Всего лишь я

Our hopes and expectations

Black holes and revelations

Hold you in my arms

I just wanted to hold

You in my arms

I just wanted to hold...

Muse — Starlight

∼∼∼

Хелликериер никогда не был тихим. Даже в те редкие часы, когда большинство агентов расходились по своим отсекам, а коридоры пустели, в нём всё равно оставался этот непрерывный фон — он всегда был частью системы, частью стабильности; чем-то, на что не обращаешь внимания до тех пор, пока оно не меняется. Сегодня — всё иначе. Системы работают, свет включён, двигатели гудят, но это отходит на второй план. Питер стоит ближе к выходу из зала, в стороне от остальных, и не двигается. Он просто смотрит в одну точку, не моргая, не фокусируясь, потому что в голове пусто — странно, непривычно пусто. Это не облегчение. Вовсе нет. Каждая клеточка в его теле отзывается глухой болью, но это чувствуется приглушённо, ведь сейчас есть вещи поважнее, чем физическое состояние. Люди вокруг спорят, но Паркер не прислушивается к словам. Он улавливает лишь интонации: усталость, раздражение, напряжение, и поверх всего этого — ощущение провала. На одном из экранов без звука крутится трансляция с выступления мэра, на другом — запись с Таймс-Сквер, а на третьем — список пострадавших, который обновляется слишком часто. Питер разжимает кулаки и проводит ладонью по предплечью. Все чувства возвращаются с запозданием. Стоит на миг прикрыть глаза, и он видит пожилого мужчину, которого не успел спасти. Одна секунда. Ему не хватило одной секунды. Кто-то встаёт со стула, отодвигая его с неприятным скрежетом: Питер поднимает взгляд и видит, как Мэтт подходит к панорамному окну и упирается в стекло ладонью, наклонив голову. С высоты Хелликериер ночной Нью-Йорк выглядит завораживающе: светящиеся линии улиц, непрерывные потоки машин, которые отсюда кажутся крохотными, мерцающими точками. Город продолжает жить, словно несколько часов назад не было ни хаоса, ни криков, ни смертей: там, внизу, ничего не останавливается, а здесь, на корабле, время застыло в одном коротком отрезке. Питер поворачивает голову. Уэйд стоит в стороне, привалившись к стене, и выглядит собранным и внимательным. Несмотря на маску, Паркер ощущает на себе его взгляд, а отклик внутри — короткий и резкий — не заставляет себя ждать. — На сегодня всё, — голос разрезает пространство. — Никаких патрулей и самостоятельных вылазок. Все по домам. Завтра разберёмся с тем, что у нас осталось, — Питер понимает, что мог бы возразить, потому что это его работа, его ответственность, но он не хочет. Это ощущение кажется неожиданно правильным и не встречает никакого сопротивления. Он не помнит дорогу домой. Питер приходит в себя лишь тогда, когда ощущает холод стекла под пальцами. Он прилагает небольшое усилие, и оконная рама поддаётся. Паркер бесшумно проскальзывает внутрь, замирая посреди кухни. Здесь темно и тихо, и эта тишина кажется неправильной, ведь в ней нет ни малейшего намёка на то, что за пределами этой комнаты только что рухнул целый мир. Питер делает шаг вперёд, затем ещё один, совершенно не думая о том, куда идёт: знает лишь, что остановка сейчас кажется наихудшим из вариантов. Стол оказывается в поле зрения, и взгляд цепляется за конкретную деталь — буррито: холодный, высохший по краям и совершенно не аппетитный, но он всё равно притягивает к себе внимание, потому что выглядит как кусочек той реальности, которая не изменилась. На секунду возникает нелепая мысль: вдруг, если Питер просто продолжит с этого места, если возьмёт еду, мир каким-то образом вернётся в норму? Но он не двигается: нет ни желания, ни импульса — ничего, кроме понимания, что это не имеет никакого смысла. Шумно выдохнув, он хватает буррито и выбрасывает его в мусорное ведро. Питер проходит в ванную и машинально развешивает одежду: достаёт влажные вещи, разворачивается к сушилке — и так раз за разом. На небольшой промежуток времени эта цикличность приносит облегчение, но мысли всё равно возвращаются. Паркер не успевает остановить хаотичный поток и замирает посреди ванной с футболкой в руках. В какой-то момент он понимает, что не может зацепиться взглядом ни за одну деталь. Питер делает вдох, но не чувствует его: грудная клетка двигается — он это видит, но воздух не доходит до конца, застревает где-то на половине пути. Паркер пытается снова: глубже, сильнее, но это только ухудшает состояние, потому что теперь дыхание становится слишком громким. Реальность сжимается до одной точки — яркой, пульсирующей где-то в висках, а сердце бьётся быстро, и Питер слышит, как оно с усилием толкает кровь, но сбивается и пропускает удар. Он прижимает руку к груди, однако это не спасает, а звук становится только громче и навязчивее. Питер смотрит на свою руку и не сразу понимает, что именно не так. Дрожь поднимается выше: по запястью, предплечью, добирается до челюсти. Паркер тянется к стиральной машинке, находя опору, но это не даёт ощущения контроля, потому что хватка слабее, чем должна быть. Что-то не так, и Питеру нужно остановить это немедленно, но чутьё молчит, словно... останавливать нечего. Обычно опасность имеет направление: справа, сверху, за спиной, в следующую секунду. Её можно вычислить и увернуться. Сейчас опасность не движется к нему: она — внутри, в горле, в сердце. Он жмурится, в надежде, что это поможет убрать пугающее ощущение, но кошмар творится не снаружи, а внутри, и от него не спрятаться. Паркер распахивает глаза, пытается сделать ещё один медленный вдох и начинает считать: раз, два... но сразу же сбивается. Грохот сердца в висках вытесняет всё остальное, а страх, что оно остановится прямо сейчас — занимает все мысли. Питер сглатывает, но в горле ком, и это простое движение даётся с чудовищными усилиями. А потом… всё это просто перестаёт нарастать. Сердце всё ещё грохочет в груди, дыхание остаётся неровным, но та самая точка, которая только что стягивала на себя всё внимание, больше не расширяется. Питер не сразу это понимает. Сначала он чувствует, что новый глоток воздуха проходит глубже, затем замечает, что пропуски ударов сердца больше не кажутся катастрофой. Он медленно разжимает пальцы и делает осторожный шаг, боясь спугнуть это состояние. По спине проходит волна, и кожа покрывается мурашками, несмотря на то, что внутри всё буквально горит. Паркер вскидывает руку, хватается за край маски, тянет её вверх, стаскивая с головы, и делает вдох, но лёгкие наполняются слишком быстро, так что он закашливается. Холодный пот всё ещё ощущается на коже: на спине, на шее, на висках, но это уже не часть паники, а лишь остаток, след, который растворяется с каждой секундой. Питер соскальзывает вниз и садится на пол, приваливаясь спиной к стиральной машинке. Плитка под ним неприятно холодная, но Паркер не двигается, потому что этот холод заземляет и не даёт снова провалиться в то состояние, из которого он только что выбрался. Дыхание постепенно выравнивается: вдохи становятся глубже, выдохи длиннее. Сердце всё ещё бьётся быстрее нормы, но уже не грохочет в