Всего лишь я

I'm just a star fading, falling naked Burning through my own frustration Whatever, not your savior I just think life's what you make it

With confidence — What You Make It

∼∼∼

Питер открывает глаза. Рассеянный утренний свет проходит через большое окно и матовым пятном ложится на край журнального столика. В квартире тихо, и Паркеру хватает этого, чтобы понять: Уэйд снова ушёл. Он медленно приподнимается на локте и сразу же морщится: боль — слабая, но упрямая — осталась, а регенерация не начала работать в прежнем режиме только потому, что он поспал больше пары часов. Питер осторожно садится, зажимая бок ладонью. Плед сползает, открывая футболку Уэйда с выцветшим принтом и растянутым воротом. В квартире мало что изменилось с вечера: на столике возле дивана стоит пустая тарелка, а на полу у кресла лежит его рюкзак. Паркер достаёт мобильник и смахивает кучу ненужных уведомлений: более сотни сообщений в университетском чате и рассылку от стриминга, которую он уже несколько месяцев порывается отключить. Только потом он добирается до сообщений в инсте. @Deadpool_Marvel_Jesus: утра паутинка @Deadpool_Marvel_Jesus: костюм в сушилке @Deadpool_Marvel_Jesus: не вздумай ставить мне низкую оценку на yelp за сервис @Deadpool_Marvel_Jesus: кесадилья в холодильнике @Deadpool_Marvel_Jesus: а я в адской кухне @Deadpool_Marvel_Jesus: одноглазый попросил помочь рогатому @Deadpool_Marvel_Jesus: частники в край охуели @Deadpool_Marvel_Jesus: даже не вздумай дёргаться паучок @Deadpool_Marvel_Jesus: у тебя сегодня выходной Питер возвращается к сообщениям ещё раз. Сначала выхватывает главное: Уэйд ушёл, потому что его вызвали — затем снова упирается в последние две строчки. Наверное, он должен разозлиться. Уэйд в очередной раз решает за него, говорит, что нужно делать, а слово «выходной» в отношении Человека-паука вообще звучит как ругательство. Но злость не приходит. Питер открывает диалог, набирает короткое «разберусь сам», стирает, пишет «не командуй мной» и тоже стирает. «Спасибо» выглядит ещё хуже, поэтому он просто блокирует экран, сжимает телефон в ладони и поднимается. Холодный пол быстро приводит в чувство. Он проходит мимо барной стойки и открывает холодильник: внутри действительно лежит тарелка, накрытая фольгой, а сверху приклеен маленький жёлтый стикер — на нём неровным почерком выведено: «микроволновка слева от тебя». Паркер фыркает. Слева, разумеется, стоит микроволновка: большая, чёрная, заметная настолько, что отдельная инструкция к ней похожа на издевательство. Уэйд всерьёз допустил, что без жёлтого стикера Питер героически умрёт от голода в двух шагах от разогретого ужина? Он закатывает глаза, снимает фольгу, ставит тарелку внутрь, нажимает кнопку и опирается ладонями на край столешницы. У него выходной. Смешно. Фиск захватывает город, а его частники, если верить словам Дэдпула, в край офигели, но Питер стоит на чужой кухне в чужой футболке и разогревает кесадилью только потому, что Уэйд написал ему не дёргаться. Он набирает короткое «я проснулся» и отправляет, потом перечитывает и морщится: Уэйд ведь не просил отчёт. Кесадилья вкусная даже после микроволновки. Он ест стоя, потому что если сядет, есть риск зависнуть здесь ещё на полчаса, но с каждым новым укусом идея о побеге теряет всякий смысл. Сегодня у Питера только две пары, и первая начинается после двенадцати, тело болит, голова тяжёлая, а на столе всё ещё лежит жёлтый стикер с идиотской подсказкой про микроволновку. Вечером он, конечно же, приступит к патрулю под чётким контролем Фьюри, но до тех пор Паркер и правда может перевести дух. Питер забирает костюм из сушилки и сжимает в руках тёплую, мягкую ткань: на плече по-прежнему зияет порез — неровный, с рваными краями, и Паркер проводит по нему пальцами. Дома придётся зашивать. Это несложно: за последние годы Питер научился чинить костюм быстро, но сегодня даже эта простая мысль утомляет. Он складывает костюм на стиральной машине и останавливается перед зеркалом — четыре часа сна ничего не изменили: он всё ещё помятый, а волосы торчат в разные стороны. Паркер стягивает футболку через голову, но задевает повязку на плече и жмурится, втягивая воздух через зубы. Белая марля пропиталась кровью, рана ещё не зажила, поэтому если снять повязку сейчас, придётся возиться с аптечкой, останавливать кровотечение и накладывать новую. С тейпами проще: толку от них всё равно мало. Паркер подцепляет край ногтем и срывает полоски одну за другой. Кожа под ними красная и чувствительная, синяк под рёбрами заметен, но пугает меньше, чем вчера. Питер осторожно проводит пальцами по боку, проверяя, где боль отзовётся сильнее. Везде... терпимо, а значит, пора возвращаться домой. Он натягивает костюм и аккуратно продевает больную руку в рукав. Порез расходится шире, открывая край марли, и Питер хмурится: некрасиво, конечно, и неудобно, но до дома он доберётся. Дверь в спальню находится в стороне от ванной, и на выходе Паркер замедляет шаг: за ней место, где Уэйд спит, где могут быть вещи, которые он хранит не ради практичности — что-то кроме оружия под подушкой. Питер подходит ближе, опускает ладонь на ручку и замирает. — Нельзя, — тихо говорит он самому себе. Слово звучит странно в пустой квартире, зато помогает. Паркер убирает руку, отступает назад и возвращается в комнату. Когда он закидывает рюкзак на плечо и открывает панорамное окно, телефон тихо вибрирует. @Deadpool_Marvel_Jesus: если ты героически сбегаешь из квартиры не забудь закрыть окно Паркер смотрит на раскрытую створку, потом быстро оглядывает комнату: с Дэдпулом паранойя не кажется такой уж глупой, но ни в углах, ни на полках, ни возле телевизора ничего подозрительного нет. @p.parker: ты следишь за мной? @Deadpool_Marvel_Jesus: ты немного предсказуемый @p.parker: о ну спасибо @Deadpool_Marvel_Jesus: я сказал НЕМНОГО Питер фыркает. @p.parker: как дела в Адской кухне? @Deadpool_Marvel_Jesus: мрачный район @Deadpool_Marvel_Jesus: не знаю почему у Фиска на него стоит @p.parker: я не об этом @p.parker: что сделали его отряды? @Deadpool_Marvel_Jesus: прости малыш @Deadpool_Marvel_Jesus: пора бежать @Deadpool_Marvel_Jesus: учись хорошо Уголок губ дёргается вверх. Конечно, это совсем не похоже на попытку уйти от ответа. Он блокирует телефон, прячет его в рюкзак и выбирается на карниз. Погода снаружи отвратительная: дождь барабанит по стеклу и оставляет тёмные пятна на кирпичной стене, а редкие снежинки исчезают в воздухе, даже не добравшись до поверхности. Питер натягивает маску, разворачивается и закрывает окно. Просьба Уэйда, разумеется, не имеет к этому никакого отношения: просто оставлять чужую квартиру открытой в конце октября, когда погода устроила мерзкий гибрид зимы, осени и мини-апокалипсиса — неуважительно. Он отталкивается от стены, хватается за край соседней крыши, но подъём даётся медленнее обычного — тело явно согласно с идеей устроить «выходной». Город под ним серый и размытый: мокрые крыши, тёмные провалы переулков, тусклый свет витрин, люди в капюшонах, которые изо всех сил пытаются укрыться от дождя. Когда Питер пересекает Ист-Ривер и добирается до своего района, он замечает оранжевую гирлянду на перилах, пластикового скелета у двери дома и тыкву на крыльце: у неё криво вырезана улыбка — широкая и злая, а внутри мерцает электрическая свечка. Несмотря на непогоду, женщина в пуховике пытается закрепить на заборе искусственную паутину, пока ребёнок рядом нетерпеливо ждёт, сжимая в руках упаковку с пластиковыми летучими мышами. Хэллоуин. Питер зависает на краю крыши. Он помнил про октябрь, но последние недели превратились в один плотный ком из грязи, крови, Фиска, Уэйда, работы с Фьюри и новостей, в которых Человека-паука показали настоящим чудовищем. Если скоро Хэллоуин, значит, до универсиады рукой подать: Гвен говорила, что её перенесли на начало ноября, и тогда это казалось далёким, абстрактным — датой, к которой можно подготовиться. Но теперь оказывается, что времени почти не осталось. Реальность ушла вперёд без него и уже успела подготовиться к празднику. Питер забирается по стене на верхний этаж своего дома и смещается к окну на кухне. Выходной, так выходной. Когда он стаскивает маску, с волос на кафель срываются тяжёлые капли, а возле ног собираются маленькие лужицы. Паркер достаёт телефон из рюкзака, чтобы проверить время: всего девять утра, а значит, он успеет принять душ, сменить повязку и зашить дыру на плече костюма. От этой простой арифметики становится легче. Питер стягивает перчатки, складывает их на край раковины и идёт в ванную, оставляя за собой тонкую дорожку воды. Ближе к одиннадцати дождь со снегом прекращается. Тучи висят низко — тяжёлые и тёмные, но между ними временами прорывается бледное солнце. Паркер натягивает гриффиндорскую толстовку, потом куртку: в этом есть что-то смешное, учитывая, что пару часов назад он летел через город в мокром костюме Человека-паука, а теперь собирается выйти на улицу как обычный студент и в кои-то веки одеться по погоде. Он надевает рюкзак на оба плеча, проверяет телефон, ключи, студенческий, потом задерживается у окна. Несмотря на холод, ему хочется пройтись: медленно, по тротуару, среди людей, которые громко обсуждают работу, сжимают стаканчики кофе в руках, выгуливают собак в нелепых дождевиках и украшают дома к Хэллоуину. По дороге Питер проходит мимо маленькой кофейни на углу и замедляется. На стекле мелом выведено сезонное меню, и среди строк находится знакомая: раф с солёной карамелью. Паркер представляет, как держит в ладонях тёплый стакан, как первый глоток оседает на языке мягкой сладостью, и желудок предательски быстро соглашается с этой идеей. Он останавливается у входа, запускает руку в карман и нащупывает телефон. Цифра на счёте жалкая: не настолько, чтобы сразу назвать это катастрофой, зато раф с солёной карамелью превращается из кофе в финансовое преступление против здравого смысла. Денег едва хватит, чтобы протянуть ещё неделю, если питаться чем-то максимально дешёвым и не покупать лишнего, но в первых числах ноября ему нужно будет заплатить за аренду, и вот это уже проблема. Питер задерживается у кофейни: внутри кто-то смеётся, бариста ставит стакан на стойку, крышка щёлкает, и это оскорбительно. — Нет, — Паркер отворачивается от витрины и идёт дальше. На двери пиццерии через дорогу уже несколько дней висит объявление о том, что требуется доставщик. Питер переходит на противоположную сторону улицы, толкает тяжёлую дверь и оказывается внутри. В пиццерии тепло и пахнет дрожжевым тестом, томатным соусом и расплавленным сыром. За стойкой мужчина лет пятидесяти разговаривает с кем-то на кухне, одновременно пробивая заказ пожилой женщине, которая никак не может выбрать начинку. Питер ждёт у входа и сжимает в ладони лямку рюкзака, как школьник, который впервые пришёл устраиваться на работу и заранее уверен, что его сейчас попросят свалить. На стене над кассой висит меню, рядом — фотографии блюд, а под стеклом у стойки лежат чесночные булочки; от их запаха Питер тяжело сглатывает. После всего пережитого одной кесадильи было маловато. Когда женщина наконец определяется с начинкой, мужчина освобождается и поворачивается к нему. — Заказ? — Нет, — Питер прочищает горло и кивает на объявление на двери. — Я насчёт работы. Вам всё ещё нужен доставщик? Мужчина щурится, оценивая его с головы до ног. Подозрения на лице нет, скорее практический интерес человека, который за неделю пропустил через кассу десятки кандидатов, и большая часть из них, вероятно, исчезла после первого вопроса про график. — Нужен. Опыт есть? — С доставкой? В некотором смысле. — Машина? — Нет. — Скутер? Велосипед? — Нет. — И как ты собираешься доставлять заказы? — мужчина складывает руки на груди, и Питер с запозданием узнаёт этот типаж: Джона. Тот же прищур, та же усталая уверенность, что перед ним стоит идиот, который собирается очень убедительно потратить его время. — Я быстро хожу, — отвечает Питер. Мужчина громко фыркает. — Мне, честно говоря, глубоко плевать, как ты собираешься это делать. Но нужен человек, который сможет довезти пиццу горячей и не потерять коробку по дороге. — Я не теряю коробки, — уверенно говорит Паркер, но поразмыслив, добавляет: — Обычно. Где-то на кухне кто-то роняет металлический противень. — Имя? — спрашивает мужчина, доставая из-под стойки помятый бланк. — Питер