Всего лишь я

I'm sorry to interrupt

It's just I'm constantly on the cusp

Of trying to kiss you

I don't know if you feel the same as I do

Do I Wanna Know? — Arctic Monkeys

∼∼∼

Уэйд терпеть не может крыши. Не из-за высоты. Высота — это скучно, особенно когда твоё тело умеет собираться обратно после знакомства с асфальтом. Крыши ему не нравятся из-за открытости: слишком много свободного пространства, окон напротив, мест, откуда можно получить пулю в голову. {Не похуй? Мы бессмертные} Похуй, конечно. Но привычка — есть привычка, тем более когда сам Уэйд выступает не в роли стрелка. Солнце во второй половине дня особенно беспощадное, внизу гудит Манхэттен, а Поинтдекстер стоит у парапета: спина прямая, взгляд устремлён вдаль, но Дэдпул прекрасно понимает — он видит всё, что происходит вокруг. — Нормальные люди обычно здороваются, — лениво тянет он. — Хотя о чём это я, — Уэйд делает несколько шагов и, поравнявшись с Поинтдекстером, скрещивает руки на груди. — Ты меня позвал, чтобы в драматичной позе постоять? Если есть что-то интересное — выкладывай. Если нет, то прости, Бенни, но у меня дел сегодня по горло. На этот раз Бенджамин всё-таки поднимает взгляд. — Прошлым вечером Фиск устроил грандиозное шоу на Таймс-Сквер. — Не хочу хвастаться, но я наблюдал за всем из первого ряда. — Вот именно, — соглашается Поинтдекстер, а Уэйд раздражённо выдыхает. — Кончай косплеить Брюса Уэйна и переходи ближе к сути. — Фиск умеет давить, умеет хоронить людей так, чтобы их находили только тогда, когда ему это выгодно, — поясняет Блестяшка, — но на Таймс-Сквер дело было не в деньгах и контроле, а в зрителях. Это не особо похоже на него. — Ты удивлён, что Амбал — жадный до похвалы кусок дерьма? — Я решил, что мы могли бы это использовать, — Бенджамин пожимает плечами. — Не думаю, что все довольны поведением Фиска в последнее время. В частности, те, кто находится к нему ближе всего. — Криминальный мир открыл профсоюз недовольных? — Пока Фиск сидел в тюрьме, всем заправляла его жена, — с нажимом произносит Поинтдекстер. — Думаю, ты и сам не раз с ней работал в те времена. Как считаешь, сейчас её устраивает то, как именно он ведёт дела? Уэйд цокает языком, переводя взгляд на город. Он отлично помнит ощущения от работы с Ванессой. Способ ведения дел, который когда-то казался ему просто удобным, сейчас воспринимается как правильный. Не в моральном смысле, конечно — похуй на мораль — а в практическом: в том, где результат важнее спектакля, где всё работает, потому что должно работать, и никто не стремится доказать миру свою значимость. Заказы, которые он брал у Ванессы, не оставили после себя ярких воспоминаний. Всё прошло чётко и ровно: цель — срок — оплата. Тогда это казалось скучным, но сейчас Уэйд слишком хорошо видит разницу. Фиск разводит бардак: он не пытается удержать власть, а сосредоточен на том, чтобы демонстрировать её раз за разом и ухватить кусок побольше. Там, где важен эффект, неизбежно растёт количество ошибок, жертв и последствий. На фоне всего этого система, которую поддерживала Ванесса, кажется приятной, и если бы Амбал так и остался сидеть за решёткой, его жена непременно создала бы целую империю: чёткую, рабочую и не сосредоточенную на одном лишь её имени и статусе. — А ты у нас значит заделался семейным психотерапевтом на полставки? — Не нужно быть гением, чтобы понять: он ломает то, что она построила. — Ты хочешь поговорить с Ванессой, — догадывается Уэйд. — Я хочу, чтобы ты поговорил с Ванессой. — О, неужели? — он сухо смеётся, возвращая внимание к Бенджамину. — А ну-ка напомни мне, какая разница между психопатом и психом? — Это предложение, — спокойно отзывается тот. — И я могу организовать встречу. — Решил подставить меня? — Дэдпул разводит руки в стороны. — Я думал, что мы партнёры, солнышко, а сейчас ты разбиваешь мне сердце. Уэйд, конечно, не питает иллюзий насчёт этого города и не верит в сказки о том, что всё может быть законопослушно. Но он достаточно циничен, чтобы признать, что криминальный мир под управлением Ванессы превратится в управляемый хаос и перестанет быть полным пиздецом. Так что идея Бенджамина не выглядит, как безумие: она всё ещё остаётся рискованной, но логичной. Если Ванесса не согласна с тем, как Фиск ведёт дела, если ей действительно не нравится этот переход от контроля к демонстрации, это можно повернуть в свою пользу. Без гарантий, но... — Просто узнай, что она об этом думает, — продолжает Поинтдекстер. [Люди, которые однажды почувствовали власть, редко возвращаются в тень по собственной воле, а Ванесса — серьёзный игрок, и мы могли бы попробовать. Почему нет?] Уэйд тихо хмыкает. Белый прав. Ванесса не станет держаться за спиной мужа до конца дней, даже если этот муж — Уилсон Фиск. И дело не в предательстве, не в семейных драмах, а в том, что она умна и знает, как всё должно работать. В один момент это непременно вылезет наружу, и Уэйд может попытаться подтолкнуть её к правильному решению чуточку раньше. {Мы так и будем скрывать всё это от Паучка?} Вопрос Жёлтого выбивает из колеи. Втянуть Питера в семейные разногласия Фиска — худшая идея из возможных, потому что при таком раскладе придётся рассказать про Поинтдекстера и их договор, упомянуть, что сотрудничество с Фьюри — это не внезапный приступ геройства, а конкретный расчёт. Уэйд прекрасно знает, как это будет выглядеть со стороны. Для Питера это не план, а компромисс, на который он никогда не пойдёт добровольно. Это серая зона, где нельзя провести чёткую линию между «правильно» и «неправильно». Питер будет в ярости: он не сможет стоять в стороне и смотреть, как кто-то принимает решения за других. Он полезет, начнёт искать выход, который позволит обойтись без кровавого финала, а Уэйд слишком хорошо знает, чем это заканчивается. Мораль Паучка — это не абстракция, а готовность забраться в полную задницу только потому что «так правильно». Сейчас переменных и так слишком много, как и моментов, в которых всё может пойти по пизде, и добавить к этому ещё одного человека (не просто человека, а Питера) — значит разрушить всё к херам. — Да, — произносит он себе под нос. {Почему? Он ведь уже в игре!} [Именно поэтому] Уэйд понимает, на чём держится вся эта конструкция — на предположении: о том, что Бенджамин прав, о том, что Ванесса действительно не в восторге от методов Фиска и готова выслушать Уэйда. Но если хотя бы одно из этих предположений окажется ошибочным — схема развалится. В этом сценарии нет второго захода. — Она может донести обо всём Фиску, — говорит он. — Этот расклад ты учитывал? — Да, учитывал, — соглашается Поинтдекстер, — но мы не узнаем, пока не попробуем, — Уэйд хмыкает, потому что, как ни странно, это не самая страшная часть: быть мишенью для него не в новинку. Проблема вовсе не в том, что его попытаются убить, а в том, что игра может закончиться, даже не начавшись. Но если откинуть этот сценарий и допустить, что Блестяшка прав — это чуть ли не единственный шанс на победу. — Подумай над моим предложением, — продолжает Бенджамин. — В любом случае, мы либо заручимся её поддержкой, либо угроза её жизни заставит Фиска поволноваться. Стоит Блестяшке озвучить это, и всё становится удивительно… простым. Потому что за всей этой схемой скрывается прямой, грубый, но охуеть какой эффективный вариант. Он может убить их. Ванесса — точка давления, убери её, и Фиск сломается: потеряет контроль, начнёт действовать импульсивно и, в конце концов, ошибётся. К тому же сам Амбал тоже не находится вне зоны досягаемости, а у Уэйда, в отличие от всех остальных, есть читкод, который даст подобраться так близко, как не подбирался ещё никто. Он может позволить себе быть замеченным, может позволить себе получить пулю, нож, что угодно — и всё равно снести башку этому выблядку. И этот чёткий, понятный сценарий, без возни с чужими мотивами — успокаивает. В нём нет места сомнениям, нет необходимости учитывать чужую волю, нет риска быть преданным в самый неудобный момент — только цель, дистанция и момент, где всё закончится. Уэйд просто сделает то, что умеет лучше всего. {И Паучок будет в восторге} На секунду в голове всплывает слишком свежее воспоминание: Питер смотрит на него — не так, как смотрят остальные, не с отвращением, не с неприязнью, а с этим своим упрямым вниманием, словно пытается разглядеть что-то, что сам Уэйд давно перестал искать. Он вспоминает его сорванное дыхание, мокрые дорожки на щеках, и как малыш сам потянулся к его губам — снова. Уэйд помнит, каких ебучих усилий ему стоило остановить его. Он может быть оружием, чьей-то мишенью, чудовищем в чужих историях — да пожалуйста, очередь за билетами слева. Но стать тем, кто воспользовался моментом, когда Питер разваливался по швам, тем, кто принял его слабость за согласие — нет. Это не благородство. Просто есть вещи, на которые не способен даже такой уёбок, как Уэйд. [Хватит] {Нихуя не хватит! Продолжим делать вид, что мы ничего не чувствуем?} Он не отвечает, потому что Питер здесь ни при чём. Уэйд действительно считает убийство Ванессы и Фиска рабочим вариантом, и этот путь требует крови. Но если продолжить позволять Паучку находиться рядом, рано или поздно Дэдпул начнёт к нему прислушиваться, ведь если Питер снова посмотрит на него так, как вчера — Уэйд может и не остановиться во второй раз. Он медленно выдыхает, чувствуя, как внутри выстраивается холодная дистанция. Уэйд не должен учитывать реакцию Паучка, ведь решение уже принято, и чем раньше он вобьёт это в свою тупую башку, тем проще будет двигаться дальше. Он знает, что нужно сделать, он может это сделать, и не обязан никому ничего объяснять. Даже Питеру. — Маякни, как договоришься о встрече, — бросает Уэйд, и Поинтдекстер удивлённо приподнимает брови. — Ты согласен? — Честно говоря, я даже хочу, чтобы твой план провалился, и тогда я смогу всадить пулю в лоб им обоим. — Ты всегда можешь, — с улыбкой доносится в ответ.

