Это означает только одно: Паркер учитывает слова Уэйда, опирается на них, и это ужасно глупо с его стороны. Депо появляется впереди — огромное, выцветшее здание с проржавевшим каркасом. Питер замедляется, приземляется на одну из балок и прислушивается. Вокруг слишком тихо, и по спине пробегает холодок, потому что Паркер отлично знает, что означает такая тишина. Но Питер должен быть готов к ней, ведь нет ничего удивительного в том, что Дэдпул устроил бойню. Паркер сползает вниз и приближается к входу. На металлической двери огромная вмятина и нет замка. Он сообщает агентам о том, что собирается войти внутрь и дожидается, пока те займут позиции снаружи. Толкнув дверь, Питер останавливается на пороге, делает вдох и тут же жалеет об этом. Тошнотворный запах крови въедается в лёгкие. Каждая мышца в теле напрягается, но чутьё молчит. Паркер немного подаётся вперёд, держа веб-шутеры наготове, и проходит вглубь здания. Он прислушивается к каждому шороху, цепляется взглядом за тени, и как только глаза привыкают к полумраку, замечает человека на полу. Питер подходит ближе и видит кровь на лице мужчины: его губы разбиты, а руки связаны верёвкой за спиной. В первое мгновение Паркер думает, что он мертв, но потом замечает, как шевелится грудная клетка. Он оглядывает помещение и видит ещё нескольких человек у дальней стены: у одного порез на плече, у другого руки связаны над головой, а сама верёвка крепко примотана к трубе, идущей по стене. Ближе к окну две девушки и пожилой мужчина со сломанной ногой. Все они в крови, все ранены, но все... живы. Питер медленно отступает назад, чувствуя, как нарастает шум в ушах. Он ясно видит следы от ударов и порезов, но ни одного... ни одного фатального. — Человек-паук, доложи обстановку, — доносится из коммуникатора. — Повторяю. Человек-паук, доложи обстановку. Паркер идёт дальше по узкому коридору к комнате, в которой горит свет, словно это... какое-то дурацкое приглашение. Он заворачивает за угол, шагает в дверной проём и застывает на месте. Тинкерер примотан к стулу: голова опущена, всё лицо в крови, но пульс, хоть и слабый, есть. Питер включает коммуникатор. — Это Паук, — произносит он. — Люди живы. Повторяю. Люди живы. А ещё... это не ловушка. Не совпадение. Не случайность. Это, чтоб его, выбор. Питер возвращается в основной зал и в очередной раз обводит взглядом помещение. Сейчас он может представить, как Уэйд двигался, как бил их, вырубал, связывал. Может вообразить всё это в своей голове и увидеть его — быстрого, жесткого, но способного остановиться в нужный момент. — Он никого не убил, — шепчет Паркер, и сказанное звучит оглушительно громко для него самого. Питер стоит посреди зала, чувствуя, как сдавливает грудную клетку, как становится невозможно дышать, потому что это... ломает всё. — Нет. Нет... это... Это ничего не значит. Не может значить. Он сжимает кулаки и переводит взгляд на кровь на полу, которой оказывается слишком мало. Система стремительно даёт трещину. Зачем делиться координатами? Зачем оставлять их в живых? Агенты ЩИТ действуют слаженно и без суеты: они опускаются на колени рядом с ранеными, быстро проверяют пульс, разрезают веревки и подхватывают под руки тех, кто в состоянии идти сам. Эти люди не заложники и не жертвы, а соучастники, поэтому никто не обращается с ними осторожно. Паркер смотрит на чудовищные раны от лезвий катан, на синяки и ссадины и понимает, что каждый человек был оставлен в живых намеренно. Даже Тинкерер. Двое агентов выволакивают его в коридор: он всё также примотан к стулу, голова безвольно свисает. Агенты разрезают верёвки, перекладывают его на носилки и бережно несут к выходу, как какой-то особо ценный груз. Вот только Тинкерер должен быть мёртв, потому что, когда речь идёт о Дэдпуле, другой расклад просто невозможен. Коммуникатор снова оживает. — Человек-паук, — произносит Фьюри. — Ты