Паркер. — Учишься? — Да. — График? — После пар и в выходные. Иногда могу по вечерам. — Иногда? — мужчина снова глядит на него поверх бланка. Это худшее слово для человека, которому нужна работа, но врать о стабильности, с учётом того, что происходит в его жизни, тоже глупо. — У меня бывают… непредвиденные обстоятельства. — У всех бывают непредвиденные обстоятельства, — бросает мужчина. — Вопрос в том, насколько часто твои обстоятельства будут мешать мне продавать пиццу. На стойке царапина похожа на кривую молнию. Питер мог бы сказать, что будет стараться, что он ответственный: последнее прозвучало бы смешно, но вместо этого он поднимает голову и говорит честнее, чем планировал: — Я — не идеальный кандидат. Знаю. Но я правда могу быстро доставлять пиццу, и мне нужна работа. — Зайдешь завтра после четырёх. Посмотрим, как ты справишься, — мужчина перестаёт писать. Недовольство на лице остаётся, но к нему добавляется что-то более человеческое. — Сначала дам пару заказов поблизости. Но без геройства. Страховки у нас нет. Питер сдерживает ухмылку. — Без геройства. Понял. — Если принесёшь пиццу холодной, вылетишь быстрее, чем вошёл. — Справедливо. — Номер оставь, — он протягивает ему ручку, — и не опаздывай. Питер записывает телефон, неловко благодарит его и выходит обратно на улицу. Никакого спасения мира, операции ЩИТа или прыжка под пули. Обычный разговор о работе, после которого асфальт под ногами почему-то становится устойчивее. К университету Паркер добирается ближе к полудню. Погода за это время снова успевает поменяться: тяжёлые тучи расползаются, а мокрый асфальт блестит от солнца. У входа на лавочке сидит Гвен и что-то быстро записывает в блокнот: на коленях у неё лежит раскрытый учебник, рядом стоят два стаканчика кофе — один с отпечатком губной помады на крышке, второй — нетронутый. Питер замедляется, когда Гвен отрывается от записей: сначала она бездумно изучает поток студентов взглядом, потом узнаёт его, и уголки губ поднимаются. — С ума сойти. Ты пришёл, — тянет она, щурясь от солнечных лучей. Гвен берёт с лавочки второй стаканчик кофе и протягивает Питеру. — Он уже холодный, зато отвратительно сладкий. Как ты любишь. Питер принимает стаканчик, опускается рядом на лавочку и ставит рюкзак возле ног. Кофе и правда уже не горячий, но остаётся маленькой роскошью, за которую он сейчас не стал бы платить сам. Паркер держит пальцы на крышке, потом поворачивается к Гвен. — Спасибо. — До пары ещё полчаса, — говорит она, убирая учебник и блокнот в сумку. — Так что у тебя есть время, чтобы рассказать мне, почему ты выглядишь как человек, который успел уже дважды прожить сегодняшний день, и оба раза неудачно. Питер сжимает стаканчик. Вариант «всё в порядке» приходит первым — привычный и бессмысленный, но он не озвучивает его. Не после того, как Гвен уже не раз слышала эту ложь, не после их вчерашней переписки и уж точно не после того, как она сама купила ему кофе. — Утро было длинным, — уклончиво отвечает Питер. — Что-то случилось? В луже у мокрых ступеней отражается кусок светлого неба. — Я ищу работу. — Работу? — Ага. — Подработку или прям срочно? Питер криво улыбается, хотя весёлого в его ситуации мало. Несколько студентов проходят мимо, громко обсуждая костюмы на Хэллоуин, и один из них держит в руках пластиковые рожки демона. — Скорее срочно, — признаётся он. — Тебе нужна помощь? — спрашивает Гвен тише. — Я могу поспрашивать. У мамы есть знакомые в школе, кое-кто из ребят с потока работает в лабораториях, может, есть ассистентские ставки или что-нибудь на кампусе. Не обещаю, но… — Нет, — Питер отвечает резко, но тут же смягчается. — То есть… спасибо. Правда. Но я уже нашёл вариант. Гвен выгибает бровь. — Какой? — Завтра первый день в роли доставщика, — говорит он. — Доставщика? — Пиццы. — У тебя есть машина или велосипед? Паркеру хочется рассмеяться в голос. — Я сказал работодателю, что быстро хожу. Гвен молчит, осмысливая эту стратегию, а Питер сохраняет максимально серьёзное выражение лица. — И тебя взяли? — С испытательным сроком, — уточняет он. Гвен, очевидно, пытается смириться с тем, что где-то в Нью-Йорке существует человек, для которого фраза «я быстро хожу» показалась достаточным основанием для найма. Потом серьёзно кивает, и разговор обрывается. Питер делает ещё один глоток холодного кофе, собирается что-то сказать, но Гвен отвлекается на парня в чёрной худи: тот поднимается по лестнице, сжимая в руке термос. Гвен быстро отворачивается, но уже поздно. — Ага, — говорит Питер. — Что «ага»? — Ничего. — Заткнись. — Я молчу, — парень останавливается у входа, чтобы придержать дверь девушке с огромной папкой, а потом исчезает внутри корпуса: обычный, абсолютно нормальный жест, который Гвен уже успела возвести в ранг личной трагедии. — Так это Лиам? — всё-таки спрашивает Питер. — Нет, это случайный чувак с химфака, который совпадает по описанию, имени и термосу, — сухо отвечает она. — Я не хочу это обсуждать. — Ты сама написала мне про него, — напоминает он. — В переписке можно делать вид, что ты смелее, чем есть на самом деле. Паркер улыбается. Он хорошо знает эту разницу: слова на экране и живой разговор, где человек сидит рядом, слышит каждую паузу и ловит любую реакцию. В переписке можно стереть сообщение, а вживую — нет. — Ты собиралась попробовать, — напоминает он мягче. — Я много чего собиралась, — Гвен проводит пальцем по краю стаканчика. — Например, не влюбляться в человека, к которому я даже подойти боюсь. — Влюбляться? — Питер приподнимает брови. Гвен поворачивает голову к нему. — Я сказала это вслух? — Да. — Замечательно. Просто великолепно, — она откидывается на спинку лавочки, глядя на расползающиеся облака, где вполне мог бы найтись ответ или хотя бы метеорит, который избавит её от этого разговора. — Это не звучало глупо, — говорит Питер. — Ага. Конечно. — Правда. Гвен косится на него. — Ты сейчас хочешь казаться мудрым, но сам находишься в полнейшей заднице, как и я. Паркер открывает рот, чтобы возразить, но тут же закрывает. — Справедливо, — он вертит стаканчик в пальцах: кофе уже закончился, и на дне осталась только холодная сладкая гуща. — Иногда не знать, чувствует ли человек что-то в ответ, проще, — Питер запинается, подбирая слова, — чем знать, что он, скорее всего, чувствует, но по какой-то причине всё равно держится на расстоянии. — Ты говоришь про своего парня? Паркер напрягается всем телом: плечи поднимаются, и он даже забывает, что должен дышать нормально. Потом, разумеется, Питер закатывает глаза, потому что это куда легче, чем признать, как сильно одно-единственное слово выбило его из равновесия. — Он не мой парень. — Прости-прости, — Гвен отставляет стаканчик в сторону, вскидывает ладони и широко улыбается. — Без удобной терминологии в наше время никуда, — Питер хочет возразить, но проблема в том, что возражать особо нечему. «Не мой парень» звучит технически правдиво, но абсолютно бесполезно, потому что не объясняет ни поцелуи, ни вчерашний вечер, ни Уэйда, для которого близость с Питером находится в списке особо опасных вещей. — Продолжай. Про своего не-парня. Гвен хотя бы может назвать человека, который ей нравится. Может волноваться из-за совместных лабораторных, видеть его у входа в университет, злиться на девчонку, которой он придержал дверь, и всё это остаётся в рамках нормального человеческого взаимодействия, а у Питера всё выглядит так, словно кто-то взял нормальное чувство, бросил его в мясорубку из крови, ответственности, чужих смертей, поцелуев, панических атак и Дэдпула, который умеет готовить кесадилью и стрелять людям в голову с одинаковой уверенностью. — Мне кажется, он пытается меня остановить, — вполголоса произносит он. Гвен хмурится. — Остановить? Питер сжимает пустой стаканчик, и картон тихо хрустит под пальцами. Он не торопится с ответом: стоит начать объяснять, и в голове снова появится «я не хочу, чтобы ты пожалел об этом», сказанное так, словно Уэйд уже вынес решение за них обоих и оставил Питеру место только для согласия. — Он считает, что я пожалею, — выдыхает Паркер. Гвен молчит. — А ты пожалеешь? — спрашивает она. — Я не знаю, — честно говорит он. — Может быть. Наверное, я вообще много о чём пожалею, если начну составлять список. Но это ведь не значит, что он может решать за меня. — То есть тебя бесит не то, что он тормозит тебя, — начинает Гвен, и Питер поворачивается к ней. — А то, что он делает это так, будто твоё возможное сожаление важнее твоего выбора прямо сейчас? Вчера Уэйд не оттолкнул его, не сказал «нет» и не сделал вид, что между ними ничего не происходит. Наоборот. Он целовал Питера, держал рядом, говорил тихо и мягко, а потом всё равно отступил и отвёл ему роль разбитого, уязвимого, стоящего у края человека: того, чьё «хочу» нельзя принимать всерьёз. — Я буквально сказал ему, что, может, и буду ненавидеть себя завтра, но мне всё равно, — отвечает Паркер. — Знаешь, это звучит так, будто ты пытаешься доказать, что последствия не имеют значения, — замечает Гвен и, прикусив губу, добавляет: — Но что, если ему нужно услышать другое? — Например что? — То, что его попытка держать границу за вас обоих делает тебе больно. Питер хочет сразу отодвинуть эту мысль куда-нибудь подальше, в ту часть головы, где уже лежит всё, к чему он собирался вернуться позже, а в идеале никогда. Гвен не говорит ничего нового, не предлагает гениальную формулу и не притворяется, что знает всё лучше него. Она просто называет вещи своими именами, но если Питер сам назовёт это болью, придётся признать — Уэйд не только бесит его своей осторожностью. — Ты говоришь так, будто это легко, — произносит он, качая головой. — О, это вряд ли. Посмотри на меня, — Гвен разводит руки в стороны. — Я готова разорвать на части девчонку, которой Лиам просто придержал дверь, — Питер не выдерживает и фыркает. — Не смейся. Я вообще-то страдаю, — она хмурится, хотя уголки губ предательски приподнимаются. — И, кстати, пока мы тут обсуждаем совершенно нездоровую реакцию на банальную вежливость, я напоминаю, что у нас с тобой был уговор. Питер отлично знает, о каком уговоре речь, и всё равно пытается оттянуть неизбежное. — Какой ещё уговор? — Не включай амнезию. Я пишу Лиаму, а ты пытаешься разобраться со своим не-парнем. — Это не звучало как юридически обязательный контракт, — настаивает Питер. — Зато звучало как моральное обязательство между двумя ботанами с загонами, — Гвен произносит это с убийственной серьёзностью. — А это, между прочим, прочнее любого контракта. Питер опускает взгляд. Солнце снова прячется за тучи, и отражение на ступенях становится мутным. Он мог бы возразить, что ситуация с Уэйдом сложнее, чем её переписка с Лиамом, но Питер сам сказал Гвен: если ничего не делать, потом будешь жалеть. Сейчас она просто возвращает ему его же слова. — Ты правда ему напишешь? — спрашивает он. Гвен поворачивается к входу в кампус. — Мне страшно, — честно признаётся она. — Но, видимо, да. Потому что иначе ты продолжишь смотреть на меня с этим своим ужасно понимающим выражением лица. — У меня нет ужасно понимающего выражения лица, — возражает Паркер. — Оно появляется каждый раз, когда ты молчишь дольше трёх секунд, — Гвен наклоняется, забирает свой стаканчик с лавочки и поднимается. Питер тоже медленно встаёт; бок отзывается тупой болью, когда он закидывает рюкзак на плечо. — Так что всё честно, Пит. Я перестаю бегать от Лиама, а ты перестаёшь позволять своему не-парню решать, насколько настоящий твой выбор. Разговор с Уэйдом остаётся ужасной идеей — одной из тех, после которых всё либо становится реальным, либо окончательно разваливается. — Ладно, — говорит он. — Это «ладно» означает «я подумаю» или «я сделаю это во что бы то ни стало»? Питер делает глубокий вдох и сдаётся: — Поговори с Лиамом сегодня. Я поговорю с ним. — Хорошо, и не произноси «Лиам» таким тоном. — Каким? — Как будто тебе весело. — Мне весело. — Ты ужасный друг, — заключает она и первой направляется к входу. Питер идёт рядом, сжимая пустой стаканчик в руке. До пары остаётся мало времени, мир за пределами кампуса никуда не исчезает, и вечером, скорее всего, всё снова станет сложным. Но сейчас Гвен толкает дверь плечом, оборачивается и придерживает её для него. И на целое мгновение Паркеру кажется, что некоторые договорённости действительно могут быть прочнее контрактов. Особенно самые глупые.