∼∼∼

Когда Питер заходит в главный зал Хелликериер, Фьюри стоит у стола, скрестив руки. — Опоздал на тридцать минут, — не оборачиваясь, бросает он. — Я был в университете, — отвечает Паркер. — Там как-то не принято выпрыгивать из окон посреди лекции. Где остальные? — Сорвиголова в Адской кухне, — Ник всё же решает удостоить Питера своим вниманием. — Теперь, когда Фиск привлёк частников для патруля города, у него появились новые заботы. Паркер хмурится. Он видел выступление мэра этим утром — на экране в студенческом холле. Фиск говорил про порядок и необходимость «жёстких, но эффективных мер» в условиях растущей угрозы. Он представил городу новый «гарант безопасности» — людей в чёрной форме с эмблемами на спине. Отряды из таких стражей порядка уже патрулируют улицы Адской кухни, и Питер хорошо запомнил, как в конце своей речи Фиск сказал, что в ближайшее время обеспечит охрану во всех районах города. — Да, я уже в курсе, — Питер переводит взгляд на кадр на одном из экранов: оцеплен жилой квартал в районе Адской кухни, люди в бронежилетах и с автоматами в руках охраняют периметр. — Это ведь... не полиция? — Нет, — отвечает Фьюри. Питер смотрит на него. — Кто они такие? Ник нажимает на планшет, и на экране появляется официальный документ, заверенный мэрией: дата создания, юрисдикция, федеральное финансирование. Слишком много официальных слов, чтобы разглядеть за ними что-то неправильное. — Формально AVTF — подразделение, созданное для контроля над линчевателями, — говорит он. — Линчевателями? — Так они называют вас, — отвечает Фьюри. — Тебя, Сорвиголову и даже Дэдпула. Иными словами, всех, кто действует вне прямого подчинения государственным структурам и не носит значок, купленный на бюджетные деньги. Это не полиция, — продолжает он. — И не армия. Это частные подрядчики, которым выдали разрешение действовать от имени города. У них нет тех ограничений, в рамках которых действуют официальные структуры, но есть полномочия, форма, оружие и поддержка мэрии. Для жителей они — защита, а для таких, как ты — проблема. — Потрясающе, — выдыхает Питер. — Они действуют так, как им разрешили, а разрешили им многое, — добавляет Фьюри. — Большая часть жителей Нью-Йорка принимает это, поскольку верят, что мэр защитит их от мутантской угрозы. — И какой у нас план? Я имею в виду... хоть какой-то план есть? Фьюри пристально смотрит на него. — План есть, — произносит он. — Но он тебе не понравится. Вы продолжите делать то, что уже делаете. Фиск не дурак, Человек-паук. Он и так пристально следит за нами. Питер сжимает кулаки. — То есть мы просто ждём, пока он закрепится? — Мы даём ему сделать ход, который он считает безопасным, — поправляет Ник. — Эти его частники — не мгновенное решение. Ему нужно время, чтобы развернуться в городе, усилить влияние, убедить людей, что это действительно работает. Пока что у него под контролем только Адская кухня, и этим займётся Сорвиголова. Вы с Дэдпулом приступите к патрулям. Безопасность жителей города никто не отменял, даже если теперь за неё якобы отвечают люди в чёрной форме. — «Якобы» — хорошее слово, — Питер хмыкает, но во взгляде Фьюри отражается усталость. — Привыкай, — говорит он. — Очень скоро вам придётся защищать людей не только от преступников, но и от тех, кто официально должен стоять на страже порядка. Нью-Йорк никогда не был безопасным местом, и Питер это знал. Были преступники, сделки в тёмных переулках, люди, которые продавали оружие и наркотики, но до сих пор тьма ни разу не пыталась притвориться светом. Сейчас же... бандиты в форме, с официальными нашивками выходят на улицу и это называется «поддержанием порядка». Те, кто ещё вчера прятался в тени, сегодня стоят под светом прожекторов и говорят о защите города, а простые жители — верят им. Питер сжимает челюсти, осознавая, что теперь он больше не может полагаться на привычные ориентиры. — Это всё? — спрашивает он. — В смысле, вы позвали меня только ради этого? — Нет, — выдыхает Фьюри. — Но, видимо, привычка опаздывать на совещания заразительна, — добавляет он, глядя куда-то за его спину. Питер автоматически оборачивается и замечает Уэйда: тот стоит у входа, прислонившись плечом к стене и выглядит так, словно находился там всё это время, но не счёл нужным обозначить своё присутствие. Паркер размыкает губы, но ничего не говорит. — Решил дать тебе фору, — бросает Уэйд и проходит мимо, даже не глядя на него. Прошлая ночь всплывает в голове без предупреждения: слёзы на щеках, пальцы, вцепившиеся в ткань костюма, голос, который звучал совсем иначе — ближе, мягче, и то, как это всё закончилось: не грубо, а аккуратно — слишком аккуратно для Уэйда. Паркер смотрит на него и ждёт хоть какого-то сигнала, что всё, произошедшее вчера, действительно было, но Дэдпул ведёт себя так, словно Питера здесь просто нет. Фьюри забирает контейнер из рук одного из агентов и открывает крышку: внутри лежит компактное устройство, похожее на миниатюрный пульт. — Мы закончили разработку, — говорит он. — Если всё пойдет по плану, эта малышка сможет подавлять управление браслетами Тинкерера. Питер делает шаг ближе, заставляя себя сосредоточиться на устройстве, на деталях, на чём угодно, лишь бы не возвращать внимание к Уэйду. — Если? — уточняет он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мы тестировали глушитель только в изолированной среде, — отвечает Фьюри. — Но в реальных условиях — нет, — Питер хмурится, а Ник смотрит на него так, будто причина должна быть очевидна, но всё-таки объясняет: — Реальные условия означают живого носителя с активным браслетом, внешним управляющим сигналом и непредсказуемой реакцией организма. Мы не в праве надевать его на человека. — Наденьте на меня, — легко предлагает Уэйд. Питер резко поворачивает голову. Дэдпул стоит чуть в стороне и выглядит настолько спокойным, что это спокойствие хочется разбить чем-нибудь тяжёлым. — Нет, и я говорю это не потому, что мне тебя жалко, — сухо отзывается Фьюри. — Ты бессмертен, Дэдпул. Именно поэтому ты худший вариант для теста, — Уэйд замолкает, а Питер чувствует, как внутри что-то неприятно сжимается; но не из-за того, что Ник прав, а из-за того, как быстро Уэйд предложил себя в качестве кандидатуры. — В прошлый раз ты смог сорвать контроль, но это не значит, что ты сможешь повторить это снова. — Ауч, — Уэйд дёргает плечом. — К тому же, даже если сейчас Тинкерер не находится за пультом управления, это вовсе не означает, что за браслетами не наблюдают, — добавляет Ник. — Стоит нам надеть его на тебя, — он переводит взгляд на Уэйда, — и где-то на карте появится бессмертная точка, готовая выполнять чужие приказы. — Вы думаете, их могут контролировать извне? — Питер отлично помнит зелёные огоньки на браслете, пустой голос и Дэдпула, который совершенно себя не сдерживал. Он бы... не хотел повторять подобный опыт. — Я думаю, что человек, способный собрать систему удалённого контроля над мутантами, не оставил бы её без обратной связи, — отвечает Фьюри. — Браслеты могут передавать данные, координаты, уровень подавления, сбои сигнала, попытки внешнего вмешательства. Фиск и так знает, что один из его браслетов у нас. Но есть и хорошие новости: на стенде глушитель работает, — продолжает он. — Он сбивает частоту, режет канал, создаёт помехи. Это уже что-то. — То есть мы понятия не имеем, что будет с Логаном, — бросает Уэйд. Питер цепляется за это имя. Росомаха — друг Дэдпула, и единственная причина, почему он до сих пор остаётся в Нью-Йорке. Неудивительно, что Уэйд задаётся этим вопросом, но при сложившихся обстоятельствах вызволить Логана не получится. Питера не должно это так сильно волновать, но волнует. Он хочет помочь, хочет вытащить его — разумеется, потому что Росомаха не злодей, он находится под контролем браслета и не принадлежит самому себе. Но дело... не только в этом. Логан — финальная точка для Уэйда, и эта мысль неприятно скребёт изнутри. — Мы знаем, что без глушителя он останется под контролем, — жёстче говорит Фьюри. — Знаем, что с глушителем есть шанс разорвать связь. Всё остальное — риск. Нам нужно время, чтобы понять, как включить глушитель так, чтобы браслеты не отправили сигнал. Фиск ожидает, что вы не уйдёте в тень. После Таймс-сквер все будут смотреть на ваши действия. Если вы исчезнете — это будет подозрительно. Питер быстро понимает, к чему он ведёт. — А если мы продолжим патрулировать… — Фиск увидит ровно то, что хочет увидеть, — заканчивает Фьюри. Уэйд цокает языком. — И сколько времени тебе нужно, принцесса? — Столько, сколько сможем выиграть. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который у меня есть. — Николас Фьюри — король романтики и неопределённых сроков. — Уилсон. — Что? Мы работаем штатно, пока вы пытаетесь отучить браслеты звонить мамочке при каждом удобном случае, — с раздражением тянет он. — Я понял. — Пока Фиск думает, что вы реагируете эмоционально — у нас есть время. Питер хмыкает. — Он считает нас предсказуемыми? — Он считает вас полезными для собственной картины мира, — поправляет Фьюри. — Линчеватели, которые не умеют отступать, герои, которые возвращаются на улицы, даже когда им ясно показали, что улицы больше не их территория. — Значит, мы дадим выблядку то, что он ждёт, — заключает Уэйд. — Ровно столько, сколько понадобится. Не больше, — с нажимом говорит Фьюри. — Первый патруль сегодня вечером. Я сообщу время и координаты. Возьмите коммуникаторы и оставайтесь на связи. Никаких импровизаций и самодеятельности. Уэйд медленно поднимает руку. — Уточняющий вопрос: это правило для всех? Просто ты сейчас так обидно смотришь в мою сторону. — Для всех, — сухо соглашается Ник. — Но особенно для тебя.

∼∼∼

Питер возвращается домой около шести вечера. Он закрывает дверь на один оборот, задерживает ладонь на ручке и несколько секунд просто стоит в прихожей. Сообщение от Джоны пришло ещё утром — Питер увидел его, когда Робертс попросил задержаться после занятия и сообщил, что Паркер всё-таки может принять участие в универсиаде, если проявит хоть толику ответственности. Потом было совещание с Фьюри, поэтому сообщение до сих пор оставалось непрочитанным, но теперь очередь до него, кажется, дошла. Питер проходит в комнату, скидывает рюкзак с плеча и бросает на кровать. Он не стал рисковать и возвращаться домой через окно, поэтому снял костюм в паре кварталов отсюда и впервые за долгое время просто вошёл через дверь. Телефон в руке ощущается тяжелее, чем когда-либо, а сообщение «Паркер, ты уволен» выглядит слишком лаконичным для кого-то, вроде Джеймсона. Никаких восклицательных знаков, никаких длинных тирад, будто Джона устал злиться на Питера, и тот перешёл из категории «безответственный, но полезный» в категорию «доставляет слишком много проблем». Паркер опускается на край кровати и смотрит на экран ещё несколько секунд. Удивления нет, ведь Питер отлично знал, что это случится: он слишком часто исчезал, отвечал поздно или не отвечал вообще, а ещё не принёс ни единого снимка с событий, которые Дэйли Бьюгл обязаны были осветить. Паркер зарабатывал на фотографиях Человека-паука ровно до тех пор, пока у него была хоть какая-то система, но теперь — системы не осталось. Остался только Фиск, патрули и Уэйд, который ни разу не посмотрел на него на Хелликериер. Питер хмыкает. Ещё, конечно же, осталась необходимость платить аренду и что-то есть. Он открывает банковское приложение, смотрит на остаток на счету и закрывает, потому что сумма не становится больше, если смотреть на неё дольше. Скоро ему нужно будет платить Монике, покупать детали для веб-шутеров, да и таскать составляющие для паутины из университета вечно не получится. На двери пиццерии в трёх кварталах отсюда он видел объявление о том, что им требуется доставщик. С учётом возможности быстро перемещаться по городу и стремительно сужающегося списка вариантов, Паркеру стоит позвонить им. А ещё ему стоит держаться за эти мысли: работа, деньги, аренда, еда — нормальные человеческие проблемы, которые можно разложить по пунктам. Питер падает назад, ложится поперёк кровати, смотрит в потолок и снова видит главный зал Хелликериера. Может, ему показалось, и Уэйд не вёл себя так, словно Паркер — ещё один предмет мебели на корабле? Или же не показалось. Вывод — тихий и ядовитый, напрашивается сам по себе, и Питер злится на то, что придаёт такое значение безнадёжным вещам, но остановиться он не в состоянии. Что, если пожалел вовсе не Паркер, а Уэйд, и именно поэтому сегодня он