ещё в здании? Питер продолжает смотреть, как Тинкерера выносят из помещения, как один из агентов у двери отступает в сторону, пропуская носилки, как другой уже договаривается с кем-то по рации о медицинской помощи и предварительной изоляции. — Да, я внутри, — выдыхает он, и собственный голос кажется чужим. — Тогда поднимайся на Хелликериер. Ты нужен мне здесь. Питер смотрит на пустое помещение. Один из агентов отмечает что-то в планшете. На месте, где ещё минуту назад сидела связанная девушка, остаётся только пятно крови. Паркер сдавливает коммуникатор в ладони. Раз уж Человек-паук теперь часть команды, ему и правда следует подняться, дождаться информации и включиться в работу, но сил на это просто нет. — Мне нужно приступить к патрулю, — говорит он, глядя в сторону выхода: свет снаружи кажется очень ярким, хотя солнце давно зашло. Один из агентов закрывает багажник, погрузив всех внутрь, второй заводит машину и моментально трогается с места. — Это может подождать, — Фьюри звучит напряжённо. Не может. Не потому что патруль важнее, а потому, что если сейчас Питер поднимется на Хелликериер, сядет напротив Фьюри и попытается объяснить, что именно выбило его из колеи, то ему придётся признать это. Признать, что Уэйд не сделал ничего из того, чего Паркер ожидал от него. Признать, что он прислал координаты, оставил людей в живых, помог поймать Тинкерера, и это не было долбанной ловушкой. — Нет, — тихо отвечает он. Фьюри молчит, но на этот раз чуть дольше. Наверняка, решает, стоит ли спорить или давить. — Ладно. Подключайся позже, — доносится из передатчика, и Питер сразу же вырубает связь. Он передаёт свой коммуникатор агенту с планшетом и уходит.

∼∼∼

Питер приземляется на край крыши и замирает, сканируя улицу. Внизу в узком переулке двое: один пытается вскрыть замок чёрного входа от офисного здания, а второй нервно оглядывается по сторонам. Паркер выстреливает из веб-шутера раньше, чем начинает двигаться. Преступники кричат, когда он подвешивает их за руки на паутине, и беспомощно болтают ногами в воздухе. Впрочем, задерживаться Питер не планирует, ведь утром кто-нибудь обязательно найдет этих парней и, по необходимости, вызовет копов. В трёх кварталах отсюда ситуация немного серьёзнее: у наркоторговца даже есть ствол, и он бездумно направляет его на Питера. Паркер ударяет точно в корпус, вышибая весь воздух из лёгких, и бандит падает на колени, выронив пистолет. Второй парень, по всей видимости, покупатель — оказывается чуточку умнее. Он срывается с места, едва Питер появляется на горизонте, но сегодня Человек-паук не планирует никого отпускать. Неподалёку от пиццерии на Карролл-стрит Паркер предотвращает ограбление. Пожилая женщина что-то сбивчиво тараторит, но он даже не смотрит в её сторону. Его интересует следующая точка — складское помещение на Роджерс-авеню: чутьё срабатывает, как только Питер оказывается поблизости. Он цепляется за выступ, разворачивается в воздухе и мягко приземляется на крышу одноэтажного здания. Паркер слышит приглушённые голоса и видит, как несколько вооружённых парней в балаклавах охраняют периметр. Ему следует остановиться, всё просчитать и оценить риски, но, вместо этого, Питер моментально спрыгивает вниз, выстреливает паутиной в лицо одного из охранников и впечатывает его в стену. Ещё один парень даже не успевает обернуться: Паркер сбивает его с ног и прижимает к земле. Третьему всё же удаётся направить оружие на Человека-паука, но Питер отклоняется в бок, перехватывает руку бандита и с хрустом выворачивает. Преступник громко стонет, и этот звук побуждает замедлиться на мгновение. Питер застывает, глядя на его перекошенное от боли лицо. Он мог сделать это мягче, мог выбить оружие, мог просто обездвижить — должен был, но внутри нет яркого протеста. Паркер смотрит на вывернутое под неестественным углом запястье, но