∼∼∼

Уэйд не любит джеты ЩИТа. Он терпеть не может одинаковые лица агентов, которые стараются не смотреть на изуродованный подбородок Дэдпула, но палятся каждые десять секунд. На джете даже воздух пахнет дисциплиной и секретными протоколами. Ник, мать его, Фьюри наверняка считает это рабочей атмосферой, а Уэйду хочется блевать. Белый и Жёлтый уже успели высказать пару идей касательно потенциального угона. Уэйд велит им заткнуться, хотя веры в результат мало: сегодня в голове и без них шумно. Телефон вибрирует в кармане, и Дэдпул достаёт его только после второй вибрации, потому что хороших сообщений ему не присылают. Блестяшка пишет, что ближе к вечеру сообщит, есть ли шанс на встречу с Ванессой, и слова на экране ощущаются как таблетка, которую приходится глотать без воды. План остаётся отвратительным, поэтому Питера рядом с ним быть не должно. Вообще. Даже у края этого дерьма. Идея с дистанцией, конечно, была грамотной: минимум разговоров, минимум взглядов, никаких «Паучок», никаких случайных касаний и ситуаций, где его тупая голова внезапно решит, что поцеловать Питера будет охуительно. И вот как этот стратегически выверенный порядок показал себя на практике. Стоит прикрыть глаза — и перед ним снова Питер в его футболке, с влажными волосами и голыми ногами. Паучок тогда не понимал, что нанёс критический урон по всем остаткам самоконтроля. Уэйд до сих пор считает, что за то, как стойко он пытался готовить сраные кесадильи и не позволил своему стояку стать главным достоянием вечера, ему положена медаль. {Такой красивый в нашей футболке...} Дэдпул сухо смеётся. «Красивый» явно не то слово. Слабенько. Питер был тёплый, растерянный, открытый, и футболка висела на нём как смертный приговор всем попыткам вести себя прилично. Край ткани задирался при каждом движении, Белый ворчал, что нужно дышать, Жёлтый предлагал варианты, которые начинались с «подними его на стол», а Уэйд просто горел. Но одним желанием это не ограничивалось: с желанием Дэдпул умел обращаться, но с Питером правила ломались. Он хотел его, да: хотел грубо, грязно, до звона в ушах, хотел услышать, как у Питера срывается голос не от боли, не от паники, а от ебучего наслаждения. Хотел провести руками по его бёдрам, посадить на столешницу, забыть про треснувшее ребро, рану на плече, Фиска, Фьюри и весь Нью-Йорк, который всегда выбирает самый неподходящий момент, чтобы нуждаться в спасении. И вместе с этим он хотел, чтобы Питер поел, чтобы поспал без кошмаров, и вот это уже опасно. Потому что похоть легко спрятать за шуткой про возрастной рейтинг, а заботу спрятать сложнее. Особенно когда она начинает быть тем, что ты делаешь на автомате, пока сам себе врёшь, что всё держишь под контролем. В конце концов, он свалил утром в Адскую кухню, и слава блять Богу, что Рогатому понадобилась помощь, потому что Уэйду срочно нужно было убраться подальше, пока Питер мирно спал на его диване. Если бы Паучок проснулся — сонный, мягкий, потянулся ближе, у Дэдпула не осталось бы рабочих аргументов, а ему нужно отступить, нужно помнить про Ванессу, про Поинтдекстера, про игру, которая может начаться уже ближе к вечеру. Нужно помнить, что Питер не должен оказаться рядом, если Уэйд снова выберет самый короткий путь через кровь. {Скажи ещё, что делаешь это ради него, и меня вырвет} Джет резко дёргается, снижаясь, и Уэйд поднимает голову. Один из агентов сообщает, что они прибывают через минуту, и Дэдпул благодарен ему за это: ещё немного, и он бы начал вспоминать, как Питер прижимался щекой к его ладони. Уэйд убирает телефон и заставляет себя собраться. Впереди брифинг на Хелликериере, и, судя по короткому сообщению от одноглазого, ничего хорошего ждать не стоит. В конце дня Поинтдекстер пришлёт условия встречи с Ванессой, и тогда Уэйду придётся решить, насколько далеко он готов зайти, если план начнёт разваливаться. Вчера днём ответ был простым: если всё пойдёт по худшему сценарию, он сделает то, что умеет, и не будет спрашивать разрешения у собственной совести, у ЩИТа, у зрителей в четвёртом ряду и тем более у Человека-паука. А потом Питер Паркер уснул на его диване. [Не думай об этом] {Слишком поздно} Джет садится с неприятным металлическим скрежетом, створка отодвигается, запуская внутрь спёртый воздух Хелликериера, и Уэйд первым выбирается наружу. Ему нужно держать голову холодной, рот закрытым, а руки подальше от решений, которые потом придётся объяснять. Два техника у стены переговариваются вполголоса и резко замолкают, когда Дэдпул проходит мимо; агент возле лифта пялится прямо на него, но инстинкт самосохранения, к счастью, срабатывает. Прекрасно. Просто замечательно. Значит, одноглазый вызвал Уэйда не ради тёплого семейного брифинга с печеньем, диаграммами и очередной лекцией о том, почему это ссыкло до сих пор не в силах прижать Фиска к стенке. [Плохой знак] — Гениально, Белый. {Ставлю двадцатку, что это из-за нас} [Не всё всегда из-за нас] — Давайте будем честны, большая часть интересного обычно из-за нас, — бормочет Уэйд, сворачивая к главному залу. Дверь отъезжает в сторону, и первое, что попадает в поле зрения — экраны: вместо карт на главную панель выведен тёмный интерфейс. Ник стоит у стола с планшетом в руке, Рогатый держится в стороне, его напряжённые плечи красноречиво намекают, что хороших новостей здесь нет. — Какой тёплый приём, — тянет Уэйд, заходя внутрь. — Я чувствую себя желанным гостем на похоронах. Фьюри даже не поднимает голову. — Уилсон. — Принцесса. Рогатый. Таинственная атмосфера общего пиздеца, — он оглядывается по сторонам и театрально прикладывает ладонь к груди. Рогатый поворачивает голову. — Тоже заметил? — Я бессмертный, а не тупой. — Спорное утверждение, — сухо роняет Фьюри. — О, отлично. Николас сегодня в ударе. Значит, новости совсем хуёвые. Ник не отвечает: он откладывает планшет на стол, но экран не включает, и это окончательно убивает остатки надежды на лучшее. Обычно Фьюри щеголяет данными, будто пытается победить в споре количеством вкладок в браузере. [Мне это не понравится] {Нам редко что-то нравится, кроме насилия, чимичанг и Паучка без штанов} — Последний пункт не для протокола, — тихо произносит Уэйд, и, конечно же, именно в этот момент в зал входит Питер. Он появляется в дверях бесшумно, в костюме, маске и с рюкзаком на плече. Он на миг замирает на пороге, замечает тёмные экраны, и только потом поворачивается к нему. Вчерашняя ночь возвращается без предупреждения: запах клубничного геля, голые коленки, влажные волосы и горячее желание опуститься перед Паучком на колени, чтобы он, наконец, перестал загоняться из-за всего подряд. — Боюсь, маска уже не понадобится, Питер, — произносит Фьюри, и малыш останавливается так резко, словно врезался в невидимую преграду. Одноглазый тыкает пальцем в планшет, включает экран, и на нём появляется фотография: не кадр из новостей, а самое обычное фото, где Паучок стоит на белом фоне и смотрит прямо в камеру. Питер поднимает руки к маске и срывает её с головы одним движением, жадно хватая ртом воздух. — Это пришло на зашифрованную почту ЩИТа около часа назад, — продолжает Ник. — И это, — добавляет он, перелистывая кадр. Следующая фотография сделана уже не для документов: Питер на снимке широко улыбается у киоска с хот-догами, а рядом с ним стоит блондинка. {Блять} [Молчи] Жёлтый молчит. Смешно, наверное. Должно быть смешно. Просто какая-то девчонка, но у Уэйда внутри неприятно щёлкает что-то совсем не достойное взрослого бессмертного наёмника. Это фото отправили на блядскую почту ЩИТа не случайно. Не важно, кто эта блондинка — достаточно того, что рядом с ней Питер не похож на Человека-паука, рядом с ней он улыбается. Уэйд оборачивается, несмотря на уговоры Белого и не успевает сделать вид, что ему плевать на девчонку у киоска, и на то, что Паучок рядом с ней кажется счастливым. Питер поворачивается к нему, на лице мелькает растерянность, и он сразу отворачивается. Вот и всё. Охуительно. Только одно движение, в котором дофига неловкости и страха. Уэйд чувствует, как внутри всё холодеет. Фиск нашёл куда ударить, ведь эта девчонка очевидно дорога Питеру, а значит, на карте появляется ещё одна точка, на которую при желании можно надавить. На новом снимке сразу двое: мужчина в круглых солнцезащитных очках и снова блондинка. Они стоят рядом. Ник не называет имён, да это и не нужно. Если первым был Питер, то второй — Рогатый. Уэйду хватает одного кадра. Это не список линчевателей и не досье на людей в масках, которых Фиск собирается раздавить. Схема другая: сначала тот, кого можно назвать проблемой, потом тот, через кого эту проблему можно сломать. Питер и девочка у киоска. Рогатый и блондинка рядом с ним. Значит, дальше очередь Уэйда. Он думает об Эл и Допиндере, допускает, что на экране появится его рожа без маски — какая-нибудь мерзкая фотка, которую Френсис сделал исподтишка. Но вот кого он точно не ожидает увидеть, так это... {Ванесса} Уэйд перестаёт дышать. Фото старое и очень личное: яркая гирлянда на фоне, рождественские свитеры, Ванесса смеётся, запрокинув голову, а рядом с ней сам Уэйд — обнимает за плечо и держит полароид на вытянутой руке. На снимке они оба ещё верят, что он не станет человеком, который всё испортит, что счастье, которое он держит в руках — останется навсегда. [Твою же мать] Глаза Питера округляются, губы размыкаются, но короткий вдох застревает в груди, а потом он опускает взгляд к серому полу Хелликериера. Дэдпул умеет распознавать страх, злость, отвращение — опыт, к сожалению, богатый, но на лице Паучка не появляется ничего простого, и именно поэтому хочется сделать нечто совершенно идиотское: подойти прямо сейчас, при Фьюри, при Рогатом, взять Питера за подбородок и поднять голову, потому что неизвестность сводит с ума, потому что Уэйд не знает, что творится в паучьей голове, но каждая новая версия хуже предыдущей. [Не трогай его] Дэдпул стискивает зубы. — Полагаю, вы догадываетесь, кто именно прислал эти снимки, — говорит Фьюри. Уэйд хочет ему врезать, ведь именно он сказал Питеру снять маску, включил экран и перелистывал кадры один за другим. Это тупо, непрофессионально даже по его собственным, чудовищно гибким стандартам. Фьюри не присылал эти снимки, не копался в личных архивах, не вытаскивал Ванессу из прошлого, но острому чувству несправедливости нужна цель, а Ник стоит ближе всех. — Только фото, — подаёт голос Рогатый. — Больше ничего? — Намёк прозрачный, не находишь? — отзывается Фьюри. — Я думаю, пока это предупреждение, — Уэйд сжимает кулаки. Пока это предупреждение, а потом будет что? Подарочная коробка с отрезанными пальцами? Официальная пресс-конференция мэра на тему «как я перестал волноваться и полюбил шантаж»? — Я установлю наблюдение за каждым, кто есть в этом списке, — продолжает Ник. — Мои люди уже получили распоряжение. Питер вскидывает голову. Уэйд узнаёт этот рывок: всё тело готово сорваться с места и назвать это единственным разумным вариантом. Паучок всегда так делает. — Мне нужно убедиться, что Гвен в безопасности, — хрипло говорит он. Гвен, значит. Имя занимает место той самой девчонки у киоска с хот-догами. Светлые волосы, прищур, расстояние между ними, которое Уэйд не хотел замечать и всё равно заметил. Гвен. Конечно, её зовут Гвен. Это имя из правильной части мира: университет, кофе, лекции — всё, что не пахнет кровью и дешёвой химчисткой. {Сразу купим им органическую гранолу и общий аккаунт на стриминге?} [Заткнись] Поздно, Белый. Уэйду уже неприятно, и хуже всего: так быть не должно. Девчонка с хот-догами ничего ему не должна, Питер ничего ему не должен, и всё равно самая дерьмовая часть Уэйда поднимает голову и мерзко улыбается: значит, вот он — человек, которого Паучок побежит спасать первым. Фьюри раздражённо выдыхает. — Паркер, мои агенты справятся со своей работой. — Поэтому у Фиска есть досье на каждого из нас и наших близких? — громче спрашивает он. — Потому что всё под контролем? Удар получается точным: некрасивым, злым, подростковым, но точным. Фьюри не виноват, что Фиск вытащил эти снимки, но попробуй объясни это Питеру, который только что увидел дорогого ему человека на экране и теперь должен поверить, что агенты обеспечат ей безопасность. Ник замолкает и поворачивается к Уэйду. — Кто-то ещё хочет свалить? — спрашивает он. — В Бостон, например? Дэдпул мог бы сказать «да», развернуться и уйти, потом позвонить Допиндеру, Уизлу и ещё парочке людей, которые остались у него в должниках. Он прокручивает этот вариант в голове: Уизл найдёт ребят, старые знакомые проверят хвосты. Если Фьюри обеспечит защиту Ванессе, Уэйд всё равно проконтролирует всё сам. К слову, Эл и Допиндера на экране не было, и это важно. Фиск знает достаточно, чтобы поставить Хелликериер на дыбы и заставить Фьюри поволноваться. Но он не знает всего. Если Уэйд уедет в Бостон сейчас, пусть даже ради своих людей, он оставит Питера здесь. Похуй на эту блядскую девчонку, похуй на мерзкое чувство в груди, которое хочется вырезать ножом. — Нет, — говорит Уэйд. Питер вскидывает голову, и ради этой реакции Дэдпул готов не уезжать вообще никогда, хотя даже под пытками не признал бы такую сентиментальную дрянь. Паучок явно не ждал этого ответа: он уже решил, что Уэйд выберет Бостон, Ванессу, другую часть своей жизни. — Паркер, — цедит Фьюри. — Хочешь проверить девушку — проверяй. Мёрдок, можешь проверить своих. Мои люди будут на местах в течение часа, но вы всё ещё часть операции и нужны на улицах, — Рогатый поворачивается, но не спорит. Питер, конечно, открывает рот, потому что Паучок не может получить разрешение и остановиться, но Фьюри поднимает руку, пресекая любые возражения. — В этом и был расчёт, — говорит он. — Фиск прислал эти фото не для того, чтобы вы поняли, кого защищать. Он прислал их, чтобы вы разбежались, — Уэйд ненавидит, когда Ник прав: это отдельный, очень противный жанр, но сейчас одноглазый дело говорит. Потому что это ровно то, что они и собрались сделать: Питер — бежать к своей Гвен, Рогатый — к блондинке с фотографии и, возможно, ещё к половине Адской кухни. — Этот ход был ожидаемым, — продолжает Фьюри. — Любой линчеватель рано или поздно сталкивается с тем, что кто-то пытается сорвать с него маску. Он делает паузу, глядя на Питера — такую выразительную, что Уэйду снова хочется ему врезать. Уже из принципа. Но Принцесса снова прав. Весь блядский мир однажды уже знал имя Питера Паркера, и Дэдпул единственный, кто по какой-то абсурдной причине не забыл об этом. — Один план лучше другого, — произносит Питер: голос у него ровный, но Уэйд слышит, каких огромных усилий это стоит. — Теперь мы будем делать вид, что ничего не произошло? — Нет, — отвечает Фьюри. — Вы будете делать вид, что Фиск не добился того, чего хотел. Проверите своих, после этого возвращаетесь к патрулям. Сегодня, завтра, до тех пор, пока я не скажу иначе. Город должен видеть, что вы не ушли в тень. Фиск должен видеть, что вы не разбежались, и самое главное — он не должен понять, что мы используем это время для того, чтобы закрыть бреши. Наш план заключается в том, чтобы не позволить мэру управлять вами через людей, которых вы боитесь потерять, — Уэйд хмыкает. Конечно. Если сформулировать это так, выбора у них не остаётся. — Вечером я пришлю время и координаты. Уилсон, — напряжённо добавляет Фьюри. — Если после принятых тобой решений где-нибудь появятся трупы, я узнаю. — Ты говоришь так, будто трупы появляются только после моих решений, — с возмущением тянет Уэйд. — Оставайтесь на связи, — Ник, конечно же, игнорирует его выпад, — и будьте осторожны. Дверь главного зала сдвигается в сторону. Питер идёт впереди, сжимая маску в руке, и Уэйда цепляет эта скомканная красно-синяя ткань между пальцами. Маска уже не часть костюма, а вещь, которую у Питера забрали, и сейчас его боль оказывается на поверхности. Холодный свет ложится на металл ровными полосами, где-то за стеклом работает муравьиная ферма Фьюри. Рогатый исчезает за поворотом, а Паучок, наоборот, задерживается. Уэйд собирается сказать что-нибудь нормальное, нейтральное, но Питер опережает его: — Почему ты не поедешь в Бостон? [Не надо] {Да ладно тебе, Белый!