ушах и не пугает. Питер упирается затылком в пластик и закрывает глаза. Он остаётся в таком положении на минуту, две, может больше. Время снова растягивается, но мысли больше не рвутся наружу, а остаются глухим фоном, который можно игнорировать, если не вслушиваться. Паркер позволяет себе эту инертность, и только когда становится легче, он открывает глаза и смотрит на сушилку перед собой. Питер неохотно поднимается на ноги, расправляет одежду и выходит из ванной. Он забирает серые спортивные штаны с пола в комнате и белую футболку с надписью «Я пережил своё путешествие в Нью-Йорк» со спинки стула. Потом неторопливо стягивает с себя костюм. Боль появляется мгновенно: рёбра ноют, предплечье горит, а голова немного кружится. Паркер опирается рукой о край стола и старается дышать медленнее. Синяки на коже сразу же бросаются в глаза: в каких-то местах они тёмные и расплывчатые, а там, где регенерация сделала своё дело — светлые и почти незаметные. Питер не концентрирует на них внимание, а просто фиксирует. Он быстро натягивает штаны и футболку, возвращается в ванную, закидывает костюм в стиралку, на автомате засыпает порошок и нажимает нужные кнопки. Он забирает мобильник из рюкзака на кухне, возвращается в комнату и садится на кровать. Проходит несколько минут, прежде чем он снимает блокировку с экрана: яркий свет заставляет сощурится, а в правом верхнем углу мигает значок заряда, но Паркер не двигается, чтобы дотянуться до розетки, хоть она и находится в пределах досягаемости. Он собирается заблокировать мобильник и отложить его в сторону, когда замечает уведомление о новом сообщении в инсте. @Deadpool_Marvel_Jesus: ты дома? Питер пристально смотрит на экран, словно в двух этих словах есть какой-то скрытый смысл, объяснение, причина, а потом замечает время: сообщение далеко не новое. Уэйд написал это тогда, когда Паркер ещё не добрался до квартиры. Он хмурится. Ответить — несложно: да или нет, но Питер ничего не пишет. Не потому что не хочет, а потому что... не может. Слова не складываются, а внутри нет сил даже для такого простого действия. Он улавливает тихий стук в дверь и приподнимается на локтях. Чутьё не сигнализирует об опасности, но что-то в животе всё равно стягивается: не так, как минутами ранее, а сильнее, болезненнее. Второй стук доносится через мгновение, и Паркер всё же встаёт с кровати и проходит в прихожую. Он открывает дверь, и всё, что только что затихло — возвращается с новой силой, ведь в проёме стоит Уэйд с двумя бумажными пакетами в руках, и выглядит он совершенно неуместно. Первое, о чём думает Питер — Дэдпулу не следует быть здесь: не после всего, что произошло. Не в тот момент, когда Паркер на грани, а сил на то, чтобы сдержать рвущиеся наружу эмоции — просто нет. Это не похоже на истерику. Питер не собирается кричать и крушить всё вокруг, но ощущение в груди вязкое и тихое, и с каждой секундой оно набирает обороты, а мысли в этой тишине становятся слишком громкими. Уэйд ничего не говорит, не сокращает дистанцию, а Паркер продолжает стискивать дверную ручку, словно это — единственная точка опоры, которая у него есть. — Что? Даже не будет никаких идиотских шуток? — слова срываются с губ необдуманно, и Питер всё-таки делает шаг назад, освобождая проход. — Похоже, что мне смешно? — спрашивает Уэйд. Паркер фыркает, стремительно отводит взгляд и говорит первое, что приходит в голову: — Трудно сказать, пока ты в маске, — на секунду кажется, что если он попытается уколоть Уэйда и свести всё к обмену грубыми фразами, то станет легче. Питер надеется, что это и правда сработает, но Дэдпул проходит в прихожую, ставит пакеты на пол возле стены и одним резким движением стягивает маску с головы. Паркер замирает. Уэйд выглядит напряжённым до предела, словно прилагает огромные усилия, чтобы контролировать себя. — Зачем ты пришёл? — он запинается, потому что не уверен, стоит ли вообще продолжать. — Фьюри уже провёл мне лекцию о том, как не следует себя вести. Можешь не тратить время. — Какое открытие, что двадцатиоднолетний пацан не способен держать под контролем всё, когда его жизнь разваливается к хуям, — жестко обрывает Уэйд, и слова попадают в нужное место с поразительной лёгкостью. Настолько, что в груди моментально вспыхивает злость. Это звучит оскорбительно просто. Что с того, что Питеру двадцать один? Он через многое прошёл, видел вещи, которые не случаются с большинством людей, и от того, что кто-то решает назвать его срыв «нормальным» легче не становится. Потому что это не нормально. Вообще не нормально. Он хочет, чтобы этого оказалось достаточно, но за первой реакцией начинает проступать что-то другое, и оно совсем не похоже на злость, а значит, и близко не даёт той устойчивости, в которой Питер так нуждается сейчас. Он никогда... не думал об этом вот так. Ни разу не позволял себе рассматривать жизнь под таким углом, потому что это звучит как уступка, как слабость, как попытка оправдаться. Ему обидно, но не потому, что Уэйд назвал его пацаном, а потому что сказал это так, словно Питер имеет право не выдержать. И на одну короткую, предательскую секунду эта конструкция даёт трещину, а потом... она и вовсе рушится с громким треском, превращается в руины под ногами, и всё, что Паркер пытался сдержать до этого, вырывается наружу. Глухое ощущение пожирает его изнутри, и Питер чувствует, как сильно устал. Он так долго находился в этом состоянии, что привык к нему, но сейчас... сейчас он хочет, чтобы это исчезло. Хотя бы на миг. Чтобы стало тихо: не снаружи, а внутри, и это прекратило быть таким неизбежным. Вдох получается неровным. Питер сжимает челюсти, пытается сдержаться, но реальность замедляется, и в этом длинном мгновении он остаётся один, и только когда Паркер снова поднимает взгляд на Дэдпула — медленно, с усилием — он чувствует, как горло сжимается, всё тело охватывает дрожь, а по щекам текут слёзы. Он с отчаянием цепляется за присутствие Уэйда в комнате, потому что всё остальное начинает терять очертания. Именно поэтому Питер замечает, как меняется его взгляд: что-то в карих глазах гаснет, и вместо безопасной лёгкости появляется нечто тяжёлое и серьёзное. Уэйд делает шаг вперёд, касается его талии, перемещает ладонь выше и притягивает Паркера к себе. Он не даёт ему времени подумать — просто обнимает, и воздух в груди заканчивается в считанные мгновения. Тело не успевает принять это, как реальность, но пальцы сжимают ткань костюма, впиваются сильнее, а страх, что Питер вот-вот снова останется один на один с этим давлением, с этим шумом, с этим состоянием — разбирает на атомы. Он утыкается лбом в ключицу Дэдпула, и вот тогда это происходит — не резко, не взрывом, уничтожающим всё на своём пути, а медленно: через дыхание, которое больше не поддаётся контролю, через дрожь во всем теле. Паркер не пытается отстраниться, не берёт себя в руки, потому что сейчас... ему это нужно. Он не знает, сколько времени они стоят вот так, но чувствует, как сердцебиение постепенно успокаивается. Уэйд ничего не говорит, словно