держался так ровно? Вдруг вчера Питер был слишком разбит, открыт, близко к краю, и Уэйд решил, что лучше отступить, пока всё не стало хуже? Что, если это была не осторожность, а сожаление? Питер закрывает глаза. Нет. Так нельзя. Он не может просто лежать и разбирать каждое действие Уэйда, выискивая в нём доказательства того, что всё было ошибкой. Это не формула, не химическая реакция, не траектория полёта, которую можно рассчитать, если подставить правильные значения. Это Уэйд. И Питер, очевидно, абсолютно не справляется. Он обессиленно роняет руки на кровать и оглядывается: мобильник оказывается в поле зрения, и Паркер тянется к нему в тот же миг. Во всём списке контактов сейчас его интересует лишь одно имя. Он печатает несколько слов, стирает, затем снова печатает и снова стирает. В голове очень много вариантов, и ни один не кажется правильным. Любая формулировка звучит либо слишком серьёзно, либо глупо, либо… откровенно. В какой-то момент он просто устаёт думать. @p.parker: не занята? Ответ приходит поразительно быстро. @Stacy.Gwendolyn: нет @Stacy.Gwendolyn: я смотрю запись с выступления Дэвида Иглмена Питер планировал посмотреть это выступление с тех пор, как увидел анонс в начале сентября. Иглмен написал целую работу о том, как мозг занимается реконструкцией реальности — предиктивная обработка, модели восприятия и всё такое. Но он благополучно забыл об этом. @p.parker: Там есть практическое обоснование тому, что время субъективно растягивается? @p.parker: В предыдущем исследовании он говорил только о теории @Stacy.Gwendolyn: да, есть @Stacy.Gwendolyn: что у тебя случилось? Питер зависает. Он смотрит на экран и хочет продолжить обсуждение нейробиологии, но перед ним простой вопрос, на который у Паркера нет простого ответа. @p.parker: ты говорила @p.parker: про этого Лиама Паркер отправляет это и чувствует, как внутри всё напрягается, словно он только что сделал шаг, после которого уже нельзя отступить и притвориться, что ничего не было. Гвен не отвечает, она ждёт продолжения, и это логично, но Питер не имеет ни малейшего представления о том, что написать дальше. Он снова смотрит на потолок: слова не складываются сами, и их приходится вытаскивать силой. @p.parker: в общем в моем случае @p.parker: тоже есть кое-кто @p.parker: и это очень плохая идея Он перечитывает сообщения, и они кажутся ему до смешного нелепыми. @p.parker: блин, это прозвучало по-идиотски Он пробегается взглядом по тексту, в надежде, что с третьего или четвёртого раза смысл внезапно станет другим — более чётким, более уместным, менее… жалким. Но ничего не меняется. Питер проводит большим пальцем по экрану, и только сейчас понимает, что сделал. С чего он вообще взял, что Гвен есть до него дело? Да, она рассказала про Лиама. Да, поделилась чем-то личным, но это не значит, что между ними автоматически возникает какая-то новая степень близости, где можно вот так, без предупреждения, вываливать на человека то, в чём сам ещё не разобрался. @Stacy.Gwendolyn: вовсе нет @Stacy.Gwendolyn: все самые крутые вещи начинаются с «это очень плохая идея» @Stacy.Gwendolyn: расскажи мне Напряжение немного ослабевает и перестаёт давить так сильно. Гвен не послала его и не проигнорировала, и это уже хороший знак. Но вместе с облегчением, появляется кое-что ещё, ведь теперь Паркеру действительно придётся объяснить, что именно он имел в виду, а он не знает, как это сделать. В голове всё ещё творится настоящий хаос: обрывки мыслей, ощущений и воспоминаний не складываются в понятную картину. @p.parker: я думаю что-то происходит @p.parker: между мной и этим человеком @p.parker: но я не знаю Питер замирает, глядя на мигающий курсор, словно тот насмехается над ним. Он хмурится и пытается продолжить — нормально, связно, по-взрослому, чтобы это не звучало вот так, но ничего не выходит. Мысли есть, даже слишком много, но когда он пытается их сформулировать, они превращаются в какой-то бред. Питер перечитывает написанное и чувствует, как по шее медленно поднимается жар, и начинает казаться, что он только что написал что-то катастрофически неуместное. Щёки горят. Паркер ведёт себя как подросток, который впервые пытается сказать что-то важное и спотыкается на каждом слове, потому что не знает, как это делается. — Как же тупо, — выдыхает он. Питер может драться с десятками бандитов разом, но стоит попытаться объяснить что-то личное, и система даёт сбой. @p.parker: я имею в виду @Stacy.Gwendolyn: я понимаю @Stacy.Gwendolyn: тебе это нравится? @p.parker: да Не «возможно», не «наверное», а просто «да» — ему это нравится, и это пугает, потому что Питер отлично понимает, куда это может привести его. Когда дело касается Уэйда, просчитать последствия невозможно. С ним Паркер ничего не контролирует. @Stacy.Gwendolyn: но тебя это волнует? @p.parker: да @Stacy.Gwendolyn: почему? @Stacy.Gwendolyn: тебе причинили вред? Питер замирает, уставившись в экран. Он понимает, куда она ведёт. Это простая логика: если тебе страшно — значит, тебя ранили. Если ты сомневаешься — значит, было что-то неправильное, что-то, от чего стоит держаться подальше. Но на деле всё совсем не так. Уэйд не причинил ему вред. Наоборот — прошлой ночью он сам остановил Питера, переживая о том, что он «пожалеет». И это делает всё только сложнее, потому что проблема не в том, что Дэдпул сделал и даже не в том, какой он человек — хотя это был бы самый логичный, самый безопасный вывод. Проблема в том, что это вообще значит. @p.parker: нет @p.parker: он не причинил мне вред Питер замирает, и только в этот момент до него доходит. Хочется вернуть всё назад, стереть, исправить, но уже слишком поздно — рядом с сообщением появляется отметка о том, что оно прочитано. @Stacy.Gwendolyn: я не буду делать вид, что не заметила @Stacy.Gwendolyn: ты избегал местоимений до этого момента Питер коротко выдыхает. @p.parker: это проблема? @Stacy.Gwendolyn: для меня нет @Stacy.Gwendolyn: а для тебя? @p.parker: хотел бы я, чтобы проблема была в том, что это парень @Stacy.Gwendolyn: значит, тебе не нужна лекция? Паркер невольно улыбается. Он может представить, как Гвен со словами «я сейчас объясню тебе очевидные вещи, потому что ты, похоже, решил пострадать на ровном месте» — не отстаёт от него до тех пор, пока не убедится, что до Питера дошло. @Stacy.Gwendolyn: я просто уточняю @Stacy.Gwendolyn: вдруг ты сейчас на пороге личностного кризиса, а я его пропускаю Паркер фыркает, качая головой. @p.parker: не в этот раз @Stacy.Gwendolyn: отлично @Stacy.Gwendolyn: ты давно его знаешь? Глядя на это сообщение, Питеру хочется рассмеяться в голос. Он вспоминает ночь, когда пуля Поинтдекстера не позволяла регенерации запуститься. Тогда Уэйд впервые назвал его Питером, напевал себе под нос Эда Ширена и без конца ругался с голосами в голове. Именно в ту ночь Дэдпул перестал быть наёмником, с которым он вынужден работать, и стал человеком, который спас Питеру жизнь. Они были знакомы всего несколько дней, и это не укладывалось в привычную логику, но Питер всё равно доверился ему — неосознанно. Потом была кухня, порез на ноге и кровь на плитке. Уэйд зашивал его рану, а Питер не спорил и не пытался контролировать процесс. В ту ночь он снова доверился Дэдпулу, но уже иначе — легко, безоговорочно и, что хуже всего, совершенно осознанно. Он помнит, как смотрел на Уэйда, когда тот пробовал соус для болоньезе, и не мог заставить себя отвернуться. В этом было что-то неправильное: наёмник с катанами готовил ужин на его кухне, а Питер впервые не был настороже, не просчитывал наперёд каждое движение и не ждал удара. А затем было тепло от алкоголя под рёбрами, спутанные мысли и кошмар. Питер помнит, как пытался оттолкнуть Уэйда и как в какой-то момент просто сдался, потому что не хотел оставаться один. Он помнит, как прижался к нему, как с болезненной ясностью понял, что Уэйд реален, что это не сон, и именно поэтому не смог отпустить. Он помнит собственный голос: сорванный, хриплый, когда просил его не уходить. Питер не просто позволил Уэйду быть рядом — он сам попросил его об этом, и Дэдпул остался, гладил его по волосам и снова что-то напевал. Питер не хочет об этом думать, но память не спрашивает разрешения и возвращает его к другому моменту. Он уже десятки раз прокручивал в голове тот миг, когда Уэйд отрубил себе руку, и каждый раз пытался найти этому рациональное объяснение. Но правда оказалась совсем другой: Уэйд — наёмник, для которого чужая жизнь не имеет ценности — не убил его, несмотря на контроль, и сделал это только потому, что Питер имеет значение. Для него. Имеет значение для Уэйда. Паркер стискивает челюсти, ощущая неприятный ком в горле. Именно поэтому Дэдпул злился, когда Питер едва не убил себя на патруле, именно поэтому он наговорил ему столько всего в переулке, а потом… поцеловал. Питер так долго пытался разобраться, где в этом манипуляция, где игра, где скрытая выгода, но ответ оказался на поверхности. Уэйд не оттолкнул его, когда мог и не ушёл, когда Питер попросил его остаться. Это не возникло из ниоткуда, а накапливалось внутри день за днём, медленно и упрямо, через кровь, боль, глупые разговоры и ещё более глупые решения, пока не стало слишком очевидным, и самое дерьмовое во всём этом то, что Питер больше не хочет притворяться. @p.parker: чуть больше трех недель Телефон в руке тихо вибрирует. @Stacy.Gwendolyn: но он тебе нравится Это не вопрос. Питер знает, что это не вопрос. @p.parker: вопреки здравому смыслу Паркер откладывает мобильник на покрывало, понимая, что впервые за долгое время он не ушёл от ответа, не попытался отшутиться или проигнорировать. Он смотрит в потолок, ощущая странную пустоту там, где обычно поднимается тревога. Питер влез туда, где нет ни контроля, ни гарантий, ни безопасного исхода, ведь Уэйд — худший из возможных вариантов. Но проблема в том, что Питер уже знает это. Всегда знал. Сообщения от Гвен приходят спустя минуту. @Stacy.Gwendolyn: слушай @Stacy.Gwendolyn: мы ведь молоды, Питер @Stacy.Gwendolyn: разве это не то самое время, когда нужно совершать ошибки? @Stacy.Gwendolyn: тем более, если эти ошибки нам нравятся Ошибки — это цена, которую платят другие за твоё решение. Питер привык предотвращать их, просчитывать и минимизировать, а сейчас Гвен предлагает взглянуть на это иначе, как на что-то... допустимое? Паркер морщится и переворачивается на бок, глядя на потемневший экран. Вся его жизнь — это сплошная цепочка решений, за которые приходилось платить: иногда слишком дорого, а иногда — не только ему. Питер начал совершать ошибки очень давно, и большинство из них не имели ничего общего с опытом, о котором говорит Гвен. Это были не те ошибки, которые можно обсудить, посмеяться и оставить в прошлом. Принятые им решения нельзя откатить назад, а людей, которые важны Паркеру — нельзя вернуть обратно. По всем законам логики, Уэйд должен попадать в ту же категорию, ведь он ещё одна ошибка, ещё одно неправильное решение, ещё один человек, от которого стоило держаться подальше с самого начала. И всё же… Питер сжимает пальцы в кулак. Может, Гвен права? Может, дело не в том, что это очередная ошибка, а в том, что Паркер делает её осознанно? @Stacy.Gwendolyn: эй @Stacy.Gwendolyn: не молчи Питер смахивает чат вверх и сразу же видит в списке контактов другое имя со статусом «в сети». Он замирает и просто смотрит: секунду, вторую — палец зависает над клавиатурой, но в голове нет ни одной внятной мысли. Паркер возвращается к переписке с Гвен. @p.parker: как там с Лиамом? @p.parker: ты написала ему? Говорить о чужих решениях — всегда проще: за такими разговорами легко можно спрятаться, а собственные мысли кажутся менее острыми и пугающими. @Stacy.Gwendolyn: ты не мастер менять тему, да? Питер закатывает глаза. @Stacy.Gwendolyn: мы ведь уже выяснили, что мы с тобой оба — ботаны с загонами @Stacy.Gwendolyn: поэтому нет, я ему не написала @Stacy.Gwendolyn: но мы, кажется, говорили про твоего загадочного парня @p.parker: он не Лицо Питера вспыхивает. @p.parker: не мой парень Господи. Это так нелепо. @Stacy.Gwendolyn: и это, судя по всему, досадное упущение Питер громко фыркает. @p.parker: замолчи @Stacy.Gwendolyn: знаешь, я могу попробовать выяснить всё с Лиамом @Stacy.Gwendolyn: но при одном условии Питер прекрасно понимает к чему она ведёт, и хочет провалиться сквозь землю. Ещё более глупо то, что он сам загнал себя в эту ловушку. @Stacy.Gwendolyn: ты хотя бы попробуешь выяснить всё со своим не-парнем