} Уэйд засовывает большие пальцы под ремни крепления для катан и смотрит куда-то мимо Питера, потому что прямой контакт сейчас опасен: он обязательно ляпнет лишнее. Например, что остаётся не потому, что ему плевать. Эл важна, Допиндер важен, Ванесса тоже не стала пустым местом в старом альбоме, но Питер важен не меньше, и от этого выбирать так мерзко, от этого слово, которое уже вертится на языке, хочется выплюнуть. — Есть такое хуёвое слово, — нехотя произносит он. — Приоритеты, — Питер молчит, и Уэйд всё-таки поворачивается к нему. — А тебе разве не пора проверять эту свою Гвен? [Какой же ты еблан] {Почему нет? Эта девчонка меня бесит} Уэйду хочется прикусить язык до крови. Очень взрослый ход, но что ещё хуже — Питер слышит каждую эмоцию в его голосе. Дэдпул хочет отвернуться и свалить отсюда; никто бы не удивился, честно, но в карих глазах вспыхивает решение: маленькое, быстрое, упрямое. — Она мой друг, — говорит Питер. Уэйд кивает. Наверное, чересчур быстро. Во-первых: серьёзно? Девчонка с хот-догами и бронью в нормальной части жизни Паучка — друг? Отлично. Замечательно. Во-вторых, малыш только что посчитал важным озвучить ему это, потому что увидел, как он отреагировал. Он объяснил: не обязан был, но объяснил, и Уэйд внезапно не знает, что делать с этой честностью. С тем, что Питер мог просто уйти проверять свою подругу и оставить его вариться в собственном ядовитом бульоне, но не сделал этого. — Хорошо, — выдыхает он. Некоторое время они молчат, и эта тишина не такая, как была вчера на диване. Уэйд отворачивается, но это не проигрыш, а скорее тактическое отступление, чтобы снова не наговорить глупостей. Впрочем, Питер успешно стягивает всё внимание на себя — за ебучую долю секунды. — Увидимся на патруле? — эта фраза, его тон, эти огромные глаза — удар ниже пояса. Уэйд уверен, что слово «приоритеты» и правда мерзкое. В частности, когда оно перестаёт означать список задач и начинает означать конкретного человека. {Мы остаёмся из-за него} [Мы остаёмся из-за Логана] Уэйд хмыкает, но вслух ничего не говорит. Потому что Белый может сколько угодно называть это планом, а Жёлтый может сколько угодно вытягивать наружу неудобную правду. Но Фиск уже сделал своё дело. Он показал карту, провёл линию, поставил точки, и Уэйд знает: если кто-то прикоснётся к точке с именем Питер Паркер, он вывернет этого выблядка наизнанку. — Увидимся на патруле, малыш, — отвечает он. Слово «малыш» падает между ними слишком лично для разговора в коридоре Хелликериер. Конечно, Паучок уже слышал это слово раньше, ведь Уэйд бросался им направо и налево, но сейчас оно звучит иначе, и Питер тоже это замечает. У него на лице появляется то самое выражение, из-за которого Дэдпул хочет одновременно выстрелить себе в голову, обнять его и сбежать в другую временную линию. Осторожное, недоверчивое, словно Паучок получил не только ответ на вопрос про патруль, но и маленькое подтверждение чего-то важного. Питер кивает, но взгляд не отводит. — На патруле, — повторяет он тише, и вот это уже совсем нечестно, потому что голос у него становится мягче: ровно настолько, чтобы внутри у Дэдпула откликнулось что-то отвратительно живое, как собака, которой случайно сказали «домой». Паучок всё-таки прилагает усилие и уходит, а Уэйд смотрит ему вслед, пока фигура не исчезает за поворотом. — Вот же пиздец, — говорит он пустому коридору.

∼∼∼

Факультатив заканчивается, и Гвен выходит из кампуса ближе к четырём: на ней та же куртка, волосы небрежно собраны в пучок, а в руках телефон и папка с распечатками. Она останавливается у ступеней, печатает, стирает, снова печатает, и Питер ловит себя на том, что наблюдает за ней внимательнее, чем собирался. Перед ним не «объект», не «гражданское лицо из списка угроз», а Гвен, которая утром принесла ему кофе, сидела рядом на лавочке и сказала, что его молчание может стать первой вещью, о которой он пожалеет. Телефон в рюкзаке тихо вибрирует. Питер достаёт его, а имя на экране объясняет, почему она до сих пор стоит у ступеней. @Stacy.Gwendolyn: окей @Stacy.Gwendolyn: я придумала план @Stacy.Gwendolyn: я напишу Лиаму @Stacy.Gwendolyn: спрошу разобрался ли он с каким-нибудь из вопросов по факультативу @Stacy.Gwendolyn: это же не выглядит как жалкая попытка начать разговор? Питер улыбается. @p.parker: а тебе правда нужно уточнить что-то по факультативу? @Stacy.Gwendolyn: нет конечно @p.parker: Гвен Мимо неё проходит группа студентов: они тащат огромный пакет с тыквенными гирляндами и плакат с надписью «Учёба страшнее призраков». Один из агентов ЩИТа делает вид, что уже пять минут выбирает между американо и латте в киоске на углу. Питер узнаёт его по прямой спине и сосредоточенному лицу. Агент даже не пытается вести себя естественно, хотя для человека, который не ждёт слежки, такой тип у кофейного киоска, наверное, сойдёт за обычного зануду с тяжёлым выбором. @p.parker: это плохой план @Stacy.Gwendolyn: у тебя есть лучше? Питер перечитывает вопрос и, к собственному удивлению, правда задумывается. Он сидит на крыше в костюме Человека-паука, наблюдает за кампусом, агент ЩИТа прикрывает его подругу от угрозы со стороны мэра Нью-Йорка, а Паркер в это время пытается помочь ей написать сообщение парню с химфака. Реальность в последнее время окончательно потеряла чувство меры. @p.parker: напиши честно @Stacy.Gwendolyn: нет @p.parker: очень зрелая реакция @Stacy.Gwendolyn: спасибо я старалась @p.parker: не надо писать про факультатив если тебе не нужна помощь @Stacy.Gwendolyn: тогда что? Гвен стоит на ступенях и переминается с ноги на ногу. Паркер вспоминает её утренние слова: тогда речь шла об Уэйде, о границе, которую тот выстроил за них обоих, о возможном сожалении и о выборе, сделанном ещё до того, как Питер успел назвать это выбором. Теперь Гвен сама стоит у края своей маленькой катастрофы и пытается спрятаться за факультативом. @p.parker: спроси хочет ли он выпить кофе после пары Гвен поднимает голову, потом снова утыкается в телефон. Питер уже ждёт, что она заблокирует экран и уберёт его в карман. @Stacy.Gwendolyn: это слишком прямо @p.parker: да @p.parker: но может усложнять как раз и не нужно @Stacy.Gwendolyn: вдруг у него вообще есть девушка @p.parker: ты когда-нибудь видела его с девушкой? @Stacy.Gwendolyn: парень? @p.parker: Гвен Она закрывает лицо ладонью, и Питер хмыкает. Становится так легко: всего на миг, ведь стоит посмотреть на припаркованные машины, на людей у перехода — реальность возвращается. Фиск знает как Гвен выглядит, и то, что она сейчас переживает из-за сообщения Лиаму, кажется одновременно чудовищно неуместным и невероятно важным. Потому что именно это Фиск и пытается отнять: не только безопасность, не только контроль, но и право на обычную жизнь, где самая большая катастрофа дня — написать человеку «хочешь выпить кофе?» и не умереть от стыда. @Stacy.Gwendolyn: если он откажется я перееду в другой штат @p.parker: напиши @Stacy.Gwendolyn: надеюсь для себя ты тоже придумал план Питер напрягается. В памяти всплывает голос Уэйда в коридоре Хелликериер, когда тот спросил, не пора ли ему проверить «эту свою Гвен» — слишком ровный, нарочитый, будто Дэдпул пытался сделать вид, что ему всё равно, и именно поэтому выдал себя с головой. Паркер хотел сказать ему про Гвен ещё тогда, в главном зале, перед экранами, пока у Уэйда в голосе ещё не появилось это ядовитое «свою». Она мой друг. Важный друг. Человек, который сидел на лекции и писал сообщения под партой, покупал кофе и пытался казаться смелее, чем есть на самом деле. Рядом с ней Паркер мог расслабиться не потому, что между ними было что-то романтическое, а потому что Гвен стала тонкой, упрямой частью реальности, которую нельзя потерять. Для Дэдпула она оставалась девушкой у киоска с хот-догами, которую Фиск по какой-то причине отметил на карте. Конечно, Уэйд сделал самый очевидный вывод, а Питеру хотелось выдернуть этот вывод у него из головы до того, как тот успеет пустить корни. Но было кое-что ещё. Питер видел разные версии Уэйда: болтливого, жестокого, невыносимого и раздражающе точного, когда речь заходила о чужих слабых местах. Видел его в маске и без неё, видел шрамы, неровную кожу, глаза, в которых отражалась уйма противоречивых эмоций. Видел, как Уэйд стреляет, готовит, врёт, злится, заботится, но тот человек на фотографии... был другим. У того Уэйда, наверняка, ещё не сформировалась привычка собирать себя из обломков, когда мир решает проверить, сколько раз одного человека можно сломать. Питер не знал девушку на снимке, не знал, каким был её голос, как она смотрела на Уэйда, когда он нёс очередную чушь, смеялась ли она над его шутками или закатывала глаза. Не знал, как они жили, о чём говорили по утрам, какие фильмы смотрели, спорили ли из-за еды. Не знал, пах ли его дом клубничным гелем или чем-то другим. Питер не имел права дорисовывать их прошлое в голове, но фотография подбрасывала слишком много деталей. На ней Уэйд обнимал эту девушку так, словно быть рядом с ней — это самая простая, самая очевидная вещь в мире. Именно она вдруг стала доказательством того, что Уэйд когда-то уже умел быть любимым и, возможно, позволял себе верить, что это не закончится плохо. Питер помнит, как Дэдпул перестал дышать — это длилось всего мгновение, и, наверняка, было незаметным для остальных, но Паркер уловил этот миг. И ему стало больно. На Хелликериер Уэйд не успел спрятаться: эта фотография ударила хлестко. Фиск нашёл не просто девушку из прошлого, он нашёл воспоминание, в котором у Дэдпула была жизнь, было тепло и, может быть, надежда. Питер сжимает пальцы на краю крыши. Он не понимает, что чувствует касательно этой девушки, и это тоже пугает. Сначала была неловкость, ведь он увидел что-то слишком личное, потом страх, потому что Фиск смог добраться до прошлого Уэйда, а затем... Если эта девушка всё ещё значит для Дэдпула достаточно, чтобы одно лишь фото вышибло из него воздух, значит Питер не имеет права делать вид, что между ними существует отдельное пространство. Дэдпул ведь не появился из пустоты. Он существовал и до того, как вломился в квартиру Паркера: терял, ломался, выживал, пачкал руки, справлялся с болью, и всё это не исчезло только потому, что вчера Уэйд поцеловал его на кухне и держал слишком бережно. Наверное, именно поэтому Питер опустил взгляд на Хелликериер: он просто не знал, куда деть это внезапное, сложное осознание, что внутри Дэдпула есть место, куда Питер не имеет доступа. @Stacy.Gwendolyn: ладно @Stacy.Gwendolyn: я отправляю @Stacy.Gwendolyn: эй, это самый неподходящий момент для того, чтобы ты снова исчез Питер переводит взгляд обратно на университетский двор. Гвен делает глубокий вдох и направляется к метро. @p.parker: он ответил? @Stacy.Gwendolyn: пока нет @Stacy.Gwendolyn: может он вообще не ответит @Stacy.Gwendolyn: и не пропадай так @Stacy.Gwendolyn: пожалуйста Питер смотрит на последнее слово. Это простая просьба вызывает целую бурю внутри. @p.parker: не буду, обещаю Обещание выходит самонадеянным: его жизнь давно не подчиняется расписанию, здравому смыслу и нормальным человеческим договорённостям. Гвен спускается в подземку, и Питер отталкивается от крыши. Он следует по маршруту её линии метро, пересекает кварталы напрямик и оказывается возле её дома до того, как она выходит на улицу. Питер закрепляется на стене дома напротив — прямо над пожарной лестницей. Агентов ЩИТа хватает: чёрная машина на противоположной стороне квартала, мужчина у остановки, женщина с телефоном у входа в магазин, ещё двое в припаркованном фургоне в конце улицы. Все старательно изображают обычных людей, но наушники, короткие жесты и движение губ выдают их с головой. Фьюри действительно поставил наблюдение. Паркер должен выдохнуть, только легче не становится. Улица Гвен уже размечена невидимыми секторами, вход в её дом превратился в точку контроля, а обычная дорога от метро — в маршрут, который приходится просчитывать заранее. Он достаёт мобильник из рюкзака, когда Гвен выходит из-за угла. @Stacy.Gwendolyn: он спросил когда мне удобно @Stacy.Gwendolyn: ПИТЕР @Stacy.Gwendolyn: он реально спросил когда