молчание сейчас — единственное доказательство того, что всё это по-настоящему. Дэдпул медленно отклоняется назад, перемещает руку выше, касается ладонью щеки, а потом бережно проводит большим пальцем под глазом, стирая влажную дорожку, и несмотря на перчатки, прикосновение ощущается слишком живо. Расстояние между ними практически нет, а значит, любое движение будет иметь огромные последствия. Питер смотрит на Уэйда слишком долго, внимательно, пытаясь найти хоть одно подтверждение того факта, что он — просто жалкий пацан, и эта болезненная открытость — лишь проявление слабости, но вопреки всем опасениям, в глазах Уэйда не появляется ни одной ожидаемой реакции, только волнение, которое Питер уже видел раньше. Он не осознаёт, в какой момент начинает двигаться. Паркер тянется вперёд, уничтожает последние дюймы пространства. Уэйд немного смещается назад, ладонь соскальзывает с талии и поднимается выше, упираясь в грудь Питера: не с силой, но ощутимо, чтобы зафиксировать их в этом положении, не позволяя сделать следующий шаг. Уэйд не отталкивает его, но создаёт мягкую и, вместе с тем, чёткую границу, и впервые за последние несколько минут Питер понимает, насколько близко они стоят, и насколько это опасно. Дэдпул наклоняет голову, оставаясь в таком положении: — Я не хочу, чтобы ты пожалел об этом, Питти-бой, — его голос звучит ровно, но в нём всё ещё держится напряжение. Питер не отвечает. Он пытается отыскать внутри себя то, о чём Уэйд говорит, но находит лишь желание, потребность и упрямое «мне это нужно», которое никуда не делось и не ослабло. Он прекрасно понимает, что сейчас всё слишком остро, на грани, но это не отменяет ничего. Питер всё ещё хочет этого. Пальцы снова сжимают жесткую ткань костюма, но теперь для того, чтобы удержать себя и не позволить двинуться дальше. Питер не собирается спорить или защищаться, и это, возможно, одна из самых сложных вещей, которую ему приходиться делать, потому что тело не согласно. Уэйд не отпускает его — он остаётся рядом, и лишь спустя несколько минут, когда дрожь становится не такой явной, он ослабляет хватку. Большой палец вновь касается щеки Питера — легко и невесомо, и только после этого Дэдпул отступает назад. — Я запомнил, как в нашу первую встречу ты спросил меня о том, что такое чимичанги. Старина Дэдпул решил спасти тебя от дальнейшего позора, так что сегодня ты их попробуешь, — произносит он. — Ты принёс с собой чимичанги? — растерянно выдает Паркер, когда Уэйд разворачивается и поднимает с пола два бумажных пакета. — Лучше, — отзывается он. — Я собираюсь их приготовить. Питер помнит, как болела нога в ту ночь и какой чертовски вкусной была болоньезе, приготовленная Дэдпулом. Тогда это казалось странным, неуместным, но Паркер залип на эту обыденность, на Уэйда, напевающего возле плиты, а время и вовсе замедлилось, и все переживания отступили на второй план. Пусть всего на пару минут, ведь той же ночью они вломились в офис Фиска, но даже эта короткая передышка оставила после себя след. Сейчас Дэдпул тоже суетится на кухне: достаёт продукты из пакетов и раскладывает на столе, а Питер застывает в дверном проёме и опирается плечом о косяк. — В пакете есть кола, — бросает Уэйд, не глядя на него. Питер неторопливо подходит к столу, забирает банку и открывает её с тихим щелчком. Он делает глоток, потом ещё один: холод щекочет горло, и на целую секунду становится легче дышать. Он опускается за стол, не отрывая взгляд от Уэйда. Тот достаёт сковородку из ящика над плитой, включает газ и сразу же вываливает на неё фарш. Питер складывает руки на столешнице и опускает на них голову, чувствуя, как в теле появляется приятная тяжесть. Он продолжает смотреть, наверняка слишком внимательно, и в какой-то момент понимает, что не слышит ни единого звука, кроме тихого шипения фарша и собственного дыхания. Нет машин, стремительно проносящихся по улице, нет болтовни мистера Рейси и старых боевиков по телику. Он делает ещё глоток, когда к звукам добавляется новый ритм. Уэйд стоит возле разделочной доски и нарезает лук. Питер медленно наклоняет голову, словно любое лишнее движение может спугнуть это состояние, и сразу же зависает, потому что действия Дэдпула чёткие, быстрые и уверенные. Паркер концентрирует на этом всё своё внимание, поскольку сейчас это единственное, что удерживает его здесь, на кухне, в моменте, и не даёт снова провалиться туда, где слишком шумно. Он не сразу замечает, что на Уэйде нет перчаток: кожа с неровной текстурой пересечена мелкими шрамами. Он вспоминает тот день, когда Дэдпул вломился в его квартиру, и мгновение, когда увидел испещрённую шрамами кожу на подбородке, но понимает, что это не имело никакого долбанного значения — ни тогда, ни сейчас. Нож продолжает двигаться, ритм не сбивается, лук рассыпается на ровные куски, и запах постепенно начинает пробиваться сквозь тёплый воздух кухни. Питер делает ещё один глоток, сосредоточившись на руках Уэйда, на этой странной, абсурдной нормальности, которая не должна работать, но работает. Фраза, озвученная хриплым голосом, постепенно поднимается из глубины, но на этот раз Паркер не отмахивается от неё, не пытается заглушить, а позволяет остаться. Уэйд сказал, что не хочет, чтобы Питер пожалел об этом. А он, вероятно, будет жалеть? Но почему-то сейчас это совсем неважно. Паркер втягивает воздух и сжимает банку в пальцах. — Где ты научился готовить? — спрашивает он. Уэйд переворачивает фарш, разбивая его лопаткой на более мелкие куски, и лишь спустя пару секунд пожимает плечами. — В детстве я принадлежал самому себе, — отвечает он. — Сдохнуть от голода мне не хотелось, поэтому я был вынужден осваивать базовые навыки, — он говорит легко, словно в этом нет ничего особенного, а Питер не уточняет детали. Он помнит, как Уэйд говорил о своих родителях, и этого достаточно, чтобы правильно истолковать фразу «принадлежал самому себе». — В какой-то момент я втянулся, — продолжает Дэдпул. — Решил, что можно разнообразить рацион. Правда, с деньгами была напряжёнка, поэтому приходилось выкручиваться, — Питер понимает, как именно ребёнок без денег выкручивался, чтобы добыть себе продуктов. — У меня даже была кулинарная книга, — добавляет Уэйд. — Я записывал туда самые извращённые рецепты. Питер проводит пальцем по краю банки, и всё-таки задаёт вопрос, ответ на который интересует его уже некоторое время: — Так ты родился в Бостоне? Уэйд фыркает так, словно его только что оскорбили. — Ну уж нет. Я — канадец. В голове всплывают размытые ассоциации, собранные из фильмов, роликов на ютуб и чужих разговоров: снег, люди в тёплых куртках, суровые лица и кленовый сироп. Паркер понимает, как легко он скатывается в стереотипы, и уголок губ дёргается вверх: сначала едва заметно, потом чуть сильнее, и, наконец, Паркер начинает тихо смеяться. Не над Уэйдом, конечно, а над собой, но Дэдпул всё равно замечает это. Питер чувствует на себе внимательный взгляд, но не поднимает голову. — Тётя Мэй пыталась научить меня готовить, — говорит он и тут же