∼∼∼

Питер приземляется на крышу спортивного комплекса на окраине Бруклина и садится на самый край. Он пришёл раньше назначенного времени и пока добирался сюда, стараясь не думать о вчерашнем вечере — это работало, но теперь крыша оказывается слишком открытой. Паркер достаёт телефон из бокового кармана рюкзака — в инсте всё ещё открыт диалог с Уэйдом. Питер написал ему несколько часов назад: время, координаты и короткое «Фьюри сказал начинать отсюда», но рядом с сообщением до сих пор висит лишь одна галочка — доставлено, но не прочитано. Он раздражённо убирает мобильник в рюкзак, поднимается на ноги и делает пару шагов по крыше, но тут же останавливается, потому что его поведение — нелепое. Уэйд не обязан отвечать ему и, если уж на то пошло, он вообще ничего Питеру не обязан. Совместные патрули — это необходимость, а не приглашение: Паркер понимает это настолько чётко, что становится смешно. Он сжимает пальцы в кулак, чувствуя, как ткань перчатки натягивается на костяшках. Всего лишь непрочитанное сообщение — абсолютная ерунда, которая не должна ничего значить. Вот только за последние недели слишком много мелочей перестали быть таковыми. Он снова тянется к телефону, но останавливает себя, и вместо этого включает коммуникатор. — Я на точке. — Хорошо, — отзывается Фьюри. — Дэдпул? Питер задерживает дыхание, но всё равно начинает злиться. — Пока нет. — Он получил координаты? — Да. Я отправил. В коммуникаторе повисает короткая пауза, и Паркер может представить, как Фьюри поджимает губы. Ему хочется сказать, что Уэйд придёт, что просто исчезнуть было бы слишком глупо даже для него, но все эти слова звучат как оправдание. — Ждёшь пять минут. Потом начинаешь маршрут один, но держишь связь открытой, — бросает Фьюри. Связь затихает, и крыша снова становится слишком большой. Питер подходит к вентиляционному коробу и опирается на него бедром. Тихий металлический скрежет раздаётся за спиной. Уэйд перекидывает ногу через край пожарной лестницы, опускается на крышу и выпрямляется. Он даже не смотрит в сторону Питера, лишь поднимает руку к коммуникатору и произносит: — На месте. — Принято. Ты помнишь уговор? — голос Фьюри звучит сухо. Уэйд замирает на секунду, потом медленно поворачивает голову в сторону и, недовольно вздохнув, тянется к застёжке на груди. Крепление для катан соскальзывает с плеч и падает на бетон. — Человек-паук, убедись, что он оставил действительно всё оружие. Дэдпул запрокидывает голову и обречённо стонет. Он выдёргивает первый пистолет из кобуры на бедре и демонстративно кладёт рядом с катанами, затем второй, а потом, выдержав небольшую паузу, достаёт ещё один из-за спины. Питер вскидывает брови, но ничего не говорит. — Холодное оружие тоже учитывается, — безжалостно напоминает Фьюри. Уэйд снова вздыхает. Он начинает доставать ножи один за другим: из крепления на голени, из-за пояса, из ножен на предплечье, и чем дольше это продолжается, тем яснее Питер понимает, насколько привычной частью Уэйда является всё это — не просто оружие, а продолжение тела; то, чем Дэдпул заполняет пространство между собой и всем остальным миром. Сейчас Фьюри заставляет его оставить всё это здесь, на крыше, перед началом патруля. Наконец, Уэйд разводит руки в стороны. — Довольны? — Патруль — это не бойня, — доносится из коммуникатора. — Хоть один летальный исход, и я пересмотрю своё отношение. — Как страшно, — фыркает Дэдпул. — Поставишь в угол? Заберёшь вкусняшки? — Держите маршрут до Брайант-парка, затем уходите южнее, — Фьюри привычно игнорирует выпад Уэйда. — AVTF официально в этой зоне не обозначены, но это не значит, что их там нет. — Как скажешь, принцесса. Питер ждёт, что сейчас последует что-нибудь ещё: дурацкий подкол или хотя бы «ну что, Паучок, готов к романтической прогулке по городу?», но Уэйд просто проходит к краю крыши и смотрит вниз, а Питер остаётся на месте, чувствуя смесь из усталости, неловкости и чего-то ещё, чему он не хочет давать имя. — Ты сегодня удивительно молчаливый, — всё-таки говорит он. Уэйд даже не оборачивается. — Наслаждайся. Паркер улавливает звук разбитого стекла и мгновенно срывается с места, перелетая на паутине через улицу. Он приземляется на козырёк здания и видит источник шума: внизу, у витрины небольшого магазина электроники двое парней торопливо вытаскивают из разбитого окна коробки, а третий сидит за рулём старого синего седана с заведённым двигателем. Ситуация слишком обычная: трое идиотов решили, что ночь после громкого выступления мэра идеально подходит для кражи телевизоров. Питер стреляет паутиной вниз, вырывает из рук бандита коробку и аккуратно ставит её на тротуар. Второй парень сам бросает добычу и пятится к машине, а водитель, похоже, принимает единственное доступное его мозгу решение: жмёт на газ раньше, чем остальные успевают запрыгнуть. — Серьёзно? — выдыхает Питер, цепляясь паутиной за задний бампер. Двигатель ревёт, колёса проскальзывают по мокрому асфальту, и машина разворачивается боком, врезаясь в припаркованный фургон. Паркер упирается ногами в тротуар и тянет сильнее. Всё заканчивается за несколько секунд. Он привязывает двоих к фонарному столбу, а третьего даже не вытаскивает из машины, лишь запечатывает дверь. — Полиция уже едет, — сообщает Уэйд откуда-то сверху. Питер вскидывает голову и видит его на пожарной лестнице. Дэдпул стоит, прислонившись к перилам, и даже не планирует спускаться. Он не вмешался, не помог, не пошутил, а просто стоял наверху и смотрел. Паркер чувствует, как раздражение поднимается выше, сжимая горло, и заставляет себя отвернуться. — Из тебя получилась самая бесполезная декорация, — цедит он сквозь зубы. — Ты отлично справился, — голос Уэйда ровный, и Питер мог бы сказать, что он сам предложил патрули, и что наблюдение с пожарной лестницы — не вписывается в рамки «совместной работы», но вместо этого он отступает на шаг. Один из грабителей смотрит на него испуганно, но не так, как люди на Таймс-Сквер: он не боится Питера, а боится быть пойманным, и это должно успокоить, но не успокаивает. — Какие-то проблемы, Паук? Питер замирает. Это не звучит так, словно Уэйд и правда считает ответ важным. Он чувствует, как в животе что-то неприятно сжимается и злится на себя за эту реакцию. Потому что это глупо. Охренеть как глупо. — Забей, — коротко бросает он. — Как скажешь. Уэйд спрыгивает с пожарной лестницы на крышу фургона, потом на асфальт, но останавливается на расстоянии нескольких шагов, будто между ними лежит невидимая разметка, которую нельзя пересекать без разрешения. Питер замечает это, и раздражение становится острее. Вчера Уэйд сидел рядом на кровати и позволил Питеру уснуть на своём плече. Сегодня он держит дистанцию так демонстративно, что это выглядит как насмешка. Паркер понимает, что, возможно, именно этого Уэйд и добивается, но от понимания легче не становится. — Есть что доложить? — произносит Фьюри. — Трое задержанных, попытка ограбления магазина электроники, без пострадавших, — отвечает Питер, стараясь не смотреть на Уэйда. — Принято. Двигайтесь дальше по маршруту. — Есть, босс, — откликается Уэйд, и только теперь в его голосе появляется привычная интонация; но направлена она не на Питера, а на Фьюри. Паркер выстреливает паутиной в сторону соседнего здания и поднимается наверх, не проверяя, следует ли Уэйд за ним. Он слышит металлический лязг крюка, шаги по пожарной лестнице, потом мягкий удар ботинок о крышу. Дэдпул держится позади: не слишком далеко, но достаточно, чтобы Питер чувствовал каждый фут между ними. Они проходят ещё три квартала молча, и эта тишина оказывается хуже болтовни. В переулке у круглосуточного бара двое мужчин дерутся возле мусорных контейнеров. Один успевает разбить бутылку о стену, но Питер спрыгивает вниз до того, как тот делает шаг к противнику. Мужчина сипло ругается, пахнет алкоголем и табаком, и Питер залепляет его рот паутиной. Уэйд снова не вмешивается. — Ты уже второй раз просто стоишь, — не выдерживает Паркер. — А ты уже второй раз прекрасно справляешься. Питер видит, как он чуть поворачивает голову в сторону улицы, будто там внезапно обнаружилось что-то крайне интересное. — Фьюри сказал патрулировать вместе, — произносит он тише. — Мы вместе, — Уэйд ведёт плечом. — Хочешь методичку? Совместное патрулирование для чайников, глава первая: держите дистанцию, чтобы не словить одну пулю на двоих, — Питер смотрит на него и ненавидит эти белые вставки на маске, этот красно-чёрный слой ткани — всё, что не даёт увидеть выражение лица. Уэйд может прятаться сколько угодно, но Паркер слышал его голос вчера, видел, как он смотрел, чувствовал ладонь на своей груди, когда Дэдпул остановил его, решив, что Паркер пожалеет. — Работа есть работа, Паук. Вот оно. Паук. Питер чувствует, как в голове становится пусто, и это состояние ему знакомо — так бывает перед тем, как он делает что-то глупое. Он отступает назад, цепляется паутиной за стену и поднимается на крышу, не сказав ни слова. Уэйд следует за ним, но Паркер ускоряется: ветер давит на грудь, края зданий мелькают быстрее, линии улиц превращаются в неразличимое пятно. Он знает, что Дэдпулу за ним не угнаться, и это хорошо: раз Уэйд так хочет дистанции, то пусть получит её. — Человек-паук, — голос Фьюри звучит резко. — Сбавь темп. Питер сжимает челюсти. — Я следую по маршруту. — Ты уходишь вперёд. — Не моя проблема. На самом деле, Питеру следует остановиться, напомнить себе, что он — не ребёнок и не должен доказывать что-то наёмнику, убийце, полному кретину. Но через два квартала срабатывает автомобильная сигнализация, потом раздаётся выстрел, и все мысли мгновенно обрываются. Питер меняет траекторию и, не дожидаясь команды, бросается туда. Он перелетает через перекрёсток слишком низко, задевая крышу автобуса, цепляется за край рекламной вывески и выбирает неправильный угол: плечо вспыхивает болью, но он стискивает зубы, не давая себе ни секунды промедления. Внизу, у служебного входа в аптеку лежит охранник. Питер видит кровь на его лице, замечает, как водитель с пистолетом высовывается из окна машины, и внутри, наконец, появляется что-то простое, понятное, желанное: цель. Паркер выстреливает паутиной в крышу, рывком подтягивает себя ближе и приземляется на багажник так тяжело, что металл прогибается под ногами. — Человек-паук, доложи обстановку, — требует Фьюри. — Вооружённое нападение. Четверо в машине, — отвечает Питер, пригибаясь, когда первый выстрел проходит над плечом и разбивает стекло витрины позади. Паучье чутьё вспыхивает, и Паркер уходит в сторону, хватаясь рукой за край крыши автомобиля. Машина срывается с места, виляет, а водитель пытается сбросить его резким поворотом. Крыша под ладонью проминается, и это ощущение силы на мгновение становится слишком ярким, чистым. Он может остановить их и закончить всё за секунду. — Паук, сбавь темп, — голос Уэйда в коммуникаторе раздражающе ровный. — Вокруг люди. Вчера он называл его Питером так, словно имя что-то значит. Сегодня он — просто Паук. Паркер не отвечает. Он ползёт по крыше к лобовому стеклу и приклеивает руку стрелка к дверце. Машина снова виляет, и Питера бросает в сторону: он ударяется плечом о фонарный столб, и боль становится такой сильной, что на мгновение темнеет в глазах. Регенерация не успевает, но Паркер заставляет тело работать дальше. Он поднимается на ноги, балансируя на крыше. Светофор на перекрестке мигает красным, но машина несётся вперед. — Человек-паук, — Фьюри срывается. — Не устраивай погоню посреди жилого квартала. — Я пытаюсь, — рычит он. — Нет, — отзывается Уэйд. — Ты злишься. Питер хрипло смеётся. Дэдпул говорит ему об этом? Серьёзно? Как будто Паркер сам этого не знает. Как будто злость не единственное, что удерживает его от того, чтобы почувствовать всё остальное. Он стреляет паутиной сразу в два уличных фонаря по обе стороны дороги, создавая натяжение перед машиной — план хороший, если водитель успеет затормозить. Но водитель не тормозит, наоборот жмёт на газ, и в последнюю секунду Питер понимает, что седан не просто врежется в паутину, а перевернётся. Он отпускает одну линию, машина ударяется о бордюр, высекая искры, но продолжает нестись дальше. — Блядь, — выдыхает Уэйд. Всего лишь одно слово, но Питер слышит в нём не раздражение, а испуг, и это ужасно. Потому что если Дэдпул боится, значит, Паркер действительно теряет контроль. Значит, Фьюри был прав. Джона был прав. Все эти люди в аудитории, которые говорили о неконтролируемой силе и необходимости что-то с этим делать — тоже правы. Он снова запрыгивает на машину, разбивает кулаком лобовое стекло и хватает руль, пытаясь вывернуть его в сторону пустого переулка. Водитель кричит, один из пассажиров с заднего сиденья тянется к пистолету, и чутьё вспыхивает так громко, что мир на мгновение замирает. Питер может уйти — должен, но если он отпустит руль, машина снова вылетит на дорогу. Он остаётся на месте и дёргает сильнее, направляя авто к переулку между двумя зданиями. Выстрел звучит глухо, Питер отклоняется, но недостаточно быстро, так что пуля разрывает ткань костюма и кожу на плече. Он сжимает зубы, разворачивается и стреляет паутиной в лицо пассажиру, залепляя ему рот и глаза. Машина влетает в переулок, задевает мусорные баки, и один из них с грохотом отлетает в сторону. Питер видит кирпичную стену в конце переулка и понимает, что есть только один способ остановить всё без трупов. Он цепляется паутиной за обе стороны прохода, прыгает вперёд и тянет на себя, становясь живым щитом между машиной и стеной. Нагрузка мгновенно бьёт по плечам, спине, рёбрам; подошвы скользят по асфальту, мышцы не выдерживают, но он не отпускает. Машина замедляется, но слишком поздно, и ударная волна проходит через руки. Несколько секунд Питер просто пытается отдышаться, потом заставляет себя подняться и подойти к машине. Он проверяет пульс у водителя и пассажиров, выдёргивает дверь с водительской стороны, бросает её на асфальт и вытаскивает мужчину наружу. Паркер делает всё правильно, и всё равно внутри нет облегчения — только давящее, липкое чувство, словно он снова стоит на Таймс-сквер, а голос Джоны разносится над площадью. Дэдпул появляется у входа в переулок, направляется к нему, но останавливается в нескольких шагах, и эта дистанция снова впивается под кожу. — Доволен? — спрашивает он. Питер медленно оборачивается. — Значит, спасение людей не так уж и важно, раз ты делаешь всё, чтобы Фьюри в следующий раз просто не выпустил тебя на улицу? — Какое тебе дело? — спрашивает Паркер. — Я остановил их. — Ты чуть не превратил машину в консервную банку. Питер криво улыбается. — Но не превратил же. — Паучок, это не одно и то же. — Не называй меня так, — произносит Питер, и Уэйд не находит, что на это ответить. — Ты весь вечер ведёшь себя так, словно я напарник, которого тебе навязали: не вмешиваешься, разговариваешь только через Фьюри, а потом внезапно решаешь, что имеешь право лезть мне в голову? Не надо, — Паркер слышит, насколько резко звучат эти слова, но не собирается забирать их обратно. — Я весь вечер делаю ровно то, что должен был сделать ещё вчера, — в голосе Уэйда появляется злость. — Ладно. Похуй. Не вчера. А в тот день, когда в моей тупой башке зародилась идея наведаться в гости к Человеку-пауку. Питер вскидывает голову. — Что? — Неважно. — Нет, важно. — Нихуя не важно, — отрезает Уэйд. В нескольких кварталах отсюда раздаётся вой полицейских сирен, но Питер не двигается. Это кажется неправильным, словно привычный механизм, который всегда работал без сбоев, выходит из строя. Паркер стоит посреди переулка и не может заставить себя уйти. Потому что он снова не получил ни одного ответа, и стоит ему сейчас сорваться с места, этот разговор никогда не продолжится. Уэйд тоже слышит сирены: он немного поворачивает голову, но продолжает молчать. Паркер за долю секунды сокращает расстояние между ними, перехватывает Дэдпула за талию, стреляет паутиной в карниз над переулком и отталкивается от земли. Он летит быстро, совершенно не думая о направлении, но натыкается на тупик между старым складом и заброшенной автомастерской. Паркер тяжело приземляется на асфальт, но удерживает равновесие. — Человек-паук, Дэдпул, — коммуникатор в ухе трещит, — всё прошло нормально? Питер приподнимает маску и тянется к кнопке. Это последний шанс вернуться к привычным