мне удобно Паркер широко улыбается. @p.parker: дыши @Stacy.Gwendolyn: я пытаюсь Гвен поднимается по ступенькам своего дома и дрожащими руками пытается вставить ключ в замочную скважину. Один из агентов смещается ближе, а Питер считает расстояние между ними, скорость реакции и возможные точки атаки. @Stacy.Gwendolyn: я написала завтра после пар @Stacy.Gwendolyn: это нормально? Сообщение приходит уже после того, как дверь за Гвен закрывается, и Паркер жалеет, что не может увидеть её лицо. @p.parker: да @p.parker: нормально Он отправляет ответ и понимает, как сильно ненавидит Фиска: не как мэра, не как человека, который пытается поставить город на колени, а как того, кто залез грязными руками в самые обычные, хрупкие вещи и превратил их в угрозу. Завтрашняя встреча должна принадлежать только Гвен и Лиаму. Больше никому. @Stacy.Gwendolyn: твоя очередь Гвен, наверное, пишет это с тем самым выражением лица, с которым утром говорила про моральное обязательство между двумя ботанами с загонами. В нормальной версии мира Питер мог бы фыркнуть, набрать что-нибудь вроде «не дави на меня», а потом правда попробовать: неловко, плохо, с кучей пауз, но попробовать. Но сейчас между ним и Уэйдом нет ничего, что можно аккуратно уложить в одно сообщение. Нельзя написать: «Привет, я думаю, ты ревновал к Гвен, хотя она мой друг, а ещё я заметил, как ты перестал дышать, когда Фьюри показал ту девушку, и у меня, кажется, весь мир рухнул». Нельзя написать: «Мне больно, когда ты решаешь за нас обоих», и уж тем более нельзя написать: «Меня офигеть как пугает то, что я чувствую, но я это чувствую». Все эти фразы опасны даже в голове, а на экране они станут настоящими, и Питер пока не уверен, что выдержит это. Один из агентов касается наушника, докладывая, что объект дома. Объект. Питер сжимает челюсти. Ему хочется сорваться вниз и сказать им, что она не объект, не пункт в отчёте, не уязвимость на карте Фиска, но он остаётся на месте, потому что сейчас эти люди нужны, и от этого противно. Телефон тяжелеет в руке. @p.parker: я помню Это звучит трусливо — Питер знает: это не обещание, не действие, а попытка не сбежать окончательно, но на большее он сейчас не способен. Паркер остаётся у дома Гвен до позднего вечера, и сначала это кажется разумным: не паранойей, а мерой предосторожности. Фиск ведь знает, как выглядит Гвен, где она учится, с кем говорит, каким маршрутом возвращается домой и как легко Паркер реагирует, когда под угрозой оказывается кто-то из его близких. Отец Гвен вернулся с работы пару часов назад, сейчас свет горит только на первом этаже, а значит, вся семья собралась за ужином. Руки мёрзнут даже в перчатках костюма, но Питер всё равно достаёт мобильник, потому что обещал ей не пропадать надолго. @Stacy.Gwendolyn: назначили дату следующего подготовительного по универсиаде @Stacy.Gwendolyn: в эту пятницу @Stacy.Gwendolyn: Робертс тебя простил? @p.parker: кажется да @p.parker: с ним никогда не знаешь наверняка Внизу один из агентов ЩИТа уже в десятый раз проходит вдоль улицы с таким видом, словно гулять октябрьскими вечерами в подозрительных переулках — его любимое занятие. Гвен в безопасности — пока, и это слово всё портит. Телефон вибрирует снова, но на этот раз сообщение от Фьюри. Питер хмурится, глядя на время: он мог бы остаться здесь ещё на пять минут, на десять, да хоть на всю ночь; мог бы убедить себя, что патруль подождёт или Уэйд справится в одиночку. Но люди не виноваты в том, что Фиск решил поиграть чужими жизнями. Он добирается до точки раньше назначенного времени и спрыгивает на крышу, но Уэйд замечает его ещё до приземления. Питер выпрямляется, снимает рюкзак с плеч и все мысли, которые он целый день пытался собрать в жалкое подобие разговора — вылетают из головы. Гвен дома, агенты заняли периметр, и совсем скоро городу потребуется вся его сосредоточенность, но где-то между всем этим — есть обещание, которое он дал этим утром на лавочке. Паркер может сказать, что Уэйд не прав, может сказать, что ему не нравится, когда за него принимают решения, но вместо этого он останавливается напротив и выбирает самый идиотский вариант из возможных. — Привет. — Привет? — переспрашивает Уэйд. — Мы теперь здороваемся, — бормочет он себе под нос, и становится ясно, что эти слова адресованы уже не Питеру. — Могу перестать. — Да нет. Это забавно, — быстро отвечает он. — Как там твоя девчонка? Девчонка. Питера задевает даже не пренебрежение в голосе, хотя его тоже хватает, а то, насколько идеально это слово показывает, что Уэйду якобы нет дела до происходящего. — Гвен не моя девчонка, — Паркер знает, что ответил резко, но он хорошо помнит реакцию Уэйда на Хелликериер, когда на экране появилось их совместное фото у киоска с хот-догами, а ещё он слышал его голос в коридоре. Уэйд замолкает. Видимо, он ждал совсем другой реакции. — И она в порядке. — Океюшки. На этот раз Уэйд не использует грубых слов, но облегчения это не приносит. Разве можно просто назвать Гвен «девчонкой», увидеть, что Питера это задело и спокойно двигаться дальше? Паркер сжимает челюсти, чтобы остановить фразу, которая вот-вот сорвётся с языка, но сегодня его самоконтроль, видимо, сдаёт позиции. — А как… — начинает он. — Прости, не знаю её имени. Агенты уже добрались до Бостона? Уэйд напрягается, и только в этот момент Питер осознаёт, как сильно облажался. Он хотел ответить грубостью на грубость, вернуть Уэйду хотя бы частичку той злости, которая стремительно захватывает всё тело, но в итоге выставил себя полным придурком. — Её зовут Ванесса, — ровно доносится в ответ. — Я не особо доверяю солдатикам Фьюри, так что сам позаботился о безопасности. Сам позаботился. Паркер не знает, что хуже: её имя или эта фраза. Ему хочется сказать, что Уэйд неправильно его понял. Он и правда хотел узнать, добрались ли до этой девушки агенты, и вовсе не собирался звучать как человек, который ревнует к фотографии. Но любое объяснение сейчас сделает только хуже, потому что в вопросе уже прозвучало всё, что Питер так старательно хотел спрятать. Вот только Дэдпул, в отличие от него, не растерялся и просто озвучил имя. — Уэйд, я... — начинает он, но в этот момент коммуникатор в ухе оживает. Дэдпул тянется к передатчику, но не нажимает кнопку: он даёт Питеру возможность договорить, впрочем, решимость стремительно слабеет. — Нет, ничего, — бросает Паркер, глядя на его руку у микрофона. — Принцесса, мы на месте. Питер включает связь следом. — В двух кварталах к югу от вашей позиции, — инструктирует Фьюри. — Поступил сигнал от владельца магазина на Бауэри. Работайте аккуратно. Соседняя крыша, пожарная лестница, низкий дом с рекламной вывеской, потом разворот к Бауэри. Ничего такого, с чем Питер не справлялся сотни раз. Проблема только в том, что быстрее будет взять Уэйда с собой, а значит, придётся подойти вплотную. Он делает шаг вперёд, боясь передумать, обхватывает Уэйда за талию одной рукой и стреляет паутиной в карниз. К счастью, Дэдпул никак не комментирует действия Питера, только перехватывает за плечи так, чтобы не тянуть вниз всем весом. — Всё окей? — спрашивает он. — Будем на месте через минуту, — отвечает Питер. Это не ответ на вопрос, и оба, конечно же, это понимают. Паркер считает расстояние, заставляет себя цепляться за конкретику, потому что иначе начнёт думать о том, почему от простого прикосновения к чужой талии у него внутри всё горит. До Бауэри остаётся меньше квартала, когда срабатывает чутьё, Питер резко останавливается на ближайшей крыше, а Уэйд едва не врезается в него плечом, но успевает удержаться. — В чём дело, Питти-бой? — спрашивает он, но Паркер не отвечает. Вместо этого он подходит к краю крыши и смотрит вниз: в узком переулке между магазином с закрытой решёткой и аптекой — четверо человек. Трое в одинаковой чёрной форме с нашивками на спинах, дубинками и кобурой на бедре — частники: один стоит у выхода из переулка, второй выворачивает наизнанку рюкзак, раскладывая на крышке мусорного бака тетрадки, пенал, маркеры и баллончики с краской. Третий прижимает дрожащего парня к стене: на вид ему лет тринадцать, не больше — капюшон сбился набок, под подбородком размазана тёмная полоса краски, а вся его угроза общественной безопасности, похоже, сводится к недорисованному пауку на стене за спиной. Питера мгновенно пробирает злость. — Они задержали школьника, — говорит он. — За рисунок на стене, — подхватывает Уэйд. — Я иду вниз. — Знаю, — кивает Дэдпул, но когда Паркер отталкивается от края крыши, за спиной всё-таки звучит тихое: — Самое предсказуемое правильное решение из всех хуёвых. Питер приземляется сбоку от мусорного бака. Он старается вести себя спокойно, чтобы это нельзя было назвать атакой. Частник с рюкзаком первым поднимает голову: несколько секунд ничего не происходит, а потом он касается рации, и Паркер понимает — цель изменилась. — Отпустите его. Он никуда не денется. — Человек-паук, — громко произносит мужчина. — Отойдите от задержанного и не препятствуйте работе службы безопасности, — парень дёргается, но его снова прижимают к стене. Уэйд подходит сзади и медленно сокращает расстояние, но Питер не отводит глаз от руки на плече школьника. — Я сказал: отпустите его. Частник всё-таки убирает руку, но делает это так показательно, что Питеру хочется ему врезать. — Мы проводим задержание за порчу частной собственности. Отойдите и не препятствуйте работе уполномоченной службы безопасности. — Уполномоченной кем? — Уэйд фыркает. — Фиском и его влажными мечтами? — Он ребёнок, — сквозь зубы цедит Питер. — Несовершеннолетний нарушитель, — поправляет мужчина. — На стене обнаружены символы, связанные с деятельностью линчевателей. Мы обязаны проверить причастность. Пацан дёргается. — Я просто рисовал, — выпаливает он. — Там не было ничего такого, я просто… — Молчать, — грубо доносится в ответ. Питер выступает вперёд, и двое частников синхронно двигаются ему навстречу: они не нападают, лишь закрывают подростка собой и заставляют именно Питера выглядеть опасным. — Человек-паук, — частник с рюкзаком делает акцент на прозвище, словно это не обращение, а пометка в протоколе, — отойдите от задержанного. — Нет. — Вы отказываетесь выполнить законное требование службы безопасности? — Я отказываюсь смотреть, как трое взрослых мужиков в броне прессуют школьника и называют это безопасностью. Парень резко вскидывает голову. Частники тоже слышат это слово. — Осторожнее, герой, — говорит тот что стоит ближе всего. — Хотите оформить пацана за кривой рисунок на стене? — Уэйд выходит из-за плеча Питера, но намеренно держит ладони открытыми. — Страшное дело. Я бы сразу вызывал авиацию. Частник у входа в переулок касается рации и что-то тихо говорит. Питер не разбирает слов, но видит, как второй сразу разворачивает корпус так, чтобы держать в поле зрения и его, и Уэйда, и школьника. Они ведут себя поразительно спокойно, и от этого становится ещё противнее: у частников есть план на случай, если кто-то влезет и помешает им делать вид, что власть начинается с права рыться в чужом рюкзаке. — Как тебя зовут? — спрашивает Питер, обращаясь не к частникам, а к парню у стены. — Майлз. — Майлз, — повторяет он. — Ты в порядке? — Он задержан, — вмешивается мужчина. — Я спросил его. — Не разговаривайте с задержанным без разрешения. — Я Человек-паук, а не ваш стажёр, — с нажимом продолжает Питер. Майлз расправляет плечи и частник мгновенно реагирует, грубо толкая его к стене, а Паркер выстреливает паутиной в его запястье. — Нападение на сотрудника службы безопасности! — выкрикивает тот, что у входа. Вот оно. Им хватило того, что Человек-паук не позволил трогать подростка. — Серьёзно? — Уэйд поворачивает голову. — Нападение? Мужчина с паутиной на запястье дёргает рукой и делает вид, что Паркер тащит его на себя: слишком нарочито, но для отчёта сойдёт, если не знать, что было «до». Питер отпускает паутину, поднимает ладони, показывая, что не собирается нападать. Ярость поднимается мгновенно, потому что он вынужден играть в их спектакле, пока пацан стоит у стены и трясётся от страха. — Я не нападаю, — говорит Питер. — Я не даю вам трогать ребёнка. — Несовершеннолетнего подозреваемого. — Да иди ты нахуй со своим «подозреваемым», — не выдерживает Уэйд. Питер поворачивает голову к нему, а частник у входа в переулок снова говорит в рацию, но уже громче: — Подтвердите подкрепление. На месте два линчевателя, один вооружён. — Формально оба вооружены, — вклинивается Дэдпул, подняв указательный палец. — Просто молчи, — бросает Питер. — Принцессе это не понравится. — Документы есть? — спрашивает частник у Майлза. — В рюкзаке есть школьный пропуск, — отвечает тот. — Рюкзак сейчас находится на проверке. — Вы сами его забрали. — Не повышай голос. Майлз и не повышал. Он вообще говорит так тихо, что Питеру приходится вслушиваться. — Они ждут своих, — отзывается Уэйд. Паркер и сам это видит: частник у выхода держит позицию, второй слишком медленно возится с рюкзаком, перекладывая тетрадки туда-сюда, а третий задаёт Майлзу вопросы, которые не имеют никакого долбанного смысла. Через пару минут переулок заполнят люди в броне, и тогда любой выход отсюда превратится либо в драку, либо в бегство. — На место уже направлена группа поддержки, — произносит мужчина у выхода. — До её прибытия всем оставаться здесь. — Всем? — переспрашивает Уэйд. — Уверен, золотце? — Вам тоже. Оба линчевателя остаются на месте до выяснения обстоятельств. — Нет, — говорит Питер. — Мы забираем его и уходим. Майлз переводит на него испуганный взгляд, а вот в глазах частников появляется не удивление, а то самое мерзкое оживление, которого Питер ждал с первой секунды после запроса на подкрепление. — Вы не имеете права уводить задержанного. — Он не задержанный. — Он подозревается в нанесении символики линчевателя. — Он нарисовал паука на стене, — Питер делает шаг к рюкзаку, и мужчина тут же смещается, закрывая его собой. — Майлз, подойди ко мне. — Не двигаться, — сразу бросает частник у стены, и парень застывает. Питер стреляет паутиной, но не в него, а в рюкзак. — Майлз, иди, — повторяет он, бросая рюкзак парню. Частник реагирует сразу же