замирает, ожидая, что за столь лёгкими словами неминуемо последует удар. — Но я, кажется, совсем безнадёжен, — рассеянно добавляет он, когда волна боли так и не накрывает с головой. — Не волнуйся, тыковка. Не думаю, что тебе особо потребуется этот навык, — тянет Уэйд. — У тебя всё будет по классике: рыжая девчонка, парочка спиногрызов, нервный тик на тему «А стал ли я хорошим отцом?», — он делает паузу, переворачивает фарш и добавляет. — Завяжешь с геройством, отрастишь пузо и будешь считать себя счастливым, если не проебёшь момент, когда нужно сказать «дорогая, тебе очень идёт эта новая стрижка». — Таким ты видишь моё будущее? — хмыкает Паркер. — А разве не все этого хотят? Питер не отвечает, потому что слова Уэйда задевают что-то внутри: это выглядит слишком знакомо, правильно, как будто он уже слышал это десятки раз. Возможно, когда-то он и сам представлял нечто похожее — не в деталях, не всерьёз, но где-то в подсознании точно существовала версия реальности, где он закачивает университет, устраивается на нормальную работу, женится, учится готовить что-то сложнее яичницы и возвращается домой не через окно. Паркер на секунду задерживается в этом ощущении, примеряя картинку на себя — она простая, понятная, даже банальная. Жизнь, в которой всё стабильно и не нужно держать под контролем каждый шаг, потому что опасность не преследует тебя по пятам. И, вероятно, Уэйд прав: этого действительно хотят большинство людей. Но в животе появляется тянущее ощущение, словно Питер пытается вписаться в роль, которая формально ему подходит, но на деле — нет. Он сильнее сжимает банку в пальцах, чувствуя, как металл прогибается под давлением. — Ты тоже этого хочешь? — уточняет Питер. Уэйд замирает, словно всерьёз задумывается о подобном раскладе, но быстро берёт себя в руки и качает головой. — Не-а, малыш. Я в эту категорию не попадаю. Единственный роман, который мне светит — про пятьдесят оттенков крови. Да, конечно, Белый, — он закатывает глаза. — Я и без тебя знаю, что из общего у нас с Греем только куча бабла и тяга к извращениям. Он говорит «мне это не светит», а не «я не хочу этого», и разница слишком очевидна. Слова Уэйда звучат не как выбор, а скорее как что-то предрешённое, словно Дэдпул знает, что такого варианта жизни для него не существует и смирился с этим. Питер опускает взгляд. Тяжесть внутри нарастает, и игнорировать её становится невозможно, потому что Уэйд со своим бэкграундом и жизнью, наполненной хаосом, всё равно хочет чего-то такого, а сам Питер — нет. Уэйд добавляет специи, перемешивает фарш, и только после этого спрашивает: — Всё уже зажило? — Питер вскидывает голову и хмурится, потому что не совсем уверен, что понимает, о чём речь. — Несколько часов назад ты свалился с высоты двадцати этажей. Я, конечно, не эксперт, но вряд ли после такого поцелуя с асфальтом все твои кости остались целыми, — поясняет он, убавляя огонь. Паркер немного меняет положение на стуле, и боль вспыхивает мгновенно: не резкая, но достаточно ощутимая, чтобы дать ответ на вопрос Уэйда. Рёбра тянет сильнее, чем должно, а каждый синяк и ссадина тут же напоминают о себе. — Пара рёбер, — бормочет он, — и так... по мелочи, — Питер прикусывает нижнюю губу и морщится, понимая, насколько все эти ощущения притупились за последние часы. — В последнее время регенерация... работает не так быстро. Но я в порядке. Он замечает, как Дэдпул закатывает глаза, но ничего не отвечает. Он берёт тортилью, выкладывает на неё начинку и аккуратно распределяет ложкой, а Питер допивает остатки колы и отодвигает банку подальше. Тишина обрушивается на кухню, и Питер внезапно осознаёт, что избегает смотреть вперёд. Его взгляд цепляется за столешницу, за мелкие, почти незаметные детали, вроде царапин или неровностей на поверхности. Уэйд, конечно же, не поверил его словам, и на короткое мгновение возникает желание исправить это, добавить что-то, уточнить, сделать вид, что всё не так плохо, как есть на самом деле. Но Питер молчит. Раньше у него был чёткий план, в котором он держал ситуацию под контролем, не показывал лишнего и не позволял людям копаться глубже, чем нужно, но с Дэдпулом это никогда не работало. Уэйд всегда видел больше, чем должен был, и говорил об этом прямо, не утруждая себя попытками смягчить удар. Сначала это настораживало, потом раздражало, а сейчас… Питер и вовсе не пытается выстроить между ними границу. Дэдпул видел его в момент, когда Паркер перестал держать себя в руках, перестал контролировать слова и реакции, а всё, что пряталось глубоко внутри, оказалось слишком близко к поверхности. Но Уэйд не сделал вид, что ничего не произошло — он остался здесь и готовит дурацкие чимичанги. Питер до боли прикусывает внутреннюю сторону щеки. Он ответил «я в порядке» исключительно потому, что безумно сильно боится проверять, насколько далеко может зайти в разрушении дистанции. А ещё... Уэйд не сказал, что Питер будет жалеть обо всём этом. Он сказал, что сам не хочет, чтобы он жалел, и это разные вещи. Получается, для Дэдпула происходящее между ними имеет какое-то значение. Вот только... что именно между ними происходит? Утверждать, что «ничего» — глупо, но и назвать это «чем-то» Питер не в состоянии. Единственное, что он понимает кристально ясно: ему нужно, чтобы Уэйд был здесь сейчас, потому что иначе Питер останется один на один с ощущением, как медленно и неотвратимо его мир трещит по швам. Он с усилием поднимает голову, и всё-таки отрывает взгляд от стола. Уэйд стоит у плиты и сворачивает очередную тортилью: он выкладывает начинку, подгибает края, прижимает пальцами, чтобы ничего не вывалилось, и откладывает её к остальным, которые уже лежат на тарелке аккуратной стопкой. Питер задерживает внимание на его лице: на том, что обычно скрыто под маской. Кожа, пересечённая шрамами, линии, которые сплетаются в чудовищный узор. Паркер уже видел всё это раньше, но сейчас — смотрит осознанно, и понимает, что не хочет отворачиваться. На самом деле, единственное, что волнует его сейчас: что будет дальше — когда Дэдпул закончит с готовкой. Он просто поставит тарелку на стол, скажет что-нибудь дурацкое и уйдёт? Нет ведь ни одной причины, чтобы Уэйд оставался здесь, и даже тот факт, что Питер нуждается в этом — говорит лишь о его слабости, а не о чём-то другом. То есть Уэйд проявил человеческие качества, и это — круто, но Паркер не уверен, что знает, как правильно реагировать на это. На секунду кажется, что было бы куда проще, если бы Дэдпул не приходил вовсе. Да, Питер столкнулся бы с полнейшим хаосом внутри и, наверняка, не смог противостоять ему, но... это было бы единственным, что он почувствует. Сейчас же под рёбрами настолько много всего, что это не просто выбивает из равновесия. Это пугает и путает мысли, побуждая Паркера испытывать десятки противоречивых эмоций сразу. Сейчас он боится, что Уэйд уйдёт, и это глупо, иррационально и в какой-то степени безумно, но это есть, и отмахнуться не получается. Тарелка касается стола, и этот тихий, но слишком отчётливый звук обрывает