рамкам — он знает: достаточно ответить, объяснить, соврать — что угодно, лишь бы сделать вид, что всё под контролем. Но Уэйд всё ещё смотрит на него, и ведёт себя слишком тихо для человека, который обычно заполняет собой всё пространство, поэтому Паркер впивается зубами в нижнюю губу и отключает связь. Он натягивает маску обратно и бросает коммуникатор на асфальт: нет больше ни маршрутов, ни целей, ни команд, ни города, который требует от него быть Человеком-пауком прямо здесь и сейчас. — Нам нужен перерыв, — говорит Уэйд, когда Фьюри повторяет свой вопрос. — Исцеляющий фактор быстро сработает. Да, всё в порядке. Он в порядке, — Дэдпул закатывает маску до носа, вынимает коммуникатор и, отключив его, бросает рядом. Питер делает шаг ближе. — Договаривай. — Не делай вид, что не понял, — отзывается Уэйд. — Я не хороший парень, который умеет сидеть рядом, гладить по голове и ждать, пока ты разберёшься со своими тараканами. Я тот самый ублюдок, который вчера хотел поцеловать тебя так, чтобы ты забыл, как дышать, — Питер чувствует, как воздух застревает в горле. Он не может пошевелиться, и даже злость, которая секунду назад казалась такой правильной, вдруг становится бесполезной. — Поэтому да, — продолжает Дэдпул, делая шаг к нему. — Сегодня я держу дистанцию, потому что если я перестану, всё закончится плохо. Ты ведь умный парень, Питти-бой. Однажды ты проснёшься без паники, без вины размером с Манхэттен и без привычки доводить себя до состояния, где сон — это приз за удачное саморазрушение. И вот тогда, — он криво ухмыляется, — в твоей голове останется только один вопрос: какого хера я позволил этому случиться? Это звучит бредово. Питер громко фыркает. — Нравится решать за других? — Хочешь, чтобы я сказал «Да, малыш, всё нормально, давай прыгнем в пропасть, там мягко»? Питер смотрит на него и не может поверить, что Уэйд говорит то же самое, что и Фьюри: другими словами, другим тоном, но смысл остаётся тем же. Питера снова аккуратно отодвигают в сторону, объясняют, что он нестабилен, что его решениям нельзя доверять, потому что он слишком устал, слишком зол, слишком сломан, слишком что, блин, угодно. — Ты сейчас серьёзно? — неверяще уточняет он. — Скажешь, что у меня был дерьмовый месяц, Уэйд? Или может сразу дерьмовые три года? И теперь любое мое решение автоматически неадекватное, потому что я недостаточно отдохнул? Уэйд напрягается. — Я сказал не это. — Нет, именно это. Ты сказал: «Питер, ты не в порядке, поэтому я сам решу, что для тебя безопасно». Фьюри хотя бы не притворяется, что делает это ради меня. Его слова попадают в точку — Паркер это видит: Уэйд сжимает губы так, словно чтобы контролировать эмоции ему приходится прилагать немыслимые усилия. — Осторожнее, — глухо произносит он. — А то что? Снова наговоришь мне гадостей, чтобы я отступил? Или поцелуешь? Это ведь отличный способ закрыть мне рот, не так ли? — Питер подходит ещё ближе, и теперь расстояние между ними становится опасным. Вчера Уэйд сам остановил его на этой границе. — Ты можешь сколько угодно повторять, что я проснусь и пожалею. Может, так и будет. Может, завтра я буду ненавидеть себя, — голос начинает дрожать, и Питер добавляет чуть тише: — Но мне плевать, ясно? Он не отворачивается, хотя так было бы проще пережить состояние, которое с каждой секундой становится ощутимее. Паркер видит, как Уэйд сжимает кулаки и отступает назад, пытаясь вернуть себе дистанцию, и от этого становится… больно. Что-то внутри реагирует на происходящее совершенно неправильно: сильнее, чем следует, и Паркер теряется в этом ощущении, потому что не знает причины. Он не ждал ответа, не рассчитывал на что-то конкретное, а лишь озвучил вслух то, что крутилось в голове какое-то время, но теперь понимает, что не имеет на это никакого права. Потому что как бы Питер ни пытался разложить всё по полочкам, как бы ни цеплялся за вчерашнюю ночь и слова Уэйда — это всё ещё ничего не объясняет и не даёт разрешения. Паркер не может сказать, что между ними происходит и не уверен, работает ли это в обе стороны. Он медленно разжимает пальцы и на этот раз всё-таки отводит взгляд. Ему нужно... уйти. Выкроить себе безопасное расстояние, в котором не нужно ничего объяснять, не нужно чувствовать так сильно. Он уже поступал так раньше с вещами, которые становились слишком сложными, личными, настоящими. Так много всего ощущается под рёбрами, и от этого хочется сбежать, потому что тогда не придётся объяснять себе, почему реакция Уэйда так сильно его задела. Он собирается сделать этот шаг, но улавливает движение: Дэдпул в два быстрых шага стирает расстояние между ними, пальцы осторожно касаются края маски Питера, и он приподнимает её до носа. Паркер смотрит на него — безумно близко — и видит, как размыкаются губы. — Блядь, — выдыхает Уэйд и, не давая себе ни секунды промедления, наклоняется и целует Питера. Его губы обжигают, и Паркер не успевает подстроиться под темп, лишь цепляется за плечи Уэйда, потому что телу отчаянно нужна опора. Одна рука ложится на его шею, вторая опускается на талию и притягивает ближе. Дыхание молниеносно срывается, короткие глотки воздуха не приносят облегчения, а только усиливают каждое движение, делают его горячее, и Паркер чувствует это всем телом. Пальцы забираются под ткань маски на затылке, а хватка на талии становится жёстче, требовательнее, но Питер не отстраняется — наоборот, прижимается теснее. Огонь быстро расходится по телу, захватывая всё и сразу. Уэйд перемещает руку с затылка на шею, сжимает и ведёт ладонь вверх. Он отстраняется на дюйм, но даже это расстояние ощутимо. Питер не видит его глаз, но чувствует на себе сосредоточенный взгляд. Всё внутри напрягается, а от мысли, что Уэйд сейчас остановится — замирает дыхание. Питер не может позволить этому случиться, поэтому он сам подаётся вперёд и без колебаний возвращает поцелуй. Он двигается иначе: не повторяя напор, а задавая новый темп. Паркер накрывает губы Уэйда своими, проводит кончиком языка по нижней и лишь потом углубляет поцелуй. Дэдпул глухо стонет и сжимает его талию обеими руками: ладони скользят по пояснице, ниже, опускаются на бёдра, и на этот раз стонет уже Паркер. Он врезается затылком в кирпичную кладку позади, но дискомфорт исчезает сразу, уступая место только одному — жару, который становится невыносимым и пробивается сквозь слои ткани. Питер слышит грохот собственного сердца и тяжёлое дыхание Уэйда. Всё, чего жаждет каждая клеточка в его теле — оказаться ближе, но где-то на периферии всё ещё держится мысль, что они находятся в переулке: пусть и в самой глухой части Нью-Йорка, но это улица, и есть шанс, что кто-то может пройти мимо, остановиться и увидеть. — Блядский боже. Паучок, — от низкого, хриплого тона кожа мгновенно покрывается мурашками. Уэйд отпускает его и упирается руками в кирпичную стену по обе стороны от головы. Он наклоняется, утыкается лбом в плечо Питера и шумно выдыхает. — Согласен, Белый. Наш самоконтроль не прошёл стадию бета-тестирования. Он глухо смеётся и напрягает руки, словно собирается отстраниться, а внутри Паркера что-то болезненно дёргается: он быстро перехватывает Уэйда пальцами за подбородок, смотрит на открытый участок его лица, на напряженную линию рта и вслушивается в сбитое дыхание, стараясь разобраться в том, что именно творится в голове Дэдпула в этот момент. Уэйд невесомо касается губ Питера своими: не так, как минуту назад, а мягко и осторожно. — Патруль окончен, — говорит он прямо в его губы. — Тебя нужно подлатать. Питер не может мыслить здраво, когда Уэйд так близко, а жар от его дыхания на коже медленно плавит рассудок. — Мы должны закончить маршрут. — Нихуя мы не должны, малыш. Питер хочет сказать привычное «я в порядке», но это будет ложь, и Дэдпул сразу же увидит её. Он делает глубокий вдох: рёбра отзываются болью, плечо тянет, но голова остаётся ясной, а значит у него и правда хватит сил на то, чтобы закончить патруль. — Осталось всего два квартала, — настаивает он. — Я буду осторожен. — Ты хоть понимаешь, насколько дико эта фраза звучит из твоего рта? — Два квартала, — повторяет Питер. Уэйд сжимает челюсть. Питер видит, как сильно он хочет возразить, но хочется надеяться, что в этот раз Дэдпул не станет решать что-то за него. — Два квартала, — произносит он. — Ты не ускоряешься, не бросаешься под пули, не гоняешься за машинами и не... — Я понял. — И после этого, — Уэйд делает шаг назад, — мы пойдём ко мне, чтобы обработать раны. Питер вздрагивает. Он понимает, что это значит. Дэдпул тоже это понимает, поэтому больше ничего не добавляет, не давит, а просто ждёт. Питер опускает взгляд на мокрый асфальт, на два коммуникатора, валяющиеся рядом, на руки, которые всё ещё немного дрожат. Он может отказаться, может сказать, что сам справится, что доберётся домой, что у него есть всё необходимое. Но все эти варианты звучат одинаково — как бегство. — Хорошо. — Что? — Я сказал хорошо. — Да, я слышал, — Уэйд склоняет голову на бок. — Просто хочу убедиться, что не попал в альтернативную вселенную, где Питер Паркер соглашается на помощь без трёх раундов самопожертвования и бонусного уровня «город во мне нуждается». — Я могу и передумать, — Питер даже не пытается скрыть улыбку. — Уже ближе к канону, — Уэйд наклоняется, поднимая оба коммуникатора с асфальта: один он протягивает Питеру, а второй вставляет в ухо, включая связь. — Не ори, одноглазая принцесса. Всё в норме. — Человек-паук? — произносит Фьюри. — Подтверждаю. По плану ещё два квартала. Ник молчит пару секунд. — Ладно. Но если вы ещё раз отключите связь… — Да-да, будут страшные последствия: бумажная работа, воспитательная лекция, в угол поставишь, — перебивает Уэйд. — Мы прониклись, честно. — Следующий сектор, — обрывает Фьюри, — на северо-восток, пересечение Классона и Миртл. Вызов из магазина на углу. Трое вооружённых, один гражданский внутри — он успел нажать тревожную кнопку. Полиция будет через минут десять. — Принято, — Питер выстреливает паутиной вверх, но на этот раз не торопится, а ждёт, пока Уэйд подойдёт ближе. — Давай, — говорит он. Дэдпул с недоверием косится на протянутую руку. — Ты собираешься меня подкинуть? — Да. Ты слишком медленный. — О, это так мило, — Уэйд широко улыбается и, не дожидаясь повторного приглашения, подходит ближе. Питер чувствует вес чужого тела, тепло сквозь ткань костюма и то, как Уэйд намеренно прижимается ближе, чем необходимо. — Don't leave me hanging on like a yo-yo, — напевает он. — Wake me up before you go-go. I don't want to miss it when you hit that high... Паркер закатывает глаза, отталкивается от асфальта и взмывает вверх. Они добираются до точки назначения за две минуты — Питер мягко опускает их на крышу здания напротив. Из магазина на углу доносятся приглушённые голоса, витрина горит холодным светом: с этого ракурса Питер видит лишь одного из бандитов, и он направляет пистолет на пожилого мужчину в фартуке. Но Фьюри сказал, что их в здании трое. — Стрелок нервный, — вполголоса говорит Дэдпул. — У него руки дрожат. Если ты влетишь через витрину, дед схватит пулю раньше, чем ты успеешь сказать «большая ответственность». Питер медленно кивает. — Значит, не через витрину. Чёрный вход? — Наверняка заперт, но в таких забегаловках замки дешёвые, — Уэйд пожимает плечами. — Я могу открыть. Стрелок раздражается всё сильнее и поднимает оружие выше. Питер чувствует, как внутри мгновенно вспыхивает знакомый импульс: прыгнуть, вырвать пистолет, закончить всё прежде, чем этот придурок успеет сделать вдох. — Пит. Смешно, но одного лишь имени оказывается достаточно, чтобы Паркер остановился. — Я возьму стрелка, — говорит Питер. — А я остальных, — соглашается Уэйд. — Постараюсь никого не убить. — Ты без оружия. — Всё ещё сомневаешься в моих навыках? Питер хмыкает и переносит их во двор. Пространство за магазином оказывается узким и плохо освещённым: мусорные баки выстроены вдоль кирпичной стены, а над служебной дверью мигает тусклая лампа. Питер опускает Уэйда на асфальт: ребро тут же напоминает о себе тупой, неприятной болью, но Паркер не торопится. Он прислушивается к голосам внутри магазина и указывает на дверь. Уэйд кивает, тянется к маленькой сумке на бедре и достав из неё отмычку, вставляет в замочную скважину — через несколько секунд внутри что-то тихо щёлкает. Дэдпул приоткрывает дверь ровно настолько, чтобы свет не ворвался внутрь. Питер задерживается у порога: один грабитель стоит у кассы, второй ближе к проходу с напитками, третий справа, ближе к продавцу, и именно он сжимает в руке пистолет. Паркер проскальзывает внутрь, держась ближе к стене, а Уэйд смещается вправо, скрываясь между стеллажами с бытовыми товарами. Он поднимает с нижней полки упаковку бумажных полотенец, оценивающе смотрит на неё, потом на ближайшего грабителя у кассы, и Питер прекрасно понимает, что именно сейчас в голове Уэйда рождается план, который ни один нормальный человек не назвал бы планом. Но Уэйд не бросает — он ждёт, и когда Паркер указывает ему сначала на грабителя у кассы, затем на второго возле прохода с напитками, он прикладывает ладонь к груди, словно польщён доверием. Питер закатывает глаза, хватается за металлическую балку под потолком, аккуратно переносит вес и застывает над проходом. Он ждёт ещё секунду, пока стрелок не повернёт голову, отвлекаясь на шум из соседнего прохода — шум, разумеется, устраивает Уэйд. Грабитель идёт к стеллажам, чтобы проверить, и Питер действует. Паутина прилипает к пистолету и кисти стрелка. Он дёргает его на себя, уводя ствол вверх, и пуля врезается в лампу над кассой. — Привет, — говорит Паркер стрелку, приклеивая его руку к дверце холодильника с газировкой. — Плохая новость: сегодня в этом магазине для вас нет никаких акций. На другом конце помещения раздаётся глухой удар и возмущённый крик. — Это что ещё за херня? — Тактическое преимущество из целлюлозы, — жизнерадостно сообщает Уэйд. Питер поворачивает голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как Дэдпул подсечкой валит бандита на пол. Второй грабитель бросается к выходу, но Уэйд пинает ногой упаковку кошачьего корма: та скользит прямо тому под ноги, и мужчина нелепо падает на стойку с жевательной резинкой. Паркер моментально фиксирует его паутиной, поворачивается к продавцу и мягко спрашивает: — Вы ранены? Продавец — пожилой мужчина с седыми висками и бейджиком «Аарон» несколько секунд только смотрит на него огромными глазами, но всё-таки медленно качает головой. — Нет. Кажется, нет. — Отлично. Тогда лучше присядьте за стойкой, пока полиция не приехала. — Эй, Человек-паук, — зовет Уэйд, завязывая бумажные полотенца на запястьях второго грабителя бантом. — Сомневаюсь, что это надёжно. Питер помогает продавцу опуститься за стойку и только потом приклеивает грабителя паутиной к полу. Боль в ребре возвращается, стоит ему вдохнуть чуть глубже, но теперь она не затмевает всё остальное: он чувствует её, но не пытается перекрыть движением, злостью или скоростью. — Смотри-ка, — тянет Уэйд, подходя ближе. — Трое идиотов, один целый продавец, ноль трупов, минимум разрушений. Чувствую себя ужасно взрослым. Ещё немного, и я начну платить налоги. Питер улыбается: под маской этого, конечно, не видно, но Дэдпул наверняка всё понимает. — У нас пара минут до приезда полиции. Пора уходить. Уэйд включает коммуникатор лишь тогда, когда они добираются до ближайшего переулка. — Фьюри, сектор проверен. Трое задержанных, гражданский цел. — Повреждения? — сразу спрашивает Ник. Питер открывает рот, но Уэйд опережает его: — Человек-паук предпочёл не играть в самоубийственную белку-летягу, так что прогресс налицо. Питер медленно поворачивает голову. — Я мог сам доложить. — У меня аллергия на твой героический пиздёж. — Возвращайтесь, — говорит Фьюри. — Патруль закончен. Питер собирается возразить, сказать, что по плану у них ещё один квартал, но останавливается. Не потому что он сдался, не потому что он слабый, и не потому что Ник приказал. Просто... сегодня они сделали достаточно. — Принято, — говорит он. Уэйд чуть наклоняет голову. — Исторический момент. — Заткнись, — обрывает Питер, но это звучит мягче, чем он рассчитывал. — Никаких самовольных вылазок, — напоминает Фьюри. — Слушаюсь, мам, — отзывается Уэйд. — Почищу зубы, надену пижаму, прочитаю молитву и не буду играть с огнём после десяти.