и выступает вперед, но Уэйд уже оказывается прямо перед ним. — Я бы не советовал. — Угроза сотруднику службы безопасности! — Скорее бесплатная консультация. — Не надо, — предупреждает Питер. — Руки пустые, — вздыхает Уэйд, — а рот занят благотворительностью. Майлз прижимает рюкзак к груди, делает один шаг, потом второй, и Питер видит, как ему хочется сорваться на бег, но он не решается: слишком много взрослых людей в броне, слишком много грубых команд за последние несколько минут. Питер подходит к нему сам, встаёт между ним и частниками и только тогда говорит тише: — Иди за мной. Не беги. — А если они… — Не беги, — повторяет Питер. — Просто иди. И этот план оказывается сложнее любой драки. В драке всё было бы проще и быстрее: удар, уклонение, паутина, кровь, а здесь приходится идти медленно, спиной ощущая чужие взгляды, слыша, как частник снова говорит в рацию про препятствие задержанию. — Вы покидаете место преступления, — предупреждает он. — Мы забираем ребёнка из переулка, где вы втроём решили поиграть в закон. — Это будет отражено в отчёте. — Надеюсь, слово «втроём» вы не забудете, — бросает Уэйд. В соседнем квартале останавливается машина и доносятся шаги: подкрепление идёт быстро, а значит, ещё минута, и Майлз окажется не школьником с баллончиками краски, а «задержанным при поддержке группы реагирования», а сам Питер с Уэйдом — двумя линчевателями, которые ворвались в процесс и сорвали работу. — Налево, — говорит Уэйд. Питер поворачивает голову. — Там камера у аптеки. — Справа двое новых мудаков. Поэтому налево. Паркер кладёт руку Майлзу между лопаток, и тот начинает двигаться увереннее. — Далеко мы так не уйдём, — вздыхает Уэйд, выглядывая из-за угла здания. — Какой план? — Знаю, — Питер смотрит на пожарную лестницу сбоку, на узкий козырёк над аптекой и на Майлза. — Держись за меня. — Что? — Сейчас. Он подхватывает парня под ребра одной рукой, второй выпускает паутину в металлическую балку над соседним зданием, а когда Уэйд делает шаг ближе, хватает его за крепление на груди и резко уводит всех троих наверх. Майлз вскрикивает, когда переулок остаётся под ними, а кирпичная стена с недорисованным пауком уходит вниз. Питер ставит его на площадку пожарной лестницы, но не отпускает, пока тот не хватается за перила обеими руками. Уэйд приземляется рядом, задевает плечом металлическую стойку и ругается сквозь зубы. — Не мог предупредить? — Ты спросил про план. — Между «какой план» и «хватаю всех как мешки с дерьмом» обычно есть промежуточные стадии! Майлз смотрит на них обоих, прижимая рюкзак к груди. — Вы всегда так… перемещаетесь? — Нет, — говорит Питер. — Да, — одновременно с ним отвечает Уэйд. — Только иногда он делает вид, что у него есть техника безопасности. Питер переводит взгляд на переулок: один из частников указывает пальцем наверх. — На этот раз предупреждаю, — быстро бросает он, снова хватает обоих и отталкивается ногами от металлического ограждения. Он ставит Майлза на крышу только тогда, когда частники остаются в трёх кварталах позади них. — Поздравляю, — тянет Уэйд. — Мы официально испортили вечер группе жополизов Фиска. — Они поедут за ним, — говорит Питер. — За мной? — глаза Майлза округляются, но Паркер молчит, потому что честный ответ прозвучит хуже любой попытки успокоить. Для AVTF Майлз теперь не просто школьник, которого можно припугнуть: он парень, которого Человек-паук забрал, а значит, удобный способ написать отчёт так, чтобы виноватыми выглядели все, кроме них. — Домой тебе сейчас нельзя. — Я ничего не сделал. — Я знаю. — Я просто рисовал. — Я знаю, — повторяет Питер, и становится только хуже, потому что «знаю» ничего не меняет. Фиск не строит город, где правота сама по себе кого-то защищает. Фиск строит город, где трое взрослых мужиков в форме могут вывернуть школьный рюкзак на мусорный бак, назвать кривого паука символикой линчевателя, вызвать подкрепление и потом заявить, что всё было по инструкции. — Предлагаю не ждать, пока у них родится гениальный план под названием «а давайте обыщем все кварталы в округе», — говорит Уэйд. Питер тянется к коммуникатору и включает микрофон. — У нас несовершеннолетний. Частники Фиска прижали его в переулке за граффити и вызвали подкрепление, когда мы вмешались. В ухе несколько секунд слышно только помехи. — Паук, ты что, увёл гражданского с места преступления? — уточняет Фьюри. — Я увёл ребёнка от троих вооружённых людей. — Ты понимаешь, как это будет выглядеть? Питер глубоко вздыхает. — Да, — говорит он. — Понимаю. Нужен безопасный адрес. Сейчас ему нельзя идти домой. Ник, несмотря на уйму возмущений, всё-таки диктует адрес маленького юридического центра в нижнем Ист-Сайде — один из тех, где после усиления частной охраны начали помогать людям, которых Фиск пытается задавить. Питер запоминает адрес, отключает связь и поворачивается к Майлзу. — Мы отведём тебя к людям, которые знают, что делать дальше. — Это типа полиция? — Нет. — А мои родители? Неудивительно, что подростка интересует не то, что только что произошло, а вероятность того, что дома уже заметили его отсутствие. — Позвонишь им оттуда, — говорит он. — Слушай паука, мелкий, — Уэйд подходит ближе. — Он, конечно, зануда, но сегодня зануда прав. — Ты ведь Дэдпул, — вдруг говорит Майлз. — Все считают, что ты типа монстр. Не в смысле… Просто они так говорят. Ну... по телику и в школе. Но они были страшнее. Те придурки с оружием, — добавляет он. — Не выражайся, — хмыкает Уэйд. — Ты не дал им меня забрать, — упрямо продолжает Майлз. — Так что ты крутой. Дэдпул поворачивается к Питеру. — Ребёнку срочно нужна помощь взрослых. — Он только что сказал тебе спасибо. — Нет, он сказал, что я крутой. Майлз растерянно улыбается. — Дождёшься здесь? — спрашивает Паркер, переводя взгляд на Уэйда, и получив уверенный кивок в ответ, подхватывает парня и выпускает паутину в сторону соседнего здания. Майлз держится за него обеими руками, и первое время Питер слышит только его дыхание: короткое, сбивчивое, слишком громкое. Одна лямка рюкзака сползает с плеча, но он не пытается поправить её и не просит остановиться. Питер уводит его не по прямой, а через узкий просвет между двумя кирпичными стенами, где от резкого рывка Майлз всё-таки вскрикивает и тут же испуганно замолкает, словно боится, что сделал что-то не так. — Дыши, — говорит Питер. — Я держу. — Я дышу, — быстро отвечает Майлз. — Просто… высоко. — Не смотри вниз. — Я уже посмотрел. — Тогда сейчас смотри на меня. Майлз поднимает голову, и Питер делает очередной рывок через улицу. На этот раз парень не вскрикивает, только впивается пальцами крепче, и Паркер чувствует, как постепенно меняется его хватка, словно Майлз, наконец, начинает понимать правила. — Они долго будут искать меня? — спрашивает он, когда Питер ставит его на плоскую крышу с вентиляционным коробом и даёт несколько секунд отдышаться. — Некоторое время. Майлз хмурится. Ответ ему не нравится. — Я правда ничего не сделал, — говорит он тише. — Я знаю. — Просто… — он запинается и отводит взгляд. — Я видел этого паука на другой стене. Рисунок был старым, а потом его закрасили, и я подумал, что если нарисовать нового, ну… не знаю. Типа он всё ещё здесь. Питер смотрит на него через линзы маски. В этом нет ничего героического, ничего громкого, и уж точно нет никакого плана сопротивления. Парень просто увидел закрашенный символ и решил нарисовать новый, потому что кому-то, может быть, станет легче, если на стене снова появится паук. — Это был хороший рисунок, — выдыхает Питер. Майлз смотрит на него с таким изумлением, будто ожидал чего угодно, кроме этого. — Эй, ты правда держался сегодня очень храбро, — Майлз фыркает, коротко и неуверенно, а Паркер снова подхватывает его и взмывает вверх. — У вас теперь будут неприятности из-за меня, — говорит Майлз, когда они останавливаются на следующей крыше. — Поверь, у нас хватает неприятностей. — Ты всегда так делаешь? — Что именно? — Ну… приходишь на помощь. Даже если из-за этого потом будет хуже. Питер цепляется паутиной за металлическую балку и не отвечает до приземления. Вопрос слишком простой, а простые вопросы обычно хуже всего. Он мог бы сказать, что это работа, ответственность, долг, что если у тебя есть силы, ты должен использовать их правильно. Всё это будет правдой, но иногда он лезет не потому, что уверен, а потому что иначе просто никак. В каких-то ситуациях он делает только хуже, иногда спасает одного, но теряет другого, и часто возвращается домой в крови и не знает, стоило ли решение цены, которую пришлось заплатить. — Не всегда, — говорит он. — Сначала я туплю. — А потом? — Потом всё равно лезу. Майлз молчит, переваривая это с такой серьёзностью, что Питер улыбается. — Значит, герои тоже тупят. — Постоянно. — Но если кому-то нужна помощь... — Тогда ему обязательно нужно помочь, — отвечает Паркер. Он понимает, что сейчас важно не сделать из этой фразы красивый урок и не испортить её взрослым предупреждением про цену. Пусть пока останется так — простая формула для тринадцатилетнего пацана, а взрослый мир ещё успеет всё испортить. — Только в следующий раз не забудь продумать пути отступления, — добавляет он, и Майлз улыбается шире. Паркер уводит его дальше, к нижнему Ист-Сайду, где улицы становятся совсем узкими. Нужное здание оказывается совсем неприметным: старый фасад, облупившаяся краска на дверной раме, маленькая табличка у входа с названием юридической фирмы и листок с телефоном горячей линии, приклеенный скотчем с внутренней стороны стекла. Женщина за стойкой поднимает голову ещё до того, как Питер стучит. — Фьюри предупредил, — говорит она. — Заходи. Майлз делает шаг к двери, но останавливается на пороге. — Что мне сказать родителям? — Скажи правду, — отвечает Питер. — Что меня забрал Человек-паук? — Что трое взрослых решили, что рисунок на стене опасен. — Я больше не буду рисовать. Питер вздыхает. — А вот врать не хорошо. — В ближайшее время не буду, — поправляет себя Майлз, и в его взгляде мелькает опасная упрямая искра. Питеру хочется добавить ещё десяток правил, инструкций и запретов, но он не добавляет: только кивает на дверь. — Иди. Позвони родителям. — Ладно, — говорит Майлз. — Спасибо, Человек-паук. Дверь закрывается, и Питер ещё несколько мгновений остаётся снаружи, на узкой площадке у чёрного входа, глядя на мутное стекло. Женщина опускает ладонь Майлзу на плечо, и это должно стать хорошим концом маленькой части вечера. Частники ведь до него не добрались, верно? Но облегчение всё равно не приходит. Питер слишком хорошо понимает: Фиск не перестанет быть угрозой, только потому, что один ребёнок успел добежать до двери. Он включает коммуникатор, как только забирается на крышу. — Парень в центре. — Хорошо, — отвечает Фьюри. — Иди домой. — Что? — Дэдпула я уже отпустил. AVTF подняли весь город для охоты за вами и пацаном, так что сегодня не высовывайтесь. Питер смотрит туда, откуда они пришли, и ему вдруг хочется рассмеяться. — Паркер, — произносит Фьюри жёстче. — Я понял. — Хорошо. Это приказ. — Я понял, — повторяет он и отключает связь. Питер мог бы разозлиться на Фьюри, если бы тот попытался выставить его виноватым за Майлза, мог бы поспорить, если бы услышал «ты не должен был вмешиваться», мог хотя бы зацепиться за несправедливость приказа, но Фьюри ведёт себя разумно. Им и правда не стоит высовываться сегодня. Прежде чем лететь в Куинс, Питер возвращается на крышу, откуда начался маршрут, чтобы забрать свой рюкзак. По пути домой он держится тёмных промежутков между зданиями и пару раз меняет маршрут, избегая камер у перекрёстков и на фасадах. Поэтому, чтобы добраться до квартиры, ему требуется куда больше времени: рама окна на кухне поддаётся с тихим скрипом, и Питер закрывает её сразу же, хотя понимает, что вряд ли прямо сейчас кто-то следит за ним. Рюкзак соскальзывает с плеча на стул. Маску он стягивает следом и кладёт на стол линзами вверх. Несколько минут Питер просто стоит посреди кухни, не включая свет, потому что если включить, станет ясно: приказ выполнен. Он достаёт мобильник из внешнего кармана рюкзака и открывает диалог с Гвен. Она, вероятно, уже спит, но Питер всё равно пробегает взглядом по сообщениям и быстро находит нужное: @Stacy.Gwendolyn: твоя очередь @p.parker: я помню Он правда помнил о своём обещании. На крыше, когда Уэйд не нажал кнопку коммуникатора. В переулке, когда Майлз дрожал от страха, по дороге в юридический центр. Питер всё это время помнил, но помнить и не делать — фиговый план. Да, он не забыл, не сказал себе, что это неважно, а просто отложил разговор до подходящего момента. Вот только спасать подростка из переулка оказалось куда проще, чем поговорить с одним конкретным человеком. Паркер открывает диалог с Уэйдом. Можно написать «ты дома?» или «нам надо поговорить», но Уэйд наверняка ответит какой-нибудь шуткой или не ответит вовсе. Питер успевает проиграть в голове десяток вариантов разговора, прежде чем блокирует мобильник и откладывает на стол. Если он останется дома, это будет правильно: он снимет костюм, доползёт до душа и начнёт день с нового повода больше никогда не возвращаться к этой теме. И что хуже — Уэйд тоже найдёт способ сделать вид, что всё нормально. Майлз сказал: «Ты не дал им меня забрать», и, конечно, он не понимает весь подтекст, но парень озвучил то, что видел, и Питер тоже это видел: как Уэйд стоял перед частниками с пустыми руками, хотя оружия при нём было достаточно, чтобы устроить в переулке мясорубку; как он прикрыл отход, как остался ждать, как не стал давить на Питера, когда тот так и не закончил фразу. Паркер сам предпочёл сбежать. В квартире всё ещё темно, только экран телефона горит тусклым светом на столе рядом с маской. В комнате за дверью ждёт кровать и возможность сказать себе, что сегодня и так было достаточно. И да, это правда: любой нормальный человек имеет право остановиться. Любой нормальный. Питер хватает маску со стола и надевает её обратно, бросает телефон в рюкзак и закидывает его на плечи. На подоконнике он задерживается всего на секунду и оглядывается на кухню: домой он пришёл, так что формально Фьюри получил ровно то, что приказал.