мысли. Насыщенный запах мгновенно заполняет пространство. — Ну что? Момент истины, Паучок, — произносит Уэйд. Он стоит, привалившись бедром к столешнице, руки скрещены на груди, но за нарочитой расслабленностью проглядывается внимательность, словно Уэйду действительно важно, чтобы Питеру понравились чимичанги. Паркер хмыкает, тянется к тарелке и берёт одну горячую тортилью. Он подносит её ко рту и откусывает немного: вкус раскрывается мгновенно — насыщенный, с пряной остротой, которая расползается дальше, смешивается с чем-то мягким. Питер делает ещё один укус, позволяя этому ощущению развернуться, и только потом медленно поднимает взгляд. Уэйд смотрит на него слишком настороженно. — Ладно, — выдыхает Паркер. — Я готов признать, что кое-что упустил в своей жизни. Целую секунду ничего не происходит, а потом Уэйд улыбается — широко и искренне, и Питер готов поклясться, что впервые видит такую эмоцию на его лице. Внутри что-то дёргается: коротко и болезненно. Ему хочется зафиксировать это выражение, удержать его хотя бы на пару лишних мгновений, словно если он отведёт взгляд — оно исчезнет, растворится. Идея, которая приходит следом, кажется слишком неуместной, но Питер не может выжечь из себя стремление получить ответ хотя бы на один вопрос, и выбирает, как ему кажется, самый безобидный из всех: — Фьюри уже сказал тебе про совместные патрули? Уэйд отталкивается от столешницы, подходит ближе и берёт одну тортилью. Он слегка морщится, оценивая вкус, и только потом пожимает плечами. — Вообще-то это была моя идея, — отвечает он. — И прежде чем ты начнешь подозревать меня в каком-то дерьме, пораскинь мозгами, Питти-бой. Фьюри любит держать всё под контролем, и если кто-то из этого контроля выбивается, он не будет долго думать. Сомневаюсь, что его методы придутся тебе по вкусу, малыш, — он улыбается и откусывает ещё немного. — Если Фьюри просто скажет «нельзя», ты всё равно пойдешь наперекор, но без прикрытия и с большими шансами нарваться на пиздюли, — Уэйд делает паузу: короткую, но достаточную, чтобы Питер уловил смысл сказанного. — Я отлично понимаю, что для тебя значит возможность людям помогать. Так что да, это был единственный вариант, при котором ты бы смог продолжить свои паучьи дела. Да и одноглазый останется доволен. Он же, наверняка, попросил тебя приглядеть за мной в ответ. Питер не двигается. Фьюри назвал это мерой контроля, и, наверное, так оно и есть, но Уэйд увидел в этой мере лазейку — способ оставить Паркеру возможность быть Человеком-пауком. — Ты удивлён, что Фьюри тебе не доверяет? — он понимает, что Дэдпул не тупой и без труда сложит два и два, но он считает, что поделиться этой информацией будет честно. — У нас с ним это взаимно, карамелька, — фыркает Уэйд. — Но пока наши цели сходятся, я готов уступить. К тому же, я всегда мечтал патрулировать улицы Нью-Йорка в компании душнилы, вроде тебя. Питер закатывает глаза, но не испытывает и толики нужного раздражения. Вместо этого, он цепляется за фразу Уэйда. Питер хочет понять, где именно проходит эта граница. — Поэтому ты никого не убил в депо? Это уступка? Уэйд закидывает в рот остатки тортильи и пристально смотрит на Питера. — Пусть будет так, — равнодушно бросает он. Питер сомневается, что имеет право копаться в мотивах Уэйда, задавать вопросы или настаивать. Но ему совсем не нравится эта эмоция в глазах Дэдпула и его попытка уйти от ответа. Нет ведь ничего сложного в том, чтобы спасти парочку жизней ради выгоды. Уэйд уже делал так, в рамках их с Паркером уговора. Тогда почему не скажет об этом прямо? — А на самом деле как? — с нажимом спрашивает он, и Дэдпул громко фыркает. — Ты же в курсе, что торчишь мне уйму вопросов за каждую спасённую тушку? Но пока что, из нас двоих, именно я чувствую себя так, словно нахожусь на допросе, — тянет он, и Питер чётко улавливает недовольство в его тоне. Сейчас попытка увести разговор в сторону кажется неуместной. — Спрашивай. Только ответь сначала на мой вопрос. Это же несложно, верно? — Отсутствие трупов всегда идёт в плюс, когда собираешься работать с Фьюри, но я сделал это не только из-за него, — нехотя говорит Уэйд. — Конечно, старикашка заслужил кары небесной за все свои садистские эксперименты, но я предположил, что живой он может быть полезным. А вот остальные люди в депо... — он не заканчивает мысль, ведь продолжение и так слишком очевидно. Питер опускает взгляд. Это не звучит как раскаяние и не похоже на внезапное прозрение. Уэйд всё ещё звучит так, словно чужие жизни — это раздражающий пункт, но он всё равно оставил их в живых. Раньше Дэдпула не останавливали сомнения в невиновности тех, чью жизнь он мог оборвать. Раньше он говорил, что достаточно выбрать не ту сторону, и это уже весомый аргумент, чтобы отсечь кому-то голову. — Не делай такое лицо, Паучок. Это не работает как зелье со снятием чар. Я не собираюсь менять что-то в себе, — наверняка, ему кажется, что это должно объяснить всё и закрыть тему, но Питер прекрасно понимает, что Дэдпул врёт, и это, странным образом, придаёт уверенности. — Надеюсь, ты считал скольких людей не убил, — говорит Питер. — Потому что я в тот момент был слегка занят экзистенциальным кризисом на фоне треснувших шаблонов. — Не советую заблуждаться на мой счёт, — резко произносит Уэйд. Паркеру хочется рассмеяться над его словами. Он и правда считает, что это возможно? Пожалуй, Дэдпул единственный, чьи реальные мотивы Питер проговаривал в голове так часто, что они отпечатались на подкорке сознания. Паркер прекрасно знает, что из себя представляет наёмник с катанами, и никогда даже не пытался думать о нём лучше, чем есть на самом деле. Он и сейчас не стремится оправдать Уэйда, ведь то, что он внезапно задумался о чужих жизнях — не иллюзия, а реальность, и несмотря на то, что сам Дэдпул не спешит эту реальность признавать — она всё равно существует, а Питер — не идиот. Он берёт ещё одну тортилью с тарелки и сразу же откусывает половину. Паркер не планирует разъяснять Уэйду все несостыковки в его поведении. Попытки Дэдпула казаться хуже, чем он есть — что-то новенькое, и Питер солгал бы, если бы сказал, что это не вызывает никаких эмоций. — Пятнадцать, — говорит Уэйд, когда пауза затягивается. — Вместе с Тинкерером — шестнадцать. — Ты подготовил список с вопросами или планируешь импровизировать? — Питер поднимает взгляд и улыбается краешком рта. Его совсем не удивляет, что Дэдпул посчитал всех, кто находился в депо. — Списки — не моя сильная сторона. Так тебе нужно утром в универ или типа того? — Это вопрос? — Питер улыбается чуть шире, стоит Дэдпулу закатить глаза. — Я не знаю, — продолжает он, откладывая тортилью на тарелку. — Я пропустил занятия сегодня, и у меня даже нет достойного оправдания. Мне кажется, директор Коллинз уже давно не верит моим отмазкам. Джона, кстати, скорее всего уже уволил меня, поскольку фотографий с сегодняшней заварушки на Таймс-Сквер у него точно не будет. — Почему ты решил работать именно на эту задрипанную газетёнку? — Уэйд отталкивается от столешницы и