единственная мысль, которая находит отклик внутри — он жив, и этого достаточно. Дыхание сбивается, но Питер не даёт себе передышки. Он взбирается по стене к небольшому окошку вверху и заглядывает внутрь. Помещение доверху набито ящиками, перемотанными черной плёнкой. Несколько человек неторопливо ходят между ними и что-то обсуждают. Паркер цепляется паутиной, отталкивается от стены и летит ногами вперёд: стекло трескается от удара и разбивается на сотни осколков. Никто не успевает среагировать, когда Питер оказывается ровно посередине склада. Он сразу же вырубает одного из бандитов и уклоняется от удара второго. Раздаётся звук выстрела, но пуля врезается в стену за его спиной. Однако стрелок не успевает спрятаться за ящиками: Паркер вырывает автомат из его рук, сокращает дистанцию и молниеносно вырубает локтем. Когда ещё один бандит бросается на него с ножом, Питер легко может уклониться, сделать движение корпусом, но не делает. Лезвие проходит по боку: не глубоко, но ощутимо, и как только вспыхивает боль, Паркер втягивает воздух носом и грубо отталкивает парня от себя. Он смотрит вниз, на тёмное пятно, которое медленно расползается по костюму. Питер касается раны пальцами, чувствует тепло, улавливает запах крови, но больше — ничего. И этого... недостаточно. Мысль кажется настолько естественной, что на мгновение становится не по себе. Питер расправляет плечи и замечает, как бандит, которого он вырубил первым, пытается встать на четвереньки. — Пожалуйста... — начинает тот, но договорить не успевает и падает без сил. Питер закрывает глаза, проводит рукой по лицу и медленно выдыхает. Он сделал всё, что требовалось. Тогда почему этого мало? Паркер стреляет паутиной вверх. Нужно двигаться до тех пор, пока мерзкое ощущение под рёбрами не исчезнет. Чутьё вопит без остановки последние пару часов, но Питер больше не придаёт ему значения. Он не замечает, как за его спиной появляется фигура и не улавливает движение. Лезвие вспарывает воздух, а нож входит глубоко под кожу, почти до упора. Эта боль... другая. Тупая, вязкая, словно лезвие задело не только мышцы, а что-то важнее. Питер хочет сделать вдох, но не может. Он оборачивается. Самый первый из бандитов всё ещё сжимает нож в ладони и смотрит на Паркера так, будто сам до конца не верит, что у него получилось нанести удар. Воздух, наконец, врывается в лёгкие — рвано и болезненно, и, на этот раз, Питер не сдерживается. Он с силой бьёт парня в челюсть, и тот с глухим треском врезается в ящик у дальней стены. Но Паркер на этом не останавливается: он подходит ближе, хватает бандита за куртку, тянет на себя и бьёт снова. Он продолжает наносить удар за ударом до тех пор, пока тело в его руках не обмякает, и вот тогда Питер замирает. Так стремительно, словно кто-то дёрнул внутри стоп-кран. Он переводит взгляд на свои руки: ткань на костяшках пропиталась кровью, пальцы дрожат, а внутри разрастается ярость — чистая, жестокая: она поднимается быстро и, подобно пламени, заполняет грудную клетку, перебивая боль, перекрывая всё остальное. Он слышит слабое дыхание бандита, но удовлетворения это не приносит. На самом деле, это не вызывает совсем никаких эмоций. Питер ощущает, как кровь стекает по боку, пропитывая костюм. Ранение серьёзное — он это понимает, но его всё равно оказывается недостаточно. Ярость не уходит, не гаснет, не становится тише — напротив, она требует ещё и ещё. Паркер шагает назад, на миг теряет равновесие, и это злит. Слабость сейчас совершенно не к месту. Он стискивает челюсти, через силу выпрямляется и запечатывает рану паутиной, чтобы остановить кровотечение. Питер всё-таки вызывает копов с телефона одного из бандитов, но решает не дожидаться их прибытия. Питер выбирается на улицу и сразу срывается с места: стреляет паутиной, отталкивается, взбирается на крышу десятиэтажки, и Нью-Йорк снова разворачивается перед