∼∼∼

Они возвращаются на крышу спортивного комплекса. После патруля она снова кажется слишком открытой и пустой: тёмный бетон, низкие бортики, сетка ограждения у дальнего края. Уэйд забирает свои вещи, натягивает крепление для катан и методично возвращает каждый нож на своё место. Питер наблюдает за его действиями и понимает, что несколько минут назад всё было проще: пока вены были наполнены адреналином, тело работало быстрее головы, и ему казалось, что он может без проблем со всем справиться. Но теперь патруль закончен. Паркер подходит к своему рюкзаку, наклоняется и едва не теряет равновесие, когда боль прошивает тело насквозь. Пальцы не дотягиваются до лямки всего пару дюймов, а из горла всё-таки вырывается сдавленный стон. Уэйд оказывается рядом и, опередив его, закидывает рюкзак себе на плечо. — Я и сам могу нести свой рюкзак, — бросает Паркер. — Как скажешь. — Уэйд. — Питер. Он выпрямляется, стараясь не показывать, насколько ему больно, но получается, скорее всего, паршиво. Квартира Дэдпула. Таким был план, верно? Не Хелликериер, не его собственная квартира в Куинсе, не ближайшая крыша, где можно посидеть пару минут и перевести дух, а место на другой стороне города. Одна только мысль о том, чтобы снова взмыть в воздух, натянуть паутину и позволить ребру принять на себя рывок вызывает тошнотворно ясное осознание: он не хочет выглядеть слабым. Просто в какой-то момент пальцы разожмутся, координация нарушится, и Человек-паук нелепо сорвётся вниз. Питер сжимает челюсть. Он делал это сотни раз. Сломанные кости, порезы, вывихи, сотрясения — всё это никогда не останавливало его надолго. Регенерация всё исправит, пусть и не так быстро, как хотелось бы. Паркер делает шаг к краю и останавливается: это уже не храбрость, и даже не упрямство, а полнейший идиотизм. Он смотрит вниз, на тёмную улицу, на машины, которые отсюда кажутся игрушечными. — Мне нужно немного времени, — вполголоса произносит Питер. — Чтобы дотащить нас за пределы Мидтауна. Пауза ощущается неприятно, а Паркер ждёт тупой шутки, чтобы можно было закатить глаза и огрызнуться, но Уэйд только поправляет на плече его рюкзак. — Нет необходимости. Я на машине. — Где ты взял машину? — Купил, — спокойно доносится в ответ. — Конечно. — Твоё недоверие как-то оскорбительно, Паучок. — Уэйд. Я не поеду на угнанной тачке, — отчеканивает Питер, на что Дэдпул лишь раздражённо выдыхает. — Разве я не упоминал, что быть наёмником довольно прибыльно? Паркер не был готов к этому вопросу. В день, когда Уэйд вломился в его квартиру, он без особых колебаний перевёл Монике пять тысяч долларов так, будто речь шла не о сумме, за которую нормальные люди работают много месяцев, а о чаевых за дерьмовый кофе. У него есть квартира, здесь, в Нью-Йорке, и если Питер будет честен с собой, он перестанет считать, что Дэдпул её якобы арендует. Это неприятная мысль: не потому что Уэйд зарабатывает, а потому что он зарабатывает их на убийствах. Но аргумент всё равно железный, ведь, наверняка, такого рода работа приносит ему хороший доход. — Ты купил машину, — выдыхает он, и это звучит как обвинение. — Верно, тыковка. Не угнал, не одолжил, а купил на честно заработанные, пусть и аморальным способом деньги, — Уэйд разводит руки в стороны. Питер фыркает. Удивительно, что он сам называет способ «аморальным», без оправданий, вроде «ну, они всё равно были плохими парнями» или «рынок труда жесток, малыш». Просто признаёт как факт, и Паркер понимает, что не может возмутиться на этот счёт, потому что он с самого начала знал, кто такой Дэдпул: знал, когда ехал с ним в Бостон, знал, когда спорил о морали, знал, когда позволил Уэйду обработать его раны. Это никогда не было абстрактным пунктом в досье ЩИТа — Питер столкнулся с наёмнической деятельностью Дэдпула настолько близко, что теперь просто не имеет права делать вид, будто это внезапное открытие, и тем более устраивать лекцию о том, что убивать — плохо. Уэйд тоже это знает, но это знание никогда не мешало ему стрелять людям в голову. — Это не делает всё лучше, — вслух произносит он. — Нет, не делает, — соглашается Уэйд. Он направляется к выходу с крыши первым: достаточно медленно, чтобы Питер мог идти следом, но нарочито небрежно, чтобы это не выглядело как помощь. Спуск занимает отвратительно много времени, и на последнем пролёте Питер всё-таки оступается: не падает, но слишком быстро переносит вес, и боль в теле заставляет его замереть. Уэйд поднимает голову и смотрит снизу вверх, через решётку лестницы. Паркер раздражённо выдыхает через нос и преодолевает последние ступени ещё медленнее. Питер не особо интересуется машинами, в отличие от того же Нэда, который однажды в старшей школе залип на видео про мускул-кары и потом неделю рассказывал, чем Charger отличается от Mustang и Camaro, пока Питер пытался собрать веб-шутер на коленке под партой. Но когда Дэдпул останавливается у авто, припаркованного возле забора, Паркер без труда узнаёт машину перед собой. — Что? — хмыкает Уэйд, когда пауза становится слишком красноречивой. — Не похоже на семейный минивэн? Питер не отвечает — он бы и рад, честно, но, кажется, потерял дар речи. Он смотрит на низкую, широкую машину с длинным капотом, на котором свет от фонаря растекается тусклыми золотыми полосами, и понимает, что Challenger — офигеть как подходит Уэйду. Не тому Уэйду, который спорит с голосами в голове и обезоруживает противника пачкой кошачьего корма. А другому: тому, кто держит дистанцию исключительно потому, что рядом с ним всё может стать безумно опасным. Питер переводит взгляд на чёрный корпус, на затемнённые стёкла и осознаёт, что до этого момента почему-то не думал об Уэйде в таком ключе. Дэдпул скрещивает руки на груди и небрежно приваливается бедром к боку машины: его поза нарочито спокойная, и это ужасно, потому что Уэйд выглядит так, словно не замечает, насколько идеально вписывается в эту картину. — Питти-бой? Питер резко отводит взгляд. — Мы едем? — сухо интересуется он, на что Уэйд лишь улыбается уголком губ и снимает блокировку. Машина отзывается коротким щелчком, фары моргают, на мгновение выхватывая из темноты мокрый асфальт, кирпичную стену и контур пожарной лестницы. Паркер обходит капот, пока Дэдпул закидывает на заднее сидение рюкзак и катаны — и опускается на пассажирское сидение. Салон встречает его теплом, запахом кожи и чего-то мятного. Дверь закрывается с тяжёлым звуком, отсекая внешний мир. Уэйд садится за руль, но первым делом не заводит двигатель, а тянется через центральную консоль к ремню безопасности со стороны Питера. Тот инстинктивно отстраняется, но места в салоне не так много, и хотя Уэйд не касается его больше, чем нужно, каждая клеточка в теле замирает, пока он вытягивает ремень и защёлкивает замок. Паркер хмурится, стоит Уэйду откинуться на спинку сидения. — А ты? — Добро пожаловать в мир двойных стандартов, малыш, — отзывает он, поворачивая ключ в зажигании. Двигатель откликается низким, глубоким рыком, и этот звук проходит по салону так, что дыхание сбивается. Это не просто шум мотора, а густая вибрация, которая отзывается короткой вспышкой боли в сломанном ребре, но тут же сменяется другим ощущением, от которого Питер сжимает пальцы. Уэйд кладёт руки на руль, и Паркер понимает, что смотрит именно на них: на то, как натягивается ткань перчаток на пальцах, как запястье слегка выгибается, когда он выкручивает руль вправо, и как под чёрно-красной тканью напрягаются предплечья. Дэдпул сдаёт назад, и машина плавно скатывается с места, затем перехватывает руль и выезжает с парковки одним точным движением. Шины тихо шуршат по влажному асфальту, когда Уэйд возвращает руль в исходное положение и выезжает на дорогу. Тишину в салоне нарушает только глухое урчание двигателя под капотом и поворотник, который щёлкает всего два раза. Питер переводит взгляд на окно, но в отражении в стекле всё равно видны руки Уэйда и линия его плеча. Паркер незаметно ослабляет ремень у груди, потому что чем сильнее машина разгоняется, тем ощутимее становится дискомфорт. Дэдпул едет быстро, наверняка нарушая все скоростные режимы. Он входит в поворот настолько уверенно, что Питер невольно напрягается, ожидая рывка, но ничего не происходит: только плавное смещение в сторону. На мосту он прибавляет скорость, и машина откликается мгновенно, будто только этого и ждала. Питер вжимается в сиденье, Ист-Ривер за окном превращается в неразличимое марево, но он смотрит не на реку, а на Уэйда, и не может отвести взгляд. Питер слишком поздно понимает, что это действует на него. Тело реагирует раньше, чем мозг успевает придумать оправдание: жар собирается внизу живота — резко, стыдно и неуместно. Пальцы сжимаются на ремне безопасности, а дыхание сбивается уже не от боли в ребре, а от Уэйда и этой невыносимой уверенности в каждом движении. Дэдпул, наверняка, даже не пытается выглядеть сексуально, и именно поэтому выглядит так, что Питеру хочется открыть дверь на ходу, выпрыгнуть из машины, вернуться к патрулю — всё что угодно, лишь бы не сидеть здесь, с горящими от стыда щеками и возбуждением, которое латексный костюм не способен скрыть. Он делает вдох, но воздуха не хватает, делает ещё один, но только сильнее чувствует давление ремня на рёбрах. Питер с раздражением тянется к краю маски и закатывает её до носа, и как только воздух касается горячих щёк, он размыкает губы. Уэйд замечает это движение и, наверняка, отлично видит его покрасневшее лицо. — Если жарко, можешь открыть окно, — хрипло произносит он, сбрасывая скорость перед следующим поворотом, и это невыносимо. В его фразе нет прямого намёка, но Уэйд улыбается, и этого достаточно, чтобы Питер понял: он заметил. Возможно, не всё, но красных щек и сбитого дыхание достаточно, чтобы сложить картинку. — Следи за дорогой, — резко бросает Паркер. Улыбка Уэйда становится шире, но он ничего не добавляет, лишь нажимает пальцем на кнопку у водительской двери, и стекло со стороны Питера опускается на несколько дюймов. В салон врывается холодный ночной воздух. Паркер жадно втягивает его, но это не спасает. Он смотрит в окно и заставляет себя считать повороты: один квартал, второй, светофор, длинная полоса пустой дороги, вывеска круглосуточной закусочной, перекрёсток. Питер уже был в квартире Уэйда и примерно представляет, как туда добраться, поэтому изо всех сил цепляется за маршрут. Дышать через открытое окно проще, но каждый вдох всё равно смешивается с желанием и стыдом. Уэйд перестраивается и ныряет между такси и внедорожником — он делает это так быстро, что у Питера сжимается желудок. Впрочем, Уэйд не смотрит на него, даже не поворачивает головы, только сильнее сжимает руль, а потом снова давит на газ, и Challenger вырывается вперёд на пустой полосе. Уэйд перехватывает руль левой рукой, правой быстро переводит рычаг в нужное положение, затем возвращает ладонь обратно так спокойно, словно машина не несётся по ночному Нью-Йорку, а стоит в пробке. Он ведёт опасно: слишком близко к границе, где любой нормальный человек уже вцепился бы в руль обеими руками и начал молиться. Но в действиях Уэйда нет хаоса: он может вжать газ в пол, резко перестроиться, проскользнуть в просвет, где по всем законам физики невозможно проехать без последствий, и всё равно каким-то образом он помнит, что рядом с ним сидит парень со сломанным ребром. На следующем светофоре Дэдпул не останавливается, а медленно катится вперёд на красный свет. Питер открывает рот, чтобы сказать про правила дорожного движения, но Уэйд бросает взгляд в обе стороны и поворачивает направо, съезжая на узкую улицу. — Свет был красным, — всё-таки выдавливает Питер. — Правда? — Уэйд снова улыбается, не отрывая взгляда от дороги, замедляется у въезда во двор, полностью отпускает газ и оценивает место. Паркер видит узкий промежуток между кирпичной стеной и мусорным баком и хочет сказать, что здесь они просто не поместятся, но Дэдпул, кажется, не видит в этом никакой проблемы. Он немного проезжает вперёд, переключает передачу, давит основанием ладони, позволяя рулю провернуться под рукой, и машина послушно уходит назад. Ладонь снова скользит по ободу, но уже в другую сторону, и он мягко паркуется у кирпичной стены. Двигатель ещё целое мгновение низко вибрирует под ногами, прежде чем Уэйд глушит его. Тишина наступает резко. Дэдпул поворачивает голову первым, и в тусклом свете уличного фонаря шрамы на подбородке кажутся резче. Питер сам отстёгивает ремень, открывает дверь и выбирается из машины. Он смотрит вниз, прежде чем опустить маску, чтобы убедиться, что реакция его тела сейчас не слишком заметна со стороны. Уэйд забирает с заднего сидения его рюкзак, забрасывает ручку на плечо и идёт к подъезду, а Питер, несмотря на боль, старается не отставать. Уэйд открывает дверь подъезда и придерживает её плечом, пропуская Паркера внутрь. На секунду они оказываются слишком близко: это не прикосновение — вовсе нет, но ощущается как отдельная форма пытки. Питер не поднимает взгляд. В подъезде пахнет старой краской и едой. Лестница наверх кажется невероятно длинной, а отсутствие лифта не улучшает положение. В прошлый раз Паркер ушёл отсюда через окно, поэтому не знал таких нюансов, но он всё равно идёт, преодолевая ступеньку за ступенькой. Как только они добираются до верхнего этажа, Паркер осторожно заходит внутрь. После лестницы его тело упрямо не слушается, но он переступает порог, делает пару шагов и останавливается только потому, что не знает, куда смотреть. Тем утром Питер ничего здесь не разглядывал, и единственное, что отпечаталось в памяти — вид из окна: серый город, бельё на узких балкончиках и паутина из проводов. Сейчас вид совершенно другой. Окно занимает почти всю стену и поднимается от пола вверх тяжёлой чёрной рамой, а за стеклом — ночной Нью-Йорк: высотки вдалеке, синие отблески стеклянных фасадов, редкие красные огни на крышах и яркие неоновые полосы улиц. Питер видел город сверху, снизу, на скорости, в падении, в прыжке, но здесь, из квартиры Уэйда, Нью-Йорк вдруг выглядит иначе: как что-то, чем можно просто любоваться и ни о чём не думать. Паркер проходит дальше. Тёплый свет ложится на кирпичные стены, выхватывая очертания дивана и журнального столика посередине комнаты. В прошлый раз Питер проснулся на этом диване. Он отлично помнит, каким выжатым был, какой колючей была ткань клетчатого пледа, и как на целую секунду квартира Уэйда перестала быть опасной территорией и стала просто местом, где можно