подходит ближе. — Сомневаюсь, что только Джей-Джей готов был отвалить кучу бабла за фотки Паучка. — В тот момент я только переехал на съёмную квартиру и мне нужно было купить ноутбук, чтобы полноценно обучаться в Эмпайр-Стейт, — отзывается Питер. — Я не особо задумывался над тем, куда именно устроиться работать. Но понимал, что делать фотографии Человека-паука — это самое лёгкое, что я могу. И, как ты и сказал, Джона платил неплохо. — Сначала я подумал, что тебе просто нравится работать на того, кто день за днём поливает дерьмом всё, что ты делаешь. Ну знаешь, у всех свои фетиши, Питти-бой. — Сегодня Джона… не соврал, — стоит произнести это вслух, и ощущение реальности теряется: тёплый свет, запах жаренного фарша и спокойствие под рёбрами — отступают на второй план. Перед глазами снова вспыхивает огромный экран на Таймс-сквер, его собственная фотография и ярко-красная надпись. — Он сказал, что ты опасен для жителей города, вот только единственный, для кого Человек-паук опасен — ты сам, — отрезает Уэйд. — Поэтому не надо воспринимать пиздёж Джей-Джея за чистую монету. Питер коротко усмехается, потому что проблема не в Джоне и не в его словах, а в том, что реальность, в которой Паркер облажался — никуда не делась. Она не исчезла только из-за того, что он отвлёкся и переключился. Питер опускает взгляд. В сознании появляется чужое лицо, сломанный голос, собственные руки и движение, которое не требовало усилий, потому что силы было слишком много. Паркер не колебался, не было ни страха, ни сомнений, только потребность — чистая и неконтролируемая: в ту секунду Паркера совсем не волновали последствия собственных решений. — Вчера я себя не контролировал, — шёпотом произносит он. — Контролировал, — с нажимом поправляет Уэйд. — Иначе, на месте того чувака был бы труп, — он говорит это слишком уверенно, словно момент, который до сих пор сбивает дыхание, можно вот так взять и упростить до одного вывода. — Я остановился в последний момент. Это не одно и то же, — Питер поднимает взгляд только к концу фразы. Он прекрасно понимает: то, что произошло на крыше, совсем не совпадает с выводами Уэйда. — Да брось. Ты не из тех, кто перейдёт эту черту, Питти-бой, — Уэйд говорит это слишком уверенно, как будто если он сделает крошечную паузу, Питер успеет зацепиться и найти в ней очередное доказательство собственной вины. — Откуда тебе знать? — А тебе нравится так думать? Нравится винить себя в вещах, которые даже не случились? Не случились. Хорошо. Пусть так. Питер не убил того парня на крыше, а остановился, хоть и в последний момент. Он поворачивается боком к столу и упирается локтем в столешницу. Свободная рука на секунду зависает в воздухе, потом опускается на колено, а пальцы сжимаются в кулак. Есть кое-что, что всё-таки случилось: Таймс-Сквер — хаос, крики, неконтролируемая толпа, и среди всего этого безумия — лишь один момент, в который время остановилось. — Сегодня Гоблин убил человека, — произносит он, — и я не успел спасти его. — Это не твоя... — начинает Уэйд, но Паркер упрямо качает головой, не давая ему закончить. — У меня есть сила, и я несу за неё долбанную ответственность, — он говорит это жёстче. — Я мог быть быстрее, а значит, должен был успеть. Уэйд с заметным раздражением выдыхает через нос и сдвигается с места. Он делает пару шагов, останавливается прямо перед Питером и садится на корточки, опуская ладони на его колени. — Ты и так делаешь для этого блядского города слишком многое, а что в ответ? Паркер щурится, потому что этот вопрос звучит глупо сам по себе. — Мне не нужна благодарность. — Конечно, нет, — хмыкает Уэйд. — Тебе нужна боль, парочка сломанных рёбер и сотрясение. А потом ты удивляешься, что в какой-то момент этого оказывается мало? Серьёзно? Я ведь предупреждал тебя. — Что ты хочешь от меня услышать? Человек-паук... — Да поебать мне на Человека-паука, — обрывает его Уэйд. — Речь о тебе, Питер, — эти слова повисают между ними, и на секунду кажется, что воздух в комнате становится плотнее. Паркер смотрит на Дэдпула, но внутри нет желания бороться — только растерянность, ведь он не ожидал услышать именно это. Уэйд не двигается, не убирает руки и не отстраняется. — Думаю, тебе всё-таки нужно сгонять в универ. Питер моргает. — Решил заняться моей успеваемостью? — выдыхает он. — Просто напоминаю, что у тебя есть жизнь, и она не заканчивается на том, сколько людей ты сегодня спас или не успел спасти. — Сейчас не лучшее время, — отзывается Паркер. — Отлично. Тогда когда? Когда всё станет идеально? Спойлер: не станет. Питер фыркает, но аргументов у него нет, и на фоне этого разговора становится очевидно, насколько же он вымотан. Паркер поднимает взгляд и смотрит прямо на Уэйда, но внутри появляется не сопротивление, не злость, а что-то мягкое, и оттого слишком опасное. Всего лишь одно желание — внезапное, но чёткое — выталкивает из головы все лишние мысли. Питер хочет его поцеловать, и это не эмоциональная вспышка, а факт, который невозможно игнорировать. Здесь и сейчас — в этом моменте сходится всё: напряжение, усталость и странное спокойствие. Паркер не двигается, даже не предпринимает попыток, потому что Дэдпул снова остановит его — он это понимает. — Мы не досмотрели ту документалку про пауков, — говорит Уэйд, и это звучит крайне неуместно, потому что он специально сбавляет градус напряжения между ними. — Тебе разве не интересно узнать, как живут твои сородичи? — Ты — идиот, — фыркает Питер. — Да, но идиот с планом. И этот план не включает в себя твоё саморазрушение на стуле. Значит, документалка? Хорошо. Пусть будет так. Паркер отталкивается от стола, делает шаг в сторону комнаты, но не оборачивается, потому что и так прекрасно знает, что Уэйд идёт за ним. Он ведь уже здесь, да? И похоже, никуда не собирается уходить. Питер не включает свет, потому что боится разрушить состояние, в котором можно дышать без усилий. Он забирает ноутбук со стола, доходит до кровати и на секунду замирает рядом с ней: его телу нужен отдых, а торчать на стуле в неудобной позе совсем не хочется, поэтому он залезает на кровать с ногами, кладёт ноутбук на колени и открывает крышку — мягкий свет от экрана тут же заполняет пространство. Питер довольно быстро находит нужную документалку и перематывает к тому месту, где они остановились в прошлый раз. Диктор продолжает монотонный рассказ про пауков-отшельников и Паркер замечает, как Уэйд опускается рядом, но старается не двигаться лишний раз. На экране паук методично оплетает убежище. Камера показывает это крупным планом: тонкие нити, которые постепенно превращаются в плотный, многослойный кокон, спрятанный между ветками. Диктор объясняет, что некоторые виды пауков не впадают в полноценную спячку, но создают себе защищённые укрытия, где могут переждать холод, сохраняя энергию и запасаясь добычей заранее, чтобы не рисковать в неблагоприятных условиях. В кадре появляется момент, где паук аккуратно подтягивает в кокон уже пойманную жертву, закрепляя её внутри. — Ты сделал кокон? — лениво тянет