ним. Этот город никогда не спит, и сейчас это только подстёгивает. Ни одной лишней секунды в воздухе, ни одного мягкого приземления. Каждое движение — это толчок вперёд, попытка выжать из себя ещё немного. Он не думает, не даёт себе времени на подготовку, а просто летит туда, где опасность. В переулке трое: два бандита, одна жертва. Паркер сбивает первого с ног, прижимает к асфальту и ударяет. Второй пытается оттащить его и получает локтем под рёбра, но не отключается, а выхватывает нож, и Питер одним выверенным движением ломает ему руку. — Нет, не... хватит, прошу, — голос срывается. Паркер пристально смотрит на него и подходит ближе, но ощущает болезненный укол в висках и отклоняется в сторону. Пуля проходит мимо, отскочив от пожарной лестницы. Питер оборачивается и обнаруживает стрелка на крыше соседнего здания: паутина цепляется за каменный выступ, он прыгает вперёд и врезается в бандита всем телом. Паркер прижимает его к брезенту и даже не замечает, как начинает сдавливать горло: пальцы сжимаются, а дыхание под ними становится рваным. — Какого… — выдавливает стрелок, но Питер не слышит. Перед глазами яркие вспышки: боль, пустота, и на фоне всего этого слишком громкое «мало». Он надавливает сильнее. Чутьё вспыхивает в голове не предупреждением, а самой настоящей паникой, и Паркер отдёргивает руку, вскакивая на ноги. Человек прямо перед ним жадно хватает ртом воздух, его глаза распахнуты в ужасе. Питер отступает на шаг. Рана под паутиной ноет, кровь просачивается, и теперь он чувствует это, потому что замедлился, но вместе с болью приходит понимание. Он только что... Питер смотрит на свои руки, потом вновь на того, кого едва не убил. Тишина внутри не такая, как раньше, а другая — тяжёлая, давящая, но ярость стремительно выталкивает её из сознания, и Паркер начинает ненавидеть: своё тело, которое внезапно решает сдаться, бандита, который смотрит на него, как на монстра. Всё это. Питер разворачивается и спрыгивает с крыши. Он выстреливает паутиной выше, дальше, как будто если он не остановится, то не будет чувствовать. Но тело в очередной раз предаёт его: реакция замедляется, движения становятся тяжелее, а чутьё, напротив, громче и навязчивее. Огни города размываются перед глазами, контуры и очертания зданий начинают плыть, и Питер промахивается. Он выпускает паутину под неправильным углом, не успевает зацепиться и срывается вниз. Он падает на крышу припаркованного фургона — металл прогибается и Паркер на мгновение проваливается в темноту. Боль приходит следом, как и невозможность вдохнуть — несколько рёбер сломаны. Картинка перед глазами рассыпается на кусочки. Питер не двигается. Он должен лежать, потому что у него явное сотрясение, но внутри — пусто. Нет ни страха, ни паники. Только глухая ярость. Паркер поднимается, и это ошибка, потому что мир вокруг качается, а тело не слушается. Он соскальзывает с капота и падает коленями на асфальт, но встаёт и сжимает зубы так, что сводит скулы. Каждый вдох, словно удар под рёбра, но ему... мало. Питер делает шаг, потом ещё один. Куда — неважно. В соседнем квартале он улавливает шум. Паркер заворачивает за угол и сразу же видит их: четверо придурков и молодой парень, который лежит на земле. Питер врывается вслепую, не просчитав траектории, не проанализировав своё состояние. Первый бандит получает тяжёлый удар в челюсть, второй — тоже, но он быстро приходит в себя и бросается в бой. Паркер не успевает уклониться, когда третий мудак заходит сбоку и бьёт его под рёбра. Боль на секунду выбивает из сознания. Питер хрипит, но не отступает. Ему нужно. Нужно это. Он старается дать отпор, но движения несобранные, а паутина выстреливает мимо, и как только Питер теряет равновесие, его сразу же валят на землю, а кто-то садится сверху. Асфальт под лопатками холодный и твёрдый, и с каждым новым ударом, картинка размывается