∼∼∼

В квартире Уэйда горит свет: он падает на кирпичную стену, вырывая из темноты край дивана и кухонную стойку. Дэдпул стоит у стола без маски, в чёрной футболке и спортивных штанах, и разбирает оружие на столешнице. Питер задерживает взгляд на его предплечьях, на неровной коже, пересечённой шрамами, на том, как двигаются руки. Уэйд напевает под нос Underneath the Tree, когда отсоединяет магазин от рукояти, проводит узкой щёткой по металлу, потом берёт флакон с маслом и аккуратно наносит несколько капель. У Питера пересыхает во рту. Он понимает, что должен был ожидать именно этого, и всё равно оказывается не готов. Вчера на кухне пахло специями и сыром, Уэйд готовил кесадилью и изо всех сил делал вид, что не смотрит на его голые ноги, а сейчас на той же столешнице лежит разобранный пистолет. Конечно, Уэйд не превратился в кого-то другого только потому, что купил аптечку и написал про микроволновку на жёлтом стикере, но эта мысль не работает так убедительно. Должна бы. Наверное. Это ведь логично: увидев оружие, Питер обязан вспомнить кровь и тех людей, которых Уэйд убил. Паркер помнит — это противоречие никуда не делось, но он всё равно пришёл сюда, потому что оружие не отменяет касаний и осторожного «поспи», не отменяет того, что на этой же кухне Питер горел от желания поцеловать Уэйда. И до сих пор горит. Паркер не в силах разложить его на правильные и неправильные части — всё это один и тот же человек, но он никогда не станет закрывать глаза и делать вид, что чужая смерть ничего не значит только потому, что Дэдпул умеет быть другим с ним. Вряд ли когда-нибудь станет легче, и наверняка тот факт, что Питер не может отказаться от всего этого — делает его неправильным, сломанным и слабым. Он поднимает руку, собираясь постучать, но Уэйд замолкает: пальцы перестают двигаться, и он поворачивает голову к окну. Несколько секунд они смотрят друг на друга через стекло, затем он всё-таки откладывает магазин на полотенце, делает несколько шагов и открывает раму. — Знаешь, Питти-бой, я пока не решил, это странно или романтично, — говорит Уэйд вместо приветствия, и отходит в сторону, пропуская Питера внутрь. — Был бы дождь, я бы поставил на романтично, но Нью-Йорк сегодня экономит на драматургии. Паркер может ответить что-то колкое, но вместо этого он думает о переулке и вспоминает, как мучительно было смотреть на белые вставки линз, когда Уэйд говорил о дистанции. Ему кажется, что будет честно, если сейчас он увидит именно его: не Человека-паука, а Питера — уставшего, взвинченного, всё ещё не до конца уверенного в том, что он сможет сказать всё правильно, и поэтому Питер поднимает руки к краю маски и стягивает её с головы. — Привет, — он стискивает красно-синюю ткань, чувствуя, как край линзы упирается в ладонь. — Второй раз за день, — отзывается Уэйд, но от привычной лёгкости в голосе не остаётся и следа. — Принцесса не обрадуется, когда узнает, что ты нарушил его прямой приказ. — Я был дома, — выпаливает Паркер, — но я подумал... В общем, нам нужно поговорить, — продолжает он, заставляя себя смотреть прямо на Уэйда. Не потому, что он уверен в каждом слове, и уж точно не потому, что не боится, а потому, что если сейчас снова промолчит, Дэдпул продолжит решать за них обоих, и Питер даже не сможет упрекнуть его в этом, потому что сам предоставит такое право. Уэйд медленно кивает, и это выбивает из колеи, ведь Питер уже успел подготовиться к сопротивлению и глупым шуткам. — Ладно, ты... Ты не выглядишь удивлённым. — Выбери ответ, который выставит меня менее жалким, — он хмыкает, но звук выходит глухим, а Питер чувствует, как становится труднее дышать. По дороге сюда всё казалось проще. Паркер повторял себе, что соберётся, скажет главное, не позволит увести разговор в сторону, но теперь Уэйд стоит перед ним без маски, без костюма, с напряжёнными плечами и внимательным взглядом, и все слова расползаются. — Я правда не знаю, как это сказать, — начинает Питер. — Нормально. Так, чтобы ты не услышал что-то другое. Но ты всё время решаешь за меня, — он поднимает взгляд. Наверняка, сейчас Уэйд начнёт доказывать, что поступает разумно, что кто-то из них двоих должен думать головой, что сам Питер слишком устал, чтобы понимать собственные желания. В какой-то степени Паркер даже ждёт этого, потому что тогда он разозлится, а спорить он умеет лучше, чем просить, чтобы его услышали. Но Уэйд не защищается: на его лице появляется удивлённое выражение, словно он никак не может понять, почему Питер говорит именно это. Очевидно, он готовился к обвинениям, к тому, что Паркер посмотрит на оружие, на шрамы, на эту часть его жизни, и наконец примет правильное, здоровое и безопасное решение. — Ты останавливаешь меня, — продолжает он, — говоришь, что я пожалею, что я не в том состоянии, чтобы что-то решать, и я понимаю, почему ты это делаешь. Правда понимаю. — Понимаешь? — перебивает Уэйд, отталкиваясь от столешницы. — Не говори так, будто это задачка, которую можно решить, если правильно расставить переменные. Я смотрю на тебя, и понятия, блядь, не имею, где ты и правда чего-то хочешь, а где просто ищешь что-нибудь, чтобы заглушить пиздец, — Питер открывает рот, чтобы возразить, но он не даёт ему вставить ни слова. — Я знаю, что это звучит хуёво, но это так. Будто я могу налепить пластырь на дыру у тебя внутри. Уэйд резко замолкает, но уже слишком поздно. Слово «пластырь» остаётся между ними отвратительно осязаемым, а внутри что-то обрывается и стремительно падает вниз. Вот каким Дэдпул его видит? Не человеком, который весь день пытался решиться на разговор, не тем, кто, наконец, перестал прятаться за «я в порядке», а кем-то, кто настолько разбит, что его желание уже нельзя отличить от отчаяния? Неужели все поцелуи, стремление быть ближе — со стороны выглядят не как выбор, а как попытка удержаться за что-нибудь, пока внутри всё трещит по швам? Уэйд заранее поставил под сомнение всё, что Питер может ему дать: любое «хочу» можно списать на травму, любое прикосновение — на отчаяние, любой шаг навстречу — на попытку налепить пластырь на дыру внутри. Паркеру хочется сказать что-нибудь мерзкое, хочется ударить словами так же больно, но в глазах Уэйда появляется то, что он так старательно стремился скрыть, ведь если Питер сейчас скажет «да, так и есть» или промолчит — он убедиться в своих умозаключениях. — Если мне нужен пластырь и я ищу способ не чувствовать боль, в таком случае, я идиот, раз пришёл к тебе, — говорит Паркер и, сжав руку в кулак, добавляет: — Потому что сейчас мне больно, — он прилагает усилие, поднимает взгляд и понимает, что Уэйд услышал именно последнюю фразу, а значит, теперь с уверенность может сказать: «Вот оно, рядом со мной тебе больно. Я же предупреждал, я пытался остановиться». — Пластырь нужен, чтобы стало проще, так? — сбивчиво продолжает Питер, чтобы не дать ему возможности спрятаться в неправильном выводе. — Но ты не делаешь мою жизнь проще, не делаешь её безопаснее, не убираешь дыру внутри. Если бы я хотел заклеить её, я бы пришел к тому, кто может притвориться, что ничего не происходит. К тому, кто скажет, что всё будет хорошо, даже если сам в это не верит, и к тому, кто позволит мне продолжать делать вид, что я справляюсь, потому что так удобнее для всех, — он сглатывает, но взгляд не отводит. — Поэтому не льсти себе, Уэйд. Ты не пластырь. — Не пластырь, — повторяет Дэдпул. Кажется, на этот раз у него нет весомых аргументов, потому что Питер не оставляет удобного выхода. Он, конечно, может услышать каждое слово, кивнуть, и всё равно принять решение за них обоих. Но независимо от того, чем закончится этот разговор, Паркеру нужно знать кое-что ещё. Не то, чего Уэйд опасается и не то, как хреново всё это может закончиться. Питер хочет услышать, что сам Дэдпул считает настоящим — здесь, в эту самую секунду, когда Паркер стоит перед ним с дрожащим голосом и бурей в груди. Именно поэтому задаёт вопрос, ответ на который сам искал уже слишком давно. — Что между нами происходит? Уэйд смотрит на него, и горькая усмешка поднимает уголок рта. Он опускает глаза, проводит языком по нижней губе, а потом вдруг жмурится, дёргая головой в сторону, и Питер осознаёт, что сейчас Дэдпул слушает не только его. Паркер не знает, что именно говорят голоса, но судя по реакции самого Уэйда — вряд ли что-то хорошее. — Я катастрофически влип, Питти-бой, — выдавливает Уэйд. Он сжимает челюсть, прячет лицо в ладонях, а когда убирает руки, то выглядит крайне напряжённым. Его слова не делают ситуацию проще, но описывают то, во что всё это уже успело превратиться: катастрофа, что-то неотвратимое, что-то, из чего нельзя выбраться без последствий. Питер делает шаг вперёд, а за ним ещё один до тех пор, пока расстояние между ними не становится ничтожным. Уэйд не отступает, но и не касается его. Паркер видит его глаза, видит, как желание, от которого по коже бегут мурашки, смешивается со страхом — упрямым, болезненным. Потому что он смотрит не только на Питера, а на все его трещины: на недосып, кровь, вину, чужие смерти, Таймс-Сквер, страх за Гвен и панические атаки — на все те моменты, в которых черта между ответственностью и желанием причинить себе боль — стирается, и, возможно, Уэйд считает, что он — ещё один способ это сделать: ещё один неправильный выбор, который на несколько минут перебьёт всё остальное. Питер опускает взгляд. — Я не в порядке, — говорит он. — Я знаю, что не в порядке и, наверное, никогда по-настоящему не был. Сначала я потерял родителей, потом Тони, потом Мэй и многих, кто был мне дорог, и каждый раз я просто… Убеждал себя, что если могу встать — значит справляюсь. — Пит, — Уэйд смотрит на него так, словно каждое слово даётся больнее, чем если бы Питер просто ударил его. — Нет. Послушай, — Паркер поднимает взгляд. — Если ты думаешь, что я этого не вижу, ты ошибаешься. Если ты думаешь, что я пришёл сюда, потому что уверен на сто процентов — это не так. Я не уверен. Не во всём, — Питер делает ещё один крошечный шаг вперёд. — Ты можешь быть неправильным решением, можешь стать частью моего саморазрушения, если я позволю себе отключить голову. Но я... — он коротко выдыхает. — Я не хочу, чтобы ты использовал мой бардак в голове как доказательство того, что я не могу хотеть чего-то по-настоящему. Потому что я могу быть не в порядке, — добавляет Питер, — и всё равно прийти сюда. Это не взаимоисключающие вещи. Я не прошу тебя делать вид, что со мной всё нормально, потому что это не так, и я безумно боюсь этого, — Уэйд сжимает челюсти. Вот она — точка, где он хочет перебить, сказать, что именно это причина, по которой следует остановиться, потому что если сам Питер признаёт этот риск, то Дэдпул тем более не имеет права двигаться дальше. — Наверное, было бы проще, если бы я был достаточно нормальным, — он жмурится, потому что воздуха в груди не хватает, а в горле появляется предательский ком, и голос начинает дрожать сильнее. — Но я не стану таким завтра, Уэйд. И через неделю тоже. Может, никогда не стану. — Не говори так, Паучок, — произносит Дэдпул. — Но это правда, — отвечает Питер твёрже. — Та версия меня, о которой ты говорил вчера... Питер, который однажды проснётся, поймёт всё правильно, перестанет винить себя за каждого погибшего, прекратит бросаться под пули, просыпаться от кошмаров и бояться за всех, кто ему дорог, — он замолкает на секунду, и уголок губ дёргается в усталой усмешке. — Этого Питера не существует и никогда не существовало. До Фиска, до всего этого... я не был таким. Я всегда жил с виной, со страхом, с мыслью, что если я могу помочь и не помогу, значит, всё, что случится дальше — моя ответственность. Я бы, может, и хотел быть более... не знаю, удобным? Правильным? Как ты там говорил: рыжая жена и дети? — Питер качает головой. — Я не знаю, почему ты решил, что моё будущее должно выглядеть так. Наверное, это и правда то, чего хотят большинство. Но ты сказал об этом так, словно где-то уже давно существует правильная версия моей жизни, и если никто не будет мешать, я обязательно до неё доберусь: стану спокойнее, познакомлюсь с кем-то безопасным, заведу семью, перестану возвращаться домой в крови и перестану... быть вот этим, — он разводит руки в стороны. — Но честно, я не уверен, что когда-либо хотел именно этого. Может, я хотел саму возможность? Чтобы у меня было что-то светлое, если я до этого доживу. Но ты не можешь использовать воображаемую нормальную жизнь как доказательство того, что мне нужно держаться от тебя подальше, — добавляет Питер. — Потому что это не моё будущее, а твой аргумент против самого себя. Уэйд вздрагивает, и Паркер понимает, что попал в точку. — Ты думаешь, я придумал тебе жену и