закрыть глаза. Это воспоминание должно насторожить, ведь Питер очень давно не позволял себе засыпать в чужих квартирах. Но разумная часть мозга демонстрирует низкие показатели эффективности, и он вспоминает, как поцеловал Уэйда в ту ночь: грохот сердца в груди, катастрофически маленькое расстояние и горячие губы на своих губах. Дверь сзади тихо закрывается, Уэйд со звоном бросает ключи на тумбочку, проходит вглубь и останавливается сбоку от Питера. — О чём думаешь, Питти-бой? — спрашивает он. — Красиво, — отвечает Паркер, переводя взгляд к панорамному окну. — Ночью вид лучше. Питер согласно кивает, заставляет себя отвести взгляд и натыкается на кухню с правой стороны: тёмные ящики с подсветкой, раковина, стойка с ножами. Тогда Паркер не заметил эту часть, но почему-то именно она делает квартиру Уэйда не просто временной базой, а местом, где он изредка спит, готовит и зависает в промежутках между хаосом и кровью. Дэдпул проходит к кухне и достаёт из верхнего ящика небольшой чёрный кейс с красным крестом на боку. Аптечка новая, упакованная в защитную плёнку, с ценником наверху, и в квартире Уэйда она кажется самой бесполезной вещью из возможных. — Зачем тебе аптечка? — Питер хмурится. — Ты ведь бессмертный. — Я — да, — Дэдпул срывает плёнку, достаёт антисептик, пачку салфеток и маленькие ножницы с тупыми концами. — А ты нет. Питер наблюдает за тем, как он надевает одноразовые перчатки, и смысл сказанного постепенно оседает внутри: Уэйд купил эту аптечку для него, потому что Паркер не бессмертный, потому что он останавливает машины своим телом и стремится получить увечья любыми доступными способами. Он хочет сказать что-нибудь: что это лишнее, что он может сам о себе позаботиться, что у него есть исцеляющий фактор, и несмотря на то, что в последнее время он работает крайне плохо, раны всё равно затянутся — рано или поздно. Но ничего из этого не звучит убедительно даже для него самого. — Сядь, — просит Уэйд. Питер послушно делает несколько шагов и, стиснув челюсти, забирается на барный стул. Дэдпул подходит к нему сзади, нащупывает молнию костюма и тянет её вниз. Он делает всё медленно: придерживает ткань, чтобы не задеть плечо, и отводит край в сторону. — Руку, — говорит он. Питер освобождает здоровую руку, и это легко, а вот со второй дела обстоят намного хуже: стоит ткани натянуться, рана вспыхивает болью, и сломанное ребро мгновенно напоминает о себе. Паркер старается молчать, но звук всё равно срывается с губ — короткий и злой. — Только плечо? — уточняет Уэйд, и Питер собирается ответить «да, проблема только с плечом», потому что так проще, но Дэдпул ждёт честного ответа. — И ребро, — нехотя выдыхает он. — Где? — Уэйд отпускает ткань костюма, обходит его и останавливается напротив. — Слева. Дэдпул осторожно касается пальцами нижней части грудной клетки: нажимает, смещается на полдюйма и Паркеру становится больно — настолько, что горячая стрела проходит под рёбрами, заставляя пальцы сжаться в кулак. Но в тот же миг боль смешивается с другим ощущением, совершенно неуместным, неправильным, стыдным. Питер ненавидит собственное тело, но не может ничего изменить. Он должен думать о боли, о ране на плече, но вместо этого ловит каждое движение пальцев Уэйда. — Здесь? — тихий шёпот заставляет вздрогнуть, и Питер лишь втягивает воздух, потому что не способен на другую реакцию. Ткань соскальзывает с груди, открывая темнеющий синяк под рёбрами. Уэйд наклоняется ближе, и Паркер чувствует его дыхание на коже. Две противоречивые мысли вспыхивают внутри одновременно: он хочет, чтобы Дэдпул отодвинулся и вместе с этим безумно жаждет, чтобы он прикоснулся к нему снова. — Дыши неглубоко, — добавляет Уэйд. — Сначала я обработаю плечо. Питер кивает. Дэдпул берёт салфетку со стола и смачивает её антисептиком. Паркер следит за его руками, за тем, как он складывает ткань, как аккуратно промакивает рану. На этот раз Питер не пытается сделать вид, что ничего не происходит. Он тихо стонет, когда салфетка проходит по краю раны, чувствуя боль, тепло, стыд, желание — всё сразу. — Хорошая новость, карамелька. Сегодня обойдёмся без швов, — Уэйд откладывает испачканную салфетку, берёт чистую и ещё раз проводит по краю раны, убирая остатки крови. — Твоя регенерация работает, просто вполсилы, — он достаёт из аптечки повязку и накладывает её на плечо: сначала марля, потом пластырь по краям, потом ещё одна полоска ниже, чтобы ткань не съехала, когда Питер будет двигать рукой. Как только он заканчивает, то сразу же переключает внимание на внушительный синяк. — Знаешь, мне начинает казаться, что у твоих рёбер отдельная сюжетная арка. Вдохни, — просит Уэйд, касаясь бока пальцами. Питер делает неглубокий вдох, но боль всё равно поднимается, хоть и не такая сильная. — Скорее всего, трещина. Может, перелом без смещения, — Уэйд тянется к эластичному бинту, но замирает на половине пути. — Если пообещаешь вести себя хорошо, обойдёмся без перевязки. Конечно, Дэдпул всё-таки клеит несколько полос тейпа так, чтобы поддержать ребро, но не сдавить. Питер сидит неподвижно, до тех пор, пока Уэйд не расправляет плечи, окидывая его внимательным взглядом. Костюм Паркера перепачкан кровью и грязью, и сейчас он выглядит не как символ Человека-паука, а как мусор, который поленились отнести на помойку. — У меня есть стиралка, — говорит Уэйд, закидывая все принадлежности обратно в аптечку, — и душ. Если хочешь, — добавляет он, и Питер понимает, что тот уже готовится к отказу. Паркер смотрит на костюм, на грязную ткань, на тёмные пятна крови. Ему нужен душ, нужно снять костюм и перестать делать вид, что он способен держать всё под контролем. — Да, — тихо произносит он. Уэйд открывает рот, но заготовленная фраза так и не срывается с губ. Питер видит, как на его лице появляется растерянность. — Тогда плечо нужно закрыть, — он срывается с места и возвращается с рулоном пищевой плёнки, наклоняется и наспех заматывает повязку, стараясь не стянуть кожу слишком сильно. Затем Уэйд снова отворачивается, проходит к тумбочке и открывает нижний ящик. Питер ожидает увидеть там оружие, патроны — да что угодно, только не... — Спасибо, — Питер сглатывает, принимая полотенце из его рук. — Ванная там, — Уэйд задерживает взгляд на его лице и кивает в сторону коридора. Паркер встаёт, придерживая бок. Получается медленнее, чем хотелось бы, но он всё равно поднимается, потому что ему нужно одержать хотя бы одну маленькую победу над своим телом. — Погодь, есть идея, — Питер останавливается и оборачивается через плечо, но Уэйд уже скрывается в комнате с левой стороны. Паркер слышит, как там открывается шкаф или ящик, как что-то падает, как Дэдпул тихо ругается себе под нос. Через пару секунд он возвращается со стопкой одежды в руках. — Я не обещаю чудес, — говорит Уэйд, протягивая Питеру одежду. — У нас с тобой точно не один размер, но попытаться можно. Футболка чистая, штаны тоже. — Спасибо, — повторяет Питер, проскальзывая в ванную и прикрывая за собой дверь. Несколько секунд он стоит неподвижно, прислушиваясь к квартире за стеной: к глухому звуку шагов, к тихому щелчку ящика на кухне. Ванная оказывается очень минималистичной: светлая плитка, стиралка, простое зеркало, дезодорант на полочке и зубная щётка в стакане — максимально пусто, но функционально. Но приглядевшись, Паркер замечает ещё одну деталь — гель для душа на полу в кабинке — яркий, совершенно нелепый на фоне всего остального: такой же Питер видел в квартире в Бостоне, а значит, он принадлежал вовсе не Эл, а самому Дэдпулу. Это не должно быть важно — совсем, но вопреки всему, уголки губ приподнимаются. Питер кладёт полотенце и одежду на стиральную машинку, поднимает руки к краю маски, цепляет ткань у затылка и тянет вверх — осторожно, чтобы не потревожить плечо. Воздух касается горячей кожи, и Паркер прикрывает глаза, только сейчас понимая, как сильно ему не хватало воздуха. Отражение в зеркале не кажется воодушевляющим: волосы спутанные, влажные у висков, на щеках красные следы от маски, глаза уставшие, а губы пересохшие. Плёнка на плече выглядит нелепо поверх аккуратной повязки, а ниже, над животом, темнеет синяк. Питер сжимаем край костюма и не спеша тянет вниз: впервые за вечер он не пытается доказать, что может быстрее. Он просто выпутывается из рукавов, потом из штанин, держась одной рукой за край раковины, а когда костюм и бельё падают на пол, Питер перешагивает через них и включает душ. Вода ударяет по затылку, стекает по шее и спине и тонкими горячими дорожками уходит вниз. Питер держит плечо чуть в стороне, стараясь не подставлять под струю. Он прикрывает глаза и делает осторожный вдох, проводит ладонью по лицу, медленно опускает руку к шее, к груди, к краю синяка под рёбрами. Паркер жмурится, когда случайно задевает чувствительное место, выдыхает и упирается ладонью в плитку. Он берёт клубничный гель, выдавливает немного на ладонь, и замкнутое пространство мгновенно наполняется сладким ароматом. Пальцы скользят по коже, и Питер злится на себя за тихое желание, которое существует не отдельно от боли, не вопреки ей, а вместе. Стоит коснуться живота, и память возвращает ладони Уэйда. Стоит провести рукой по шее, и Питер чувствует горячее дыхание возле своих губ. Стоит на миг прикрыть глаза, и он видит салон машины и крепкую хватку на руле. Паркер жмурится, в надежде выкинуть эти образы из головы, но не получается. Он ведёт ладонью ниже, смывая пену, и замирает на половине пути. Его тело реагирует быстро и честно, без всякого уважения к обстоятельствам: к треснувшему ребру, к раненому плечу, к тому факту, что Уэйд здесь, совсем рядом, за дверью, в этой квартире. Пальцы напряженно замирают на животе, а сердце бьётся оглушительно громко. Дверь закрыта. Никто бы не узнал. Уэйд не услышал бы. Но... дело даже не в этом. Питер хочет прикоснуться к себе — безумно хочет — но не так. Он быстро смывает гель с живота, с бёдер, с рук, не задерживая ладони нигде дольше необходимого. Клубничный запах остаётся на коже даже после воды — сладкий, нелепый. Господи. Если бы кто-нибудь рассказал ему это неделю назад, Питер решил бы, что у этого человека поехала крыша. Но теперь, кажется, крыша поехала у самого Паркера. Он выключает воду, методично вытирается полотенцем, натягивает бельё и тянется к одежде на стиралке. Футболка Уэйда оказывается большой, растянутой у ворота, с выцветшим принтом; она висит на нём свободно, закрывает бёдра до середины и делает всё настолько очевидно неправильным, что Питер машинально одёргивает край ниже. Он косится на штаны, прекрасно понимая, что они просто свалятся, но всё равно пытается, потому он — Питер Паркер, Человек-паук или... ну, взрослый человек. Он продевает ноги, подтягивает пояс, затягивает шнурок настолько, насколько это вообще возможно, и на секунду даже верит, что всё не так плохо, потом отпускает ткань, и штаны уверенно сползают вниз. Питер обречённо вздыхает, кладёт штаны на стиральную машину и смотрит на себя в зеркало. Футболка Уэйда закрывает достаточно, если не двигаться слишком резко и не поднимать руки, но ноги всё равно остаются открытыми. Влажные волосы падают на лоб, и Паркер фыркает. На секунду в голове появляется совершенно гениальная идея: можно снова надеть костюм. Да, он грязный, да, в крови, но... Питер смотрит на скомканную красно-синюю ткань на полу, качает головой и решительно наклоняется. Он закидывает костюм в стиралку, добавляет порошок, выставляет деликатный режим и нажимает кнопку старта раньше, чем успевает передумать. Машинка щёлкает и начинает набирать воду, делая футболку Уэйда единственным доступным вариантом. — Ладно, — говорит Питер своему отражению. Он открывает дверь ванной и выходит в коридор. Тёплый воздух сразу касается влажной кожи, а в квартире пахнет жаренным мясом и специями. Уэйд стоит на кухне спиной к нему: маски нет, перчаток тоже. Теперь на нём черные спортивные штаны и толстовка. Он что-то нарезает на доске, бормочет под нос Careless Whisper, но как только улавливает шаги, сразу же поворачивает голову. Взгляд цепляется за влажные волосы Питера, скользит к вороту футболки и застывает на голых ногах. Питер видит, как пальцы Уэйда на миг сжимают рукоять ножа чуть сильнее, и, по какой-то совершенно безумной причине, чувствует удовлетворение. Получается, не только Паркер сидел в машине, задыхался и пытался не сгореть от стыда, ведь сейчас Дэдпул смотрит на него так, словно весь остальной мир не имеет никакого значения. — Штаны, — наконец произносит он. — Без шансов, — выдыхает Питер, сминая край футболки. Он чувствует себя по-идиотски. Уэйд медленно кивает, затем моргает, словно кто-то щёлкнул пальцами прямо перед его лицом, и сдавленно выдыхает: — Нет-нет-нет. Заткнулись оба нахуй. Питер хмурится. — Что? — Это я не тебе, — он поднимает свободную руку, всё ещё не глядя на него. Что-то подсказывает Питеру, что уточнять не стоит, но он всё равно спрашивает: — Они… что-то сказали? — Питти-бой, сейчас в моей голове контент с очень высоким возрастным рейтингом, — ухмыляется Уэйд, а Паркер чувствует, как вспыхивает лицо. Он не знает, что на это ответить, поэтому делает шаг ближе к кухне. Это оказывается ошибкой, потому что футболка снова задирается вверх, и Уэйд пялится на столешницу с таким выражением, словно пытается силой мысли открыть в ней портал в другую вселенную. — Что ты готовишь? — спрашивает Питер, потому что молчание становится невыносимым. Он подходит к краю стола и опирается на него здоровой рукой. Ему всё ещё больно стоять, но сидеть в стороне, пока Уэйд готовит он не собирается. Не потому что Питер обязан быть полезным. Хотя да, это тоже. — Я могу помочь, — предлагает он, и Дэдпул моментально вскидывает голову. — Кесадилью, и нет, — отчеканивает он. — Знаешь, за двадцать один год я научился нарезать лук, — фыркает Питер. — Какой молодец. — Уэйд. — Нет, Питер. Угомони свой паучий СДВГ хотя бы на одну ночь. Паркер качает головой, но не спорит. Он торчит на кухне Уэйда в его футболке, пока тот готовит еду, и это ощущается интимнее, чем должно; может, даже интимнее, чем поцелуй. Уэйд бросает сыр на лепёшку, накрывает второй и прижимает лопаткой к сковороде. Питер видит его осторожность — сейчас, когда знает, как она устроена. В переулке Уэйд говорил о дистанции так, словно пытался вбить каждое слово Паркеру в голову, решить за него, отодвинуть в сторону, но тогда Питер не расслышал главного: Уэйд не говорил, что не хочет этого — он сказал, что хочет