всё сильнее. Питер пытается сбросить их, но он слишком слаб. Всё, что он слышит — лишь громкий, самодовольный смех. — Да он еле живой... — Эй, Кэв, снимай маску! Питер дёргается, но это не даёт никакого результата. Рука одного из бандитов уже тянется к его лицу, но в следующую секунду голоса смолкают и раздаётся выстрел. Парень, сидящий на нём, хватается за предплечье и заваливается на бок, но Паркер с трудом понимает, что происходит. Звуки глохнут, застревают в вакууме, однако, сквозь мутную, расплывающуюся картинку — он видит красно-чёрный силуэт, и этот силуэт движется очень быстро. Ещё один из бандитов падает на землю, а следом за ним и третий. Питер моргает и с трудом фокусирует взгляд. Фигура неспешно подходит к последнему из парней: в руке пистолет, и он немедля наводит прицел. Бандит пытается отползти, захлебывается слезами, но палец застывает на крючке. — Уэйд, — едва уловимо произносит Питер, и Дэдпул замирает. Кажется, он даже что-то говорит, но всё равно стреляет. Один раз, два, три... Ровно семь выстрелов сотрясают переулок, и каждая пуля попадает аккурат в землю прямо возле ноги преступника. Тишина обрушивается мгновенно. Уэйд опускает пистолет и прижимает подбородок к груди. Питер слышит, как бьётся его сердце, как срывается дыхание, и в этот миг всё остальное отступает на задний план. Дэдпул поворачивает голову к нему.

∼∼∼

Дверь громко хлопает за спиной, и этот звук отдаётся в голове тупой болью. Слишком много всего ощущается сразу: холод, давление, чужие руки, тяжесть собственного тела, которое больше не слушается. Поверхность под спиной мягче асфальта, но это не имеет значения. Питер пытается вдохнуть, но боль вспарывает грудную клетку, и вместо вдоха выходит только короткий, сорванный хрип. — Тихо, — доносится сверху. — Не дёргайся. Питер узнаёт этот голос. Уэйд. Сознание цепляется за имя, как за якорь. Он открывает глаза. Картинка плывёт, но постепенно собирается во что-то более-менее цельное. Паркер видит высокий потолок, тусклый свет от лампы и тёмный силуэт, нависающий сверху. Это не его квартира, не больница и не склад. Он не знает, где находится, не понимает, сколько времени прошло и даже не догадывается — ловушка ли это, но чувствует, как Дэдпул тянет его костюм вниз, отдирая от кожи. — Подожди… — выдыхает он. — Не ной. Ты сам выбрал этот квест, — сухо выдаёт Уэйд. Лезвие проходит вдоль шва, и он стаскивает костюм, совершенно не заботясь об осторожности. Единственное место, где Дэдпул делает это немного медленнее — там, где ножевое ранение, потому что иначе просто никак. Питер старается держаться изо всех сил, но всё равно срывается и непроизвольно вскидывает руку, в попытке оттолкнуть. Впрочем, Уэйд тут же перехватывает его запястье и сжимает. Когда верхняя часть тела остаётся обнажённой, становится ещё холоднее. Теперь боль Питера ничем не приглушена. Он шипит, как только что-то жгучее касается раны на боку. — Блядь. Ну конечно, — тянет Уэйд, и Паркер даже в таком состоянии без труда улавливает злость в его тоне. Пальцы снова касаются раны, но уже иначе, словно Дэдпул проверяет, насколько всё плохо. Первый прокол — резкий и болезненный: игла входит под кожу, и Питер дёргается, насколько позволяют сломанные рёбра, но тут же срывается на стон. — Я не буду ждать, пока твоя чудо-регенерация проснётся, — бросает Дэдпул, прижимая ткань к его ране. После третьего стежка мир начинает сужаться, а боль перестаёт быть точечной — она расползается, становится густой и тянущей. Питер быстро сбивается со счёта: уколы сливаются в единый поток, и единственное, на чём Паркер может сосредоточиться — попытки оставаться в сознании. Время тянется бесконечно, но в конце концов он чувствует, как нить затягивается, когда Уэйд делает последний стежок, и вот тогда, где-то глубоко внутри, под слоем боли и усталости, появляется едва уловимое тепло. Регенерация