Уэйд. — Скоро зима, тыковка. — У меня нет на это денег, — отвечает Питер, слегка поворачивая голову. — Точняк, Жёлтый, — Дэдпул пожимает плечами и на дюйм смещается в сторону, устраиваясь поудобнее. — Насколько нам известно, насекомые в Нью-Йорке пока что бесплатные. Паркер тихо смеётся. Он опускает взгляд, пытаясь контролировать свою реакцию, но уголки губ всё равно остаются приподнятыми. — Да пошли вы оба, — бросает он, но не отодвигается, а наоборот немного наклоняется в бок, и в какой-то момент его плечо касается плеча Уэйда. Видео идёт дальше, голос диктора становится усыпляющим, и Питер совсем перестаёт следить за происходящим. Он смотрит на экран, но теряет фокус, и это состояние кажется комфортным, словно он может позволить себе не концентрироваться. Паркер делает глубокий вдох. Напряжение, которое не отпускало его в течение дня, всё-таки отступает, позволяя дышать ровно и спокойно. Плечо Уэйда всё ещё рядом, и Питер даже не думает о том, чтобы пошевелиться или отодвинуться, потому что это ощущается не как вторжение, а как опора. Проходит ещё какое-то время. Минуты тянутся медленно, а граница между ними стирается, и в какой-то момент Питер перестаёт держаться прямо. Мышцы расслабляются, и он опускает голову на плечо Дэдпула. Теперь это уже не случайное касание — Питер это осознаёт, но не отстраняется. Дыхание становится глубже, а мысли окончательно уходят на второй план. Он закрывает глаза, чтобы немного отдохнуть, потому что в этом положении, в этой тишине слишком легко задержаться. Когда Питер просыпается, первое, что он замечает — тусклый свет. Он не сразу понимает, где находится, не сразу вспоминает, что именно произошло. Паркер чувствует вес чужого тела, и, повернув голову, замечает спящего Уэйда: он немного съехал в сторону, но дыхание ровное и спокойное. Питер смотрит на него ещё несколько секунд, затем осторожно делает вдох — так, чтобы не разрушить это состояние и не разбудить. Он откладывает ноутбук на кровать и аккуратно выскальзывает, опираясь рукой на матрас. Ноги касаются холодного пола, и Питер оборачивается, проверяя, не проснулся ли Уэйд. Убедившись, что он спит, Паркер забирает мобильник с зарядки и выходит из комнаты, прикрывая за собой дверь. Кухня встречает его серым утренним светом, а часы показывают шесть — ещё слишком рано, но сообщение на экране свежее, а значит, Гвен тоже не спит. На этот раз Питер не игнорирует её и, смахнув блокировку, открывает чат. @Stacy.Gwendolyn: ты жив? Питер хмыкает и сразу же печатает ответ. @p.parker: спорно @p.parker: но я функционирую @Stacy.Gwendolyn: уже хорошо @Stacy.Gwendolyn: идешь сегодня в универ? Питер смотрит на её сообщение и вспоминает слова Уэйда. У него действительно есть жизнь за пределами костюма, за пределами ответственности и проблем колоссального масштаба, и возможно, Дэдпул прав — Паркеру стоит хотя бы попытаться сохранить её. @p.parker: да Он прикусывает нижнюю губу. @p.parker: да, я приду

∼∼∼

Питер подходит к кампусу, сжимая в руке бумажный стакан с кофе. Крышка прогибается под пальцами и он вовремя ослабляет хватку, прежде чем пластик треснет. Голоса он улавливает ещё задолго до того, как успевает подняться по ступеням: чем ближе Питер оказывается к главному входу, тем отчётливее они звучат. — Да что вы несёте? — возмущается один из первокурсников, делая затяжку. Сигарета в его пальцах почти дотлела. — Все резко забыли о том, как Мстители спасли мир? — Мстителей давно нет, чувак. — Тор бы быстро всё разрулил, — вздыхает девушка с каре. Питеру знакомо её лицо; кажется, они пересекались на потоковых лекциях, но сейчас это не имеет значения. — Кстати, кто-нибудь знает, кто были те двое на площади? — Одного я знаю. Сорвиголова, — отзывается парень. — В основном тусит в Адской кухне. Кристина рассказывала про него. — А второй? — Без понятия. Но катаны у него зачётные. — По-моему, он стрёмный. Питер не поднимает взгляд и продолжает идти вперёд, но каждое слово всё равно застревает в голове. Он слишком хорошо помнит запах горелой резины, крики людей и ладонь Уэйда на своём плече. Паркер был там — среди дыма, хаоса и крови. У охранного поста Питер по привычке замедляется. Вероника обычно замечает его первой и отпускает какой-нибудь дерзкий комментарий, но сегодня за стойкой сидит незнакомец: он равнодушно листает журнал и даже не смотрит на Паркера. Это мелочь. Абсолютная ерунда. Вероника не обязана быть частью его расписания, не обязана сидеть здесь каждый раз, когда Питеру нужно доказательство того, что его мир всё еще существует. До аудитории он добирается на автомате, но гул голосов не исчезает даже здесь, в замкнутом пространстве — обрывки фраз цепляются друг за друга, но Питер не задерживается у входа, проходит вглубь и занимает последнюю парту у окна. Он ставит стакан с кофе на край стола, достаёт из рюкзака тетрадь, ручку и учебник по поведенческой психологии. Эту пару ведёт доктор Харрис: на своих лекциях он любит втягивать студентов в дискуссии и задавать вопросы. Обычно это интересно. Иногда даже полезно. Но не сегодня. Сегодня сама мысль о том, что Питера могут заставить говорить и формулировать что-то вслух — вызывает раздражение. — Доброе утро, — доктор Харрис заходит внутрь, кладёт папку на стол и оглядывает аудиторию. — Сегодня у нас по плану механизмы когнитивной защиты, и, судя по тому, что творится вокруг, у нас появился наглядный пример, — по аудитории прокатывается волна энтузиазма. — Давайте обсудим. Что именно вы чувствуете касательно произошедших вчера событий? — Страх, — бросает кто-то с первого ряда. — Непредсказуемость. — Злость. — Беспомощность, — добавляет девушка у стены. Харрис кивает, словно именно этого и ожидал. — Хорошо. Что делает человек, когда сталкивается с чем-то, что не может контролировать? — Пытается это объяснить, — отвечает девушка слева от Паркера. — Или найти виноватого, — говорит Гвен. Питер поднимает голову. Она сидит через ряд от него и сжимает ручку в пальцах. — Да, — соглашается Харрис. — Когда мы сталкиваемся с неопределённостью, психика стремится сократить количество переменных. Нам нужно быстро понять, с чем мы имеем дело, даже если для этого приходится жертвовать точностью. Он делает шаг к доске и выводит мелом три пары слов: «опасно / безопасно», «свой / чужой», «контролируемо / вышло из-под контроля». — Поэтому появляются упрощённые модели, — продолжает Харрис. — Это не обязательно правда, — он поднимает руку, останавливая возможные возражения, — но это удобно. Это даёт иллюзию порядка. И здесь важно понимать: потребность найти виноватого не всегда связана со справедливостью. Чаще она связана с восстановлением контроля. Если есть виноватый, значит, ситуацию можно объяснить. А если её можно объяснить, значит, она больше не кажется хаотичной. Питер опускает взгляд в тетрадь. Он понимает, что делает то же самое — ищет точку, до которой можно сократить весь ужас последних дней. В аудитории на секунду повисает пауза, а затем с первых рядов доносится голос: — Но если это реально опасно, разве не