этого слишком сильно. Но сейчас это понимание становится крайне неприятным, потому что дистанция Уэйда кажется натянутой до предела, болезненной, и это, по какой-то совершенно неправильной логике, бесит Питера ещё сильнее. Потому что если всё именно так, то каждый его героический акт самоконтроля — это бегство, и Уэйд снова оставляет за собой право решать, что для Паркера безопасно, а он... устал от этого. Устал от Фьюри с его планами и координатами, устал от Джоны, который, наверняка, наслаждается тем, что нарыл правду на Человека-паука, устал от страха, который раз за разом прикрывается голосом здравого смысла. Уэйд переворачивает лепёшку, мельком смотрит на Питера, но стремительно отводит взгляд, и в это мгновение что-то внутри щёлкает. Паркер делает шаг, подходя почти вплотную, чтобы Дэдпул больше не мог притворяться, что они находятся на безопасном расстоянии. Уэйд немного хмурится, но сейчас, без маски, страх в его глазах очевиден. Впрочем, он боится не того, что Паркер пожалеет — не только этого. Ведь когда Дэдпул всё-таки поднимает взгляд, он смотрит на Питера так, словно тот может стать самой желанной ошибкой в его жизни. — У тебя сломано ребро, — предостерегает Уэйд. — Треснуто, — поправляет Питер. — Паучок, — но вопреки серьёзному тону, он поднимает руку и задерживает её возле лица Паркера. Питер размыкает губы, но всё, что он собирался сказать дальше — просто исчезает. Он сам прижимает ладонь Уэйда к своей щеке и удерживает его за запястье, чувствуя под пальцами неровную кожу и напряжённые сухожилия. Дэдпул не дышит, его взгляд опускается к губам Питера, возвращается к глазам, и только потом он мучительно медленно наклоняется вперёд. Большой палец скользит по коже, ладонь смещается ниже, к линии челюсти, и Уэйд целует его — мягко, осторожно. Он не притягивает Питера к себе, но опускает руку на его талию, чтобы минимизировать движения. Питер выдыхает ему в рот, и Дэдпул отвечает низким, едва уловимым звуком, от которого по коже бегут мурашки. Он немного отодвигается, касаясь лбом виска, и в эту секунду Паркер одинаково сильно ненавидит свой исцеляющий фактор и упрямство Уэйда. Он не хочет отстраняться — Питер это видит: не после того, как Дэдпул сам наклонился, сам поцеловал, сам уничтожил последние дюймы расстояния, но рука на талии застывает, а значит, физическое состояние Паркера для него сейчас важнее всего остального. — Если не хочешь, чтобы ужин сгорел, тебе лучше сесть на стул, — напряжённо выдаёт Уэйд. Питер хмыкает, но послушно подходит к краю барной стойки. Стул высокий, и это то ещё испытание; футболка Уэйда снова задирается выше, но в этот раз он её не одёргивает. Дэдпул поддевает кессадилью лопаткой, переворачивает её и уменьшает огонь. Паркер впервые видит его без костюма, маски и перчаток: шрамы никуда не исчезают, кожа остаётся неровной и грубой, но Питер рад возможности видеть его настоящую мимику: сосредоточенный изгиб бровей, линию рта, короткое раздражённое движение плечом. А ещё... руки. Паркер уже смотрел на них в машине, но сейчас перчаток нет, и это ощущается иначе: широкие ладони, пальцы, которые совсем недавно касались его щеки и талии. В этом нет ничего откровенного, вообще ничего, и именно поэтому смотреть становится сложнее. Уэйд без оружия оказывается не менее опасным — просто опасность меняет форму. Питер молчит слишком долго. Они оба. Но сейчас нарушать тишину не хочется. Дэдпул тихо ругается под нос, когда касается горячего края сковороды. Паркер опускает взгляд, и улыбка снова возвращается. Он не знает, что с ней делать. Не знает, что делать с этой ночью, которая началась с патруля, крови и злости, а теперь он сидит на кухне Уэйда в его футболке, с голыми коленями и вкусом осторожного поцелуя на губах. Всё это должно быть... слишком. Так и есть, на самом деле, но почему-то в этом моменте безумно сильно хочется задержаться. Уэйд раскладывает еду по тарелкам и относит на журнальный столик. Он опускается на диван ближе к подлокотнику, и Питер неторопливо занимает место с противоположной стороны. Тарелка греет пальцы, кессадилья очень горячая, но стоит сделать укус, Паркер понимает, насколько сильно он голоден: сыр тянется тонкой нитью, край лепёшки хрустит, и ему требуется усилие, чтобы не застонать от удовольствия. Некоторое время они просто сидят на разных концах дивана, и ни один из них не пытается заполнить паузу. Питер ждёт момента, когда тишина всё-таки станет неловкой, но она не становится: это странно, подозрительно, ведь рядом с Уэйдом это точно не должно работать так. — Вкусно, — Питер первым нарушает молчание, и на лице Дэдпула появляется такое выражение, словно он только что сказал самую очевидную вещь на свете. Паркер доедает не всё. В какой-то момент кусок лепёшки остаётся у него в руке, но мысли начинают тормозить. Сначала он не замечает этого, просто переводит взгляд к окну и моргает чуть медленнее. Тело всё ещё безумно болит, но усталость приходит иначе: не как расплата, а как тёплая, густая волна. — Пит, — тихо зовёт Уэйд. Он забирает тарелку из его рук, отставляет на журнальный столик и пересаживается ближе. Паркер замирает, когда пальцы касаются влажной пряди у виска. — Поспи. — Не выйдет, — Питер качает головой. — Я не вымотан настолько, чтобы не видеть кошмаров. Уэйд опускает руку, но не отодвигается: он кладёт её на диван, ладонью вниз, словно не уверен, имеет ли права коснуться снова. — После Фрэнсиса у меня тоже были кошмары, — говорит он. Питер не поднимает головы, но чувствует, как тяжело оседает в воздухе это имя. Всё то, о чём он прочитал в досье Дэдпула, всё то, что он услышал от него самого — мгновенно всплывает в памяти. — Только это даже нечестно называть кошмарами, — фыркает Уэйд. — В кошмарах есть хоть какие-то новые фишки, а это были просто воспоминания. Я сталкивался с таким и раньше. Во время службы тоже были сны: не такие насыщенные, конечно, но я хотя бы знал, что с этим делать. Ну, думал, что знал. Напиться, подраться, проснуться рядом с кем-нибудь, кто не спрашивает, зачем тебе стволы и сумка набитая наличкой, — он тихо усмехается, но смех получается пустым. — А потом я стал бессмертным, и границы стёрлись. Когда ты обычный человек, твоё тело — твой предел, а когда тебя можно резать, жечь, душить, ломать и собирать обратно, границы становятся... — Уэйд замолкает, подбирая подходящее слово, — условными. Забавно, но даже когда ты бессмертный, в один момент тебе всё равно станет мало. Сначала боль даёт поспать, потом становится фоном, а потом ты сидишь в каком-то сомнительном баре: регенерирующий красавец со слетевшей психикой, и понимаешь, что решения так и не нашёл. Хаос, бухло, контракты, драки, пули, чужая кровь на ботинках — не то, о чём напишут в методичке «Как перестать видеть по ночам дерьмо, которое с тобой сотворили», — он выдыхает через нос. — Но в какой-то момент у тебя в голове начинают без умолку пиздеть два уёбка, и это... хоть какое-то разнообразие. Они, конечно, не помогли. Но комната перестала быть пустой. Питер молчит. Вопрос вертится на языке — слишком личный и прямой, и в любой другой ситуации он бы, наверное, проглотил его, но Уэйд только что сказал про пустую комнату в голове, как о месте, куда не хочется возвращаться, и Питер отлично понимает, что значит бояться тишины. — Как они появились? — всё-таки спрашивает он. Питер видит, как Уэйд делает глубокий вдох, как напрягаются мышцы. Если он отшутится — это будет справедливо, потому что у Паркера нет никакого права лезть в эту часть жизни Дэдпула, но где-то глубоко внутри он надеется на серьёзный ответ, потому что, по какой-то непонятной причине, это важно. — Не знаю, — выдыхает Уэйд. — У меня, конечно, есть версии. После Френсиса в голове мало что работает по инструкции. Рак не ушёл, но теперь они с регенерацией борются за вакантное местечко. Моё тело столько раз ломалось, чинилось, снова ломалось, что я сбился со счёту. Знаю лишь, что мозг, в отличие от всего остального — очень капризная желешка, и если его переписывать заново слишком часто, то он начинает выдавать творческие решения. Сначала это были не голоса, — он глубоко вздыхает и немного сдвигается. — Не прям голоса, я имею в виду. Скорее мысли, которые я нарочно делал громче, чтобы чем-то забить пустоту. Знаешь, когда становится слишком тихо, ты начинаешь сам себе рассказывать дерьмовые шутки, — Уэйд хрипло смеётся, но Питер понимает, что весёлого в его словах мало, и хоть голос звучит поразительно спокойно, Паркер понимает, насколько неприятно Дэдпулу говорить о таком. — Однажды они ответили быстрее, чем я успел придумать ответ сам. — И ты понял, что это не ты? — уточняет Питер. — Нет, это всё ещё я. Просто я, которого разделили на несколько частей, — Уэйд качает головой. — Думаю, мой мозг однажды решил: если хозяин всё равно не сдохнет, можно хотя бы разделить смену на троих. Питер пытается представить это и понимает, что не может. Он знает, каково это, когда собственная голова становится опасным местом: когда стоит закрыть глаза и память начинает говорить голосом Мэй, а тишина в квартире давит так сильно, что хочется вылезти в окно и просто сбежать. Но это всё равно его голос, его мысли, его страх, а у Уэйда в голове кто-то отвечает — не метафорически, а буквально: голоса комментируют, спорят, мешают, но при этом остаются частью его самого. Паркер думает о пустой комнате, о том, что Белый и Жёлтый заполнили её шумом, но не сделали цельной, и от этого становится страшнее, чем если бы Уэйд сказал, что они только мешают. — Тебя это пугало? — спрашивает он. — Первое время — да, но потом я понял, что когда они пиздят, я хотя бы не один. Так себе утешение, конечно. — Ты когда-нибудь… пытался от них избавиться? — Я изо всех сил старался вернуть шикарную монолитную версию Уэйда Уилсона с одним комплектом моральных провалов, а потом Тинкерер просто выключил их, и стало... хуже. Они не нормальные, Пит, — с нажимом продолжает Дэдпул. — Они говорят такие вещи, после которых хочется вымыть себе мозг с мылом, но Белый и Жёлтый — не какие-то рандомные долбоёбы, а часть меня. Для Питера голоса всегда существовали где-то рядом, но отдельно от Дэдпула: как ещё одна странная деталь, которую проще принять, чем понять. Но сейчас Уэйд говорит иначе — он называет их частью себя, и это многое меняет. Паркер вдруг вспоминает моменты, когда Дэдпул зависал, грубо просил голоса помалкивать, и ему хочется спросить: — Они сейчас здесь? Уэйд медленно кивает. — Белый уже кучу времени требует, чтобы я перестал превращать вечер в драму, а Жёлтый сказал, что ты пахнешь клубникой и мне нужно срочно заткнуться, пока я не сказал что-нибудь непоправимое. Питер чувствует, как лицо становится горячим, но всё равно уточняет: — А ты? — А я не хочу дать им всё испортить, — без раздумий отвечает Уэйд. Он не говорит, что контролирует их, не делает вид, что они — всего лишь забавная особенность, а прямо утверждает, что в эту самую секунду внутри него происходит борьба, и ему приходится прилагать усилия, чтобы держать всё в рамках. Питер думает о собственных кошмарах, о том, как пытался добиться тишины болью, и вдруг понимает: они оба всё это время боялись совершенно противоположных вещей. Питер — шума в голове, а Уэйд — тишины. Но раньше Паркеру тоже казалось, что он борется с чем-то неправильным внутри себя. Он хотел выключить это, заглушить, перетерпеть, но чем сильнее он пытался переиграть собственный мозг, тем глубже уходил в систему, из которой теперь не может выбраться. Он на мгновение задумывается, что проблема вовсе не в том, что происходит внутри, а в том, что Уэйд автоматически расценивает это как опасность. Что, если Белый и Жёлтый — не поломка, а то, что не даёт Дэдпулу замкнуться в этой пустоте? Питер не уверен, имеет ли право говорить об этом вслух, но хочет попытаться. — Вдруг они не хотят всё испортить? Уэйд громко фыркает. — Жёлтый считает, что любой эмоциональный кризис можно решить либо выстрелом, либо оргазмом, либо выстрелом во время оргазма. — Но ты сам сказал, что пустая комната хуже, — возражает Питер. — Они не сделали её хорошей. Просто… не пустой. Это очень низкая планка, тыковка. Хочешь предложить мне подружиться с опухолью, которая в какой-то момент научилась пиздеть? — Я предлагаю тебе не считать каждую часть себя врагом, — отзывается Паркер. Он понимает, что эта фраза относится не только к Дэдпулу. Питер и сам слишком долго делил себя на части: Человек-паук, вина, долг, тело, которое можно сломать, потому что оно заживёт, и продолжительное время относился к каждой части как к чему-то отдельному. — Звучит подозрительно похоже на терапию, — вздыхает Уэйд. — Я не психолог, — Питер качает головой. — Да, у психологов обычно есть штаны. Паркер застывает на секунду и беззвучно фыркает, чтобы не рассмеяться в голос. — Уэйд. — Они не друзья, — обрывает он, словно хочет поставить точку в этом разговоре. — Я не говорил, что они друзья. Я сказал, что они — не враги, — Питер пытается сфокусироваться на журнальном столике и понимает, что его вырубает. Это недопустимо и слишком легко в рамках той системы, к которой он привык. Ведь даже в таком состоянии он чувствует страх, потому что его сны — это не просто кошмары, а место, где всё уже случилось, но он всё ещё пытается успеть. Ему... так сильно не хочется возвращаться туда, что на секунду усталость отступает, оставляя после себя только ком в горле. — Малыш, попробуй поспать, — вкрадчиво настаивает Уэйд. — Если что, я разбужу тебя. Он не говорит, что всё будет хорошо, не утверждает, что кошмары не придут, а обещает только одно: если Питер снова окажется там, Уэйд не оставит его одного — именно поэтому он ему верит. Дэдпул вновь осторожно касается его щеки, и Питер поворачивает голову, прижимаясь к его ладони, а когда пальцы замирают у линии челюсти, он закрывает глаза. Страх не исчезает: он всё ещё сидит внутри, но тепло касания и горячее дыхание Уэйда перекрывают его. Питер цепляется за это, пока усталость тянет его вниз, и чувствует, как Дэдпул отстраняется. Он встаёт с дивана, но поддерживает Питера, помогая опуститься ниже. Паркер хочет сказать, что может сам. Конечно, может. Но сейчас спорить нет никакого желания. Он позволяет Уэйду уложить себя набок. Футболка задирается на бедре, прохладный воздух скользит по коже, но Питер не находит в себе сил смутиться. Он улавливает шаги, а через несколько мгновений сверху ложится тяжёлый плед, и сознание перестаёт цепляться за реальность.