всё-таки срабатывает, и становится легче дышать, а голова кружится чуть меньше. Реальность перестаёт так сильно плыть, мысли возвращаются обрывками, но вместе с ними появляется осознание — кто именно находится рядом. Паркер переводит взгляд на Уэйда: он сидит, сгорбившись на противоположном краю дивана, его руки в крови — в крови Питера. И чем дольше Паркер смотрит на него, тем отчётливее видится несостыковка. Уэйд появился вовремя, а значит, искал или следил. Питер цепляется за эту мысль и прокручивает в голове. Ему не требуется много времени, чтобы найти причину, версию, которая удобно и быстро объясняет всё, но что-то в животе всё равно неприятно сжимается. Питер медленно облизывает пересохшие губы. — Следил, чтобы товар для Фиска не умер? На крошечное мгновение тишина вокруг становится абсолютной. Уэйд замирает, а потом резко поворачивает голову, и, несмотря на то, что его глаза скрыты маской, Паркер отлично понимает, что в них не отражается ничего хорошего. — Серьёзно? — выплёвывает он. — Вот к этому ты пришёл? Я, блядь, вытащил тебя с того света, потому что ты решил поиграть в бессмертного, и это твой вывод? — Уэйд вскакивает с дивана и подходит ближе, а Питер инстинктивно отклоняется назад. Он продолжает смотреть на Уэйда, продолжает искать подтверждение своим догадкам, но натыкается лишь на злость, и это сбивает с толку. — Тогда зачем? — тише спрашивает Паркер. Он видит, как напрягаются плечи Дэдпула, и этой маленькой паузы, незначительной трещины хватает для ещё одного вывода. — Погоди, — он срывается на шепот. — Всё, что ты сказал тогда в переулке это... это правда? — Питер цепляется за вопрос, как за недостающий кусок паззла. Уэйд опускает голову. Он смотрит на пол перед собой, будто решает, что именно нужно ответить, и Паркер понимает, насколько глупо себя ведёт. Конечно, всё сказанное — правда. Дэдпул ведь всеми силами пытался донести это до него в переулке, пусть он и использовал жесткие и грязные способы, но... Паркер закрывает глаза. Дыхание перехватывает. Он ощущает себя крайне беспомощным, потому что желание сбежать — невероятно сильное, но сейчас Питер не может этого сделать. А ещё... он снова копается, ищет подводные камни и пытается оправдать Уэйда, но реальность — жестокая и беспринципная, не оставляет ему вариантов. — Нет, — хрипло говорит Уэйд. Питер моментально вскидывает голову, потому что уверен, что ослышался, но Дэдпул не повторяет, не добавляет никаких «но» и не даёт объяснений, и в этом коротком «нет» не находится ничего, за что можно было бы зацепиться. Паркер сжимает челюсти. Все выводы, к которым он только что пришёл, стремительно рассыпаются. Он медленно выдыхает, только сейчас понимая, что всё это время не дышал. — Тогда… почему ты сказал всё это? Уэйд качает головой так, словно Питер полный идиот, раз вообще задаёт такие вопросы. Он разворачивается на месте и делает шаг в сторону большого окна, а Паркер чувствует, как к горлу подступает паника, наряду с абсолютным непониманием, как именно следует вести себя дальше. Теперь он знает, что Уэйд соврал в переулке, но облегчения это не приносит, а желание понять причину — с лихвой перекрывает всё. Это не любопытство — нет. Питер не просто хочет знать ответ. Он нужен ему. Паркер стискивает челюсти и рывком поднимается с дивана. Рёбра тут же отзываются режущей болью, и на мгновение темнеет в глазах. Его тело оказывается совершенно не готовым даже к минимальным нагрузкам. — Ты, блядь, можешь включить мозги? Хоть раз? — сквозь зубы цедит Уэйд. Он мгновенно оказывается рядом, ловит Паркера за плечи и удерживает, не давая рухнуть на пол. Питер бы и рад вести себя чуть менее импульсивно, но единственное, что упрямо повторяет его мозг сейчас: «Это уже случалось раньше». Такая же близость, такая же потерянная дистанция, но тогда в крови была текила, и всё можно было списать