логично пытаться это контролировать? Я имею в виду… — парень с переднего ряда запинается, но всё же продолжает: — Если у кого-то есть такие способности, и они могут навредить, то это уже не просто «страх перед неизвестным». Это нормальная реакция. — Да, — соглашается девушка с правой стороны. — Вчера люди реально могли пострадать. — Они и пострадали. — Вот именно. И если это выходит из-под контроля, значит, кто-то должен этим заниматься. — А если в следующий раз будет хуже? Слова накладываются друг на друга. Никто не говорит «Человек-паук», но Питер слышит это в каждой паузе. И это даже смешно, ведь ещё вчера Фиск сказал городу, чего именно нужно бояться, а сегодня люди уже самостоятельно подбирают правильные формулировки: удобные и аккуратные. Харрис делает шаг вперёд. — Я не говорю, что страх — это неправильно, — спокойно произносит он. — Страх может быть рациональным. Он помогает нам реагировать на угрозу. Я говорю о том, как быстро страх превращается в выводы, которые кажутся очевидными, но не обязательно отражают реальность. — Но мы же не выдумываем, — не сдаётся девушка с первого ряда. В аудитории снова поднимается гул, уже более напряжённый, словно разговор начинает выходить из рамок обсуждения и становится чем-то личным. Питер не поднимает взгляд, но слышит всё. Слышит, как один парень говорит, что «мэр хотя бы что-то делает», как девушка тихо добавляет, что «ей всё равно, кто именно будет её защищать, если это действительно сработает». Телефон на краю парты едва заметно вибрирует. Питер переворачивает его экраном вверх. @Stacy.Gwendolyn: не припоминаю, чтобы на лекциях Харриса были такие оживленные дискуссии Паркер медленно выдыхает, прежде чем открыть чат. @p.parker: ну сегодня есть повод @Stacy.Gwendolyn: А ты сам что думаешь? @p.parker: я думаю что людям страшно @p.parker: и это нормально Ответ приходит сразу. @Stacy.Gwendolyn: Или они просто ищут, на кого это повесить Питер поднимает голову. Гвен всё ещё сидит вполоборота и смотрит на преподавателя, но напряжение в её позе заметно невооружённым взглядом. @p.parker: возможно @p.parker: мы ведь не знаем, что именно там произошло Он отправляет сообщение и понимает, насколько странно оно выглядит. Он пишет «мы», словно тоже знает о произошедшем только из новостей и слухов, словно он не стоял посреди Таймс-сквер, не держал в руках бомбу Гоблина, не видел, как человек умер только потому, что Питер оказался недостаточно быстрым. @Stacy.Gwendolyn: им это и не нужно Питер сжимает руку в кулак под партой. Они ничего не знают. Они видели только результат. Но этого оказалось достаточно, чтобы сделать вывод, и в этом есть какая-то пугающая простота. Гвен права: людям не нужна правда. Им нужно объяснение, которое не нарушает привычный порядок вещей. Телефон снова вибрирует. @Stacy.Gwendolyn: ладно, сменим тему @Stacy.Gwendolyn: мне нужно мнение со стороны @Stacy.Gwendolyn: а ты вроде адекватный @p.parker: это клевета Питер тихо фыркает, а Гвен немного поворачивает голову. @Stacy.Gwendolyn: заткнись @Stacy.Gwendolyn: я серьезно @p.parker: Ладно @p.parker: Что случилось? На этот раз, Гвен не отвечает сразу. Питер видит, как она склоняется над телефоном, словно перечитывает то, что написала, прежде чем отправить. @Stacy.Gwendolyn: кажется мне нравится один человек Первое, о чём думает Паркер — Гвен говорит про него. @p.parker: окей @p.parker: и? @Stacy.Gwendolyn: ты его знаешь @p.parker: это должно меня напрячь? Ответ приходит мгновенно. @Stacy.Gwendolyn: расслабься, это не ты Питер хмыкает и качает головой, опуская взгляд в тетрадь. Забавно, но напряжение действительно отпускает. Гвен ему нравится. Конечно, нравится. Она умная, упрямая, смешная, с ней легко. Но не так. Она хорошая, и именно поэтому мысль о том, что она могла бы чувствовать к нему что-то большее, кажется неправильной. @Stacy.Gwendolyn: я представила твоё выражение лица @p.parker: спасибо, что уточнила @p.parker: так о ком речь? @Stacy.Gwendolyn: Лиам @Stacy.Gwendolyn: с химфака Питер моргает. Первые несколько секунд это имя ничего ему не даёт, и только потом в голове всплывает смутный образ, собранный из случайных встреч в коридорах, лабораториях и столовой. @p.parker: высокий, вечно в черной худи и с этим странным термосом? @Stacy.Gwendolyn: ДА @Stacy.Gwendolyn: Он @p.parker: ну... он не выглядит как идиот, это плюс Гвен тихо смеётся, и это привлекает внимание Харриса. Она тут же делает вид, что записывает тезис с доски, а Питер прячет улыбку за бумажным стаканом: кофе холодный, слишком сладкий и отвратительный, но он всё равно делает глоток. @Stacy.Gwendolyn: Спасибо за глубокий анализ @Stacy.Gwendolyn: мы иногда пересекаемся на лабах @Stacy.Gwendolyn: разговариваем @Stacy.Gwendolyn: и он нормальный @Stacy.Gwendolyn: то есть @Stacy.Gwendolyn: я не понимаю @Stacy.Gwendolyn: он просто нормальный или это что-то еще? @p.parker: А ты хочешь, чтобы это было «что-то ещё»? На этот раз пауза длиннее — слишком длинная для такого простого вопроса. @Stacy.Gwendolyn: наверное да @Stacy.Gwendolyn: но это тупо Паркер хмурится. @p.parker: почему? @Stacy.Gwendolyn: потому что если я ошибаюсь @Stacy.Gwendolyn: и ему вообще плевать @Stacy.Gwendolyn: то я только опозорюсь и всё испорчу @Stacy.Gwendolyn: мне просто нужно было кому-то это рассказать @Stacy.Gwendolyn: извини, если это странно Паркеру приятно, что Гвен доверилась ему: в этом нет ничего сложного или опасного, просто факт, который легко принять, но вместе с этим в её словах есть что-то знакомое, и именно от этого ощущения Питер старается отмахнуться. @p.parker: это не странно @p.parker: и ты в любом случае не узнаешь, как всё устроено, пока не попробуешь @Stacy.Gwendolyn: сам-то ты часто так делаешь? Паркер задерживает взгляд на последнем сообщении. Вопрос простой, а ответ ещё проще, и именно поэтому он не хочет его писать. @p.parker: не особо Питер набирает это, но не отправляет. @p.parker: нет @Stacy.Gwendolyn: тогда откуда ты знаешь, как лучше? Гвен права: он не знает, не проверял, не пробовал. Питер хватает ручку и записывает в тетрадь несколько слов, которые не имеют никакого долбаного смысла. Харрис в это время говорит что-то про рационализацию и вытеснение, и это выглядит настолько неуместно точным, что Питер хочет закрыть учебник и выйти из аудитории. Но вместо этого он набирает ответ: @p.parker: я не знаю, как лучше @p.parker: но я знаю, как бывает, если не делать ничего @Stacy.Gwendolyn: это звучит не очень оптимистично @p.parker: это не оптимизм @p.parker: это статистика Гвен не отвечает несколько секунд, потом её плечи едва заметно опускаются. @Stacy.Gwendolyn: слушай @Stacy.Gwendolyn: у нас же окно перед следующей парой @Stacy.Gwendolyn: давай сходим за хот-догами? Она поворачивает голову, ожидая ответа. Питер смотрит на неё и понимает, что может сказать «да». Не потому что всё хорошо, не потому что Таймс-сквер, Фиск, Уэйд, Джона и Фьюри перестали существовать, а потому что хот-доги между парами — это обыденность, и именно поэтому они имеют значение.