на неё. Сейчас Паркер трезвый, но это ничего не меняет. Он делает рваный вдох, утыкается носом в ключицу Уэйда и закрывает глаза. Как тогда. Мир дрожит, но не исчезает: он остаётся здесь, в этом замкнутом пространстве, где существует только тепло чужого тела, жесткая ткань костюма под пальцами и сердце, которое бьётся очень быстро. Питер поднимает голову. Нижняя часть лица Уэйда не скрыта маской, и Паркер видит, как он прикусывает нижнюю губу, ощущает, как застывает каждая мышца в его теле, будто Дэдпул боится того, что может произойти. Питер... тоже этого боится. — Просто ответь, — просит он, и это единственное, на что хватает сил. — Если бы я не заявился тогда в твою квартиру… — начинает Уэйд, и его голос звучит напряженно, словно каждое слово приходится выталкивать силой. — Не потому что Фиск такой: «Эй, Пул, иди прихлопни Паучка», а потому что мне стало скучно и захотелось потусить с супергероем... ты бы всё равно в это влез. Конечно. Но не так. Не через меня. А теперь у меня появилась отличная история о том, как я «однажды чуть не убил тебя и в принципе могу повторить». О, и не забывай про жирного уёбка, у которого, на минуточку, куда больше ресурсов и меньше сомнений. Если бы ты продолжил тусить с Фьюри и этим парнем с рожками, то смог бы сохранить малюсенький шанс не сдохнуть, но нет, — добавляет он жестче. — Ты решил, что лучший расклад — пойти и убиться самостоятельно. Это твой идеальный план? Потому что если да, то я аплодирую стоя. Очень, блядь, эффектно, а главное: Фиску даже напрягаться не придётся. Уэйд сжимает челюсти и дёргает головой, наверняка пытаясь отмахнуться от голосов в голове, которые не замолкают ни на миг. Но когда Дэдпул снова возвращает внимание к Питеру, его тон меняется: на смену злости приходит что-то хрупкое, чуждое, новое. — Ты хоть на секунду подумал, чем это может закончиться? — мягче спрашивает он и осторожно касается кончиками пальцев скулы Паркера. На Уэйде нет перчаток, и прикосновение кожа к коже ощущается слишком реально. Питер вздрагивает, но не отстраняется. Он смотрит на Дэдпула и отчётливо видит страх — настоящий, ничем не прикрытый. — Или тебе настолько похуй? Паркер не отвечает, потому что нет ничего, что прозвучало бы правильно. Есть только чужие переживания, которые сейчас слишком заметны. Все выводы, все ярлыки и стойкое убеждение, что Уэйд — проблема, и от него нужно держаться подальше — трескаются в один момент, потому что Дэдпул разозлился не из-за того, что Питер нарушил планы. Вовсе нет. Уэйд испугался за него, и это слишком живо откликается внутри. Питер никогда не мыслил категориями, не делил мир на чёрное и белое и чётко видел оттенки. Но когда дело коснулось Дэдпула, он изо всех сил старался погасить любой, даже самый маленький намёк на неоднозначность. А вопрос, который Паркер задал ему в Бостоне, на самом деле был риторическим. Ответ на него избавлял от необходимости смотреть дальше. Есть ли в Дэдпуле хоть что-то человеческое? Питер считал, что нет. Ничего человеческого. Ведь Уэйдом всегда движет исключительно выгода и беспринципность. Он убивает людей, оставляет после себя только хаос и кровь. Это так. Конечно, это так, вот только... это далеко не всё, что есть в нём. Питер прекрасно понимает, что именно происходит, но не хочет это формулировать. Потому что стоит обозначить, пусть даже мысленно, назад свернуть не получится. Уэйд не изменился: он всегда был таким, и Питер это видел, знал, с самого начала, но старался не замечать, выбирал для себя ярлыки: понятные и не требующие никаких объяснений. Но каждый раз, когда Паркер принимал решение, он делал это вопреки здравому смыслу, собственным правилам и всему, что задаёт моральные ориентиры. Это должно пугать, вызывать отвращение, но ничего, даже отдалённо похожего Паркер не чувствует. Он медленно поднимает руку и касается запястья Уэйда, но не отталкивает, а, напротив, сжимает пальцы и тянет на себя. Движение выходит неаккуратным, боль мгновенно прошибает всё тело, но Питер её игнорирует. Он не даёт себе времени подумать, когда подаётся вперёд и касается губ Дэдпула своими. Это длится считанные секунды, не успевает оформиться во что-то полноценное, но в сознании намертво отпечатываются тёплые, сухие губы и сбитое дыхание. Паркер отстраняется, его сердце срывается на бешеный ритм, а в голове ярко-красным горит лишь один вопрос «Что я делаю?». Он продолжает смотреть на Уэйда и просто ждёт. Чего? Может, удара? Смеха? Очередной колкости? Неважно. Главное, что это вернёт всё вокруг в привычные рамки. Вот только Дэдпул молчит и не двигается, а время замирает, и в этой паузе мир Питера начинает рушиться окончательно. Это... неправильно. Боже. Он собирается отступить, чтобы выстроить жалкую иллюзию контроля, но Уэйд опережает Питера. Он перехватывает его затылок и придвигается ближе: без паузы, без сомнений. На этот раз тепло его губ ощущается ярче, давление сильнее, а дыхание срывается. Питер застывает от понимания того, насколько сильно происходящее сейчас отличается от поцелуя в переулке. Он не отталкивает Уэйда, не бьёт, не чувствует и толики той обиды, что накрыла с головой тогда. Паркер сжимает ткань его костюма крепче, удерживая так, будто боится, что прямо сейчас всё исчезнет. Боль в теле не уходит, но теперь она отодвигается на второй план, и остаётся только пугающее осознание, что вот теперь… всё по-настоящему. Питер коротко вздыхает, но не пытается остановиться, не пытается анализировать и раскладывать всё по полочкам. Он просто отвечает на поцелуй, и это, наверняка, самое неправильное из всего, что он делал в жизни, но вместе с тем — самое честное. Сначала он двигается осторожно, неуверенно, но это ощущение быстро исчезает, потому что Уэйд не притворяется, не играет, не пытается сломать его. И это меняет всё. В этот миг не существует никаких «правильно» и «неправильно». Дэдпул перестаёт сдерживаться и углубляет поцелуй. Жар его губ становится обжигающим, дыхание смешивается, и Питер теряет ощущение границ. Впрочем, тело решает напомнить о себе в самый неподходящий момент: боль возвращается — стремительно, жестко, и Паркер вздрагивает, срываясь на хриплый стон. — Эй, — Уэйд сразу же отстраняется, перехватывает его под локоть одной рукой, а другой удерживает за плечо. Паркер открывает глаза, но реальность снова начинает плыть. — Я… в порядке, — выдыхает он по инерции. — Да, конечно, — Пул настойчиво тянет его вниз, заставляя сесть обратно на диван, но Питер всё равно пытается выпрямиться. — Нет. Хватит, — Уэйд опускается на корточки перед ним и кладёт ладонь на плечо. Несмотря на маску, Паркер чувствует на себе его внимательный, цепкий взгляд, будто Дэдпул тщательно анализирует каждую мелочь, и только убедившись, что Питер не собирается терять сознание, немного расслабляется. Совсем чуть-чуть. Он невесомо касается пальцами его подбородка, вынуждая поднять голову, и очерчивает большим пальцем контур челюсти. — Тебе нужно отдохнуть, малыш. Питер не сразу понимает, что именно его так цепляет. Вряд ли прозвище, ведь Уэйд называл его так бесчисленное множество раз. Он кивает с задержкой, и только после этого Дэдпул перемещает ладонь на его поясницу, помогая опуститься ниже. Рёбра, бок, голова — всё напоминает о себе разом. Паркер закрывает глаза, готовясь к шквалу мыслей. Он слышит, как Уэйд отвечает что-то голосам в голове, чувствует тяжесть колючего пледа, и ни на секунду не сомневается в том, что реальность вряд ли расщедрится хотя бы на пару часов сна. Он так... устал, вымотался, довел себя до полного изнеможения, но от ощущения, что этого «недостаточно» избавиться так и не удалось. Но сейчас, впервые за долгое время, в голове тихо, внутри тепло, и это настолько ново, что кажется ненастоящим.