детей, чтобы красиво съебаться? — резко спрашивает он. Питер не отвечает, и, наверное, именно это оказывается хуже любого «да». — Ну охуенно, — с отвращением тянет Дэдпул. — Просто охуенно. Уэйд Уилсон, великий эксперт по семейным ценностям и морально устойчивому будущему, нарисовал пацану открытку с рыжей женой, детишками и нормальной жизнью, чтобы самому красиво выйти из кадра. Где мой блядский диплом по лицемерию? Питер делает вдох. — Я не сказал, что ты… — Нет, сказал, — перебивает Уэйд. — И хуже всего, что ты прав. Это же удобно, да? Даже благородно. Я смотрю на тебя и говорю: «Нет-нет, Паучок, тебе туда нельзя, тебе нужно хорошее будущее, где никто не хранит оружейное масло рядом с коробкой с хлопьями и не умеет душить людей зубной нитью», а сам раз за разом оказываюсь здесь, — он указывает пальцем вниз, на пол между ними. — В двух дюймах от тебя. Слишком близко, чтобы пиздеть про безопасность. Я говорю тебе про нормальную жизнь так, будто сам знаю, как она выглядит. Господи, блядь, да посмотри на меня. Я не сложный вариант, Пит. Не травмированный парень, который старается. Я убиваю людей, — с нажимом произносит он, и это вовсе не громкая фраза, которая должна сделать Уэйда ужаснее в глазах Питера. Это правда, и Паркер слышит эту правду именно так, как Дэдпул хочет: тяжело, болезненно, и поэтому он не может ответить быстро, потому что быстрый ответ был бы ложью. Питер опускает взгляд на тёмное полотенце на столешнице, на котором лежат детали пистолетов, потом снова смотрит на Уэйда, и только тогда говорит: — Я знаю. — Нет, малыш, ты не… — Знаю, — перебивает Питер. — И мне не всё равно, — Уэйд открывает рот, но ничего не говорит. Наверняка, он ждал возражения или оправдания, вот только Паркер не собирается облегчать его положение. — Мне не всё равно на то, что ты убиваешь людей, — повторяет он, — и я уж точно не собираюсь делать вид, что это нормально. — Тогда какого хуя ты всё ещё здесь? — Потому что это не единственное, что я в тебе вижу, — Питер сжимает челюсти. Он видит, как Уэйд хватает его фразу, вертит в руках и ищет, какой стороной удобнее порезаться. — Какая удача, — фыркает он. — Значит, у меня всё-таки есть положительные характеристики? Пункт первый: иногда не убиваю людей. Пункт второй: умею готовить. Пункт третий: отлично смотрюсь в списке предупреждений на пачке сигарет. — Ты опять это делаешь. — Что именно? Самоуничижение? Прости. Привычка. — Нет. Ты пытаешься заставить меня увидеть одну сторону, но так не работает, — Питер переводит дыхание. Это безумно трудно говорить и куда проще было бы действительно выбрать что-то одно: разложить Уэйда по коробкам, закрыть ту, которая пугает и оставить себе ту, где он осторожно делает повязку на его плече и боится причинить боль. — Я вижу, что ты делаешь, — говорит Паркер тише. — Вижу оружие на столе. Знаю, как ты можешь поступить, если решишь, что так проще. И да, это пугает меня и злит. Иногда я вообще не понимаю, как можно находиться рядом со всем этим и не чувствовать, что я предаю себя. Уэйд отводит взгляд. — Наконец-то мы добрались до здравого смысла. — Я не закончил, — Питер упрямо качает головой. — Но я видел, как ты остановился в переулке, хотя меньше всего этого хотел. Видел, как ты пытался не смотреть на меня в своей футболке, хотя получалось ужасно. Видел, как сегодня на Хелликериер ты отреагировал на фотографию Гвен, и я до сих пор вижу, как ты боишься, что можешь стать ещё одной причиной, из-за которой я буду себя ненавидеть. Это тоже ты, Уэйд. Не вместо оружия и крови, а вместе с ними. — Опасная коллекция, — хрипло отзывается Дэдпул. — Хочешь собрать весь набор? — Ты не хочешь, чтобы я пожалел, но раз за разом оказываешься рядом, и... — Потому что я лицемер, — перебивает Уэйд, закатив глаза. — Мы уже выяснили это. — Ты боишься, и не только за меня, верно? — Уэйд молчит, и это молчание объясняет всё. — Ты боишься стать тем, о чём я пожалею, — продолжает Питер, а Дэдпул отводит взгляд, но уже слишком поздно: он увидел достаточно. — Я не могу пообещать, что никогда ни о чём не пожалею. Никто не может такого пообещать: ни я, ни ты. Люди ошибаются и меняют мнение, но ты не можешь требовать от моего выбора гарантии, которой не существует. — Ты думаешь, я не знаю, как это звучит? — Уэйд хрипло смеётся, отворачиваясь к столешнице, и Питер уверен, что сейчас он скажет что-нибудь отвратительное. Паркер не отвечает на вопрос: не спорит и не говорит «нет, ты не такой», хотя, наверняка, так было бы легче. — Всё так, Питти-бой. Я охуеть как боюсь, — говорит он, возвращая внимание к Питеру. — За тебя и за себя. Может, я опять сделаю то, что умею лучше всего: войду в чью-то жизнь, оставлю там кратер и продолжу делать вид, что так и было запланировано? И да, я боюсь, что ты пожалеешь. Боюсь, что завтра, через неделю, через месяц ты посмотришь на меня и увидишь всё то, что я и так вижу каждый блядский день: кровь, оружие, людей, которых я убил. Посмотришь на всё, что рядом со мной становится грязнее, громче, опаснее, и решишь, что я должен был остановиться. И ты будешь прав, малыш. Питер смотрит на него, а внутри нарастает злость. Уэйд только что взял самый страшный из вариантов и положил его между ними как единственный возможный. Словно всё уже решено. Словно Питер существует только для того, чтобы однажды озвучить приговор. — Ты говоришь о том, что я пожалею, если ты не остановишься, — начинает Паркер. — Но я стою перед тобой и говорю, что мне больно от того, что ты останавливаешься. Не через неделю, не через месяц, не в каком-то далёком будущем, а сейчас, Уэйд. — Я говорю тебе, что могу разрушить твою жизнь. — Я знаю. — Говорю, что рядом со мной всё становится хуже. — Я слышал. — Что я убиваю людей, Пит. — И я сказал, что мне не всё равно, — вздыхает Питер. — Не надо повторять это так, словно если скажешь ещё раз, я наконец уйду и тебе станет легче. Ты хочешь, чтобы я увидел худшее? Я вижу. Но ты не можешь требовать, чтобы я смотрел только на это. И ты не единственный, кто рискует стать чьим-то сожалением. Уэйд хмурится. — Что? — Я тоже могу сделать больно, — говорит Паркер. — Тоже могу испугаться, сорваться и сказать что-то не то. — Это не одно и то же, —возражает Уэйд. — Нет, одно. — Пит... — Одно, — упрямо повторяет Питер. — Ты говоришь так, словно весь риск идёт от тебя. Словно ты — катастрофа, а я просто стою рядом и могу либо вовремя отойти, либо нет. Но я тоже часть этого. Я тоже могу всё испортить. Разница лишь в том, что я не пытаюсь решать за нас обоих. Хватит быть осторожным вместо меня, — с нажимом добавляет он. — Будь осторожным со мной. Это другое. И вот это, кажется, работает. Уэйд видит разницу, которую до этого не хотел замечать. Если он будет осторожен с Питером, то придётся разговаривать, слушать и спрашивать. Вместо того, чтобы принять решение одному и назвать это защитой. Уэйд опускает взгляд на его губы. — Это нечестно, Паучок. Он медленно поднимает руку, зарываясь пальцами в волосы на его затылке, и Паркер жмурится: сейчас это прикосновение ощущается в сотни раз ярче. Уэйд отступает на полшага назад, но только для того, чтобы перехватить Питера за талию, развернуть и прижать спиной к краю барной стойки. Позади тихо звякает что-то металлическое, и этот звук отрезвляет. Уэйд тоже улавливает его и замирает, глядя куда-то за плечо: туда, где всё ещё лежит оружие. Питер перехватывает его за подбородок, переключая внимание на себя. Он ничего не говорит, но в этом движении и так много всего: желание, упрямство, и что-то ещё, куда более масштабное. Он чувствует, как предательски дрожат пальцы, поэтому отпускает руку, хватает Уэйда за футболку и целует первым. Дэдпул издает короткий, сорванный звук, но размыкает губы. Спина сильнее вжимается в край стойки, рука возвращается на его затылок, а вторая спускается ниже по боку с таким откровенным желанием удержать ближе, что внутри всё вспыхивает. Питер помнит, как вчера Уэйд сказал ему, что хотел поцеловать его так, чтобы он забыл как дышать — и сейчас безумно сильно хочет узнать, каково это. Дэдпул выдыхает: низко, рвано, и этот звук проходит по телу убийственным разрядом. Что-то тягучее, горячее и неотвратимое собирается в животе и заставляет пальцы сжаться на футболке крепче. Питер ощущает, как под ладонью бьётся сердце Уэйда: показательно быстро для того, кто ещё несколько минут назад пытался держать между ними дистанцию. Питер может сколько угодно думать, что всё это продолжение разговора, выбор, и он пришёл сюда не за тем, чтобы сгореть в чужих руках, но правда в том, что Уэйд стоит близко, его пальцы на талии Питера сжимаются до боли, а сознание плавится от каждого нового касания. Он видит, как сильно этого хочет сам Уэйд, и единственное, чего хочет Питер в ответ — чтобы он сорвался и перестал контролировать их обоих. Он жмурится, но так только хуже, ведь несмотря на то, что Паркер больше не видит лица Уэйда, он чувствует всё: рот — горячий и влажный, неровное дыхание и дрожь в груди. Мир сужается до этих деталей — каждая из них тянет дальше, глубже, и Питер так сильно хочет упасть в эту пропасть, что становится стыдно. Он открывает глаза, отстраняется совсем немного, но Уэйд тут же притягивает его к себе и замирает в опасной близости. Взгляд темнеет, опускается к его губам, потом ниже, к шее, туда, где под костюмом бешено бьётся пульс. Он оказывается слишком близок к тому, чтобы переступить черту, но Питер хочет этого: хочет, чтобы Уэйд пересёк её, хочет узнать, что будет, если он позволит себе всё, чего так жаждет. Паркер проводит ладонью по его предплечью, чувствуя каждый шрам на коже, и в этот момент воздух и правда становится чем-то второстепенным, лишним. Остаются только губы — горячие и требовательные. Уэйд снова подаётся вперёд и целует его: ладонь опускается с затылка к шее, большой палец очерчивает линию челюсти, и он двигается так, словно каждое отступление можно наверстать, а каждую паузу стереть новым касанием. Уэйд подхватывает Питера под бёдра, и пол под ногами исчезает, а край стойки оказывается прямо под ним. Паркер сам устраивается поудобнее и обхватывает ногами его талию, сдвигаясь ближе, и кажется, именно этот жест стирает остатки самоконтроля. Питер давится воздухом, когда его член касается члена Уэйда, и несмотря на слои ткани, это ощущается остро, горячо, невыносимо. Боже. Питер сдавленно мычит, но это не помогает, потому что Уэйд снова находит его губы и целует жёстче. Он проводит ладонью по его спине и застывает, нащупав молнию на костюме сзади. — Скажи, — голос дрожит. — Блядь, скажи, что ты уверен, Пит. Питер не отвечает, только коротко кивает, но этого хватает. Молния расходится, и прохладный воздух касается разгорячённой кожи: ткань сползает ниже, и вместе с ней исчезает последняя граница между ними. Питер отпускает Уэйда, отщёлкивает веб-шутеры, позволяя им с глухим звуком упасть на пол, и выскальзывает из рукавов, освобождая руки. Позади снова звякает металл, и Уэйд сдвигает полотенце с оружием подальше, освобождая место. Он делает это с раздражением, словно сейчас эта часть его жизни просто обязана не мешать, но Питер видит другое — здесь, среди того, с чем он сам вряд ли когда-нибудь сможет смирится, хочется остаться. Уэйд стягивает его костюм до талии, и от того, как он смотрит на каждый дюйм обнаженной кожи, у Питера сносит крышу. Ему становится жарко, а желание — густое, осязаемое — заполняет пространство между ними быстрее, чем кто-либо успевает сделать вдох. Уэйд наклоняется вперёд, касается губами его шеи, и по телу проходит сладкая, тянущая волна, когда он ощутимо прикусывает кожу. Паркер с отчаянием понимает, что поцелуев, прикосновений и давления оказывается недостаточно, а напряжение внизу живота становится невыносимым, требуя большего. — Уэйд… — голос звучит тихо, и Питер не договаривает, потому что сейчас слова ничего не решают. Он обнимает его за шею, вновь обхватывает ногами талию и тянет на себя, вжимаясь бёдрами. На этот раз стонет уже Уэйд — глухо, низко, до мурашек. Он опускает обе руки на поясницу и ныряет пальцами под спандекс, а Питер крепче обхватывает его шею и приподнимается над столешницей, помогая стащить костюм вместе с бельём. Уэйд делает шаг назад, но не отводит глаз: он смотрит жадно, открыто, ошеломлённо, словно не был готов к тому, что увидит. Потом вдруг коротко дёргает головой в сторону и хрипло смеётся. — Да, — выдыхает он. — Редкий случай, когда ты не несёшь хуйню. Питер мгновенно догадывается с кем именно Уэйд сейчас разговаривает. — Жёлтый? — Ага, — Уэйд опускается на одно колено, подхватывает ткань и стягивает её с бёдер, коленей, голеней. — Что.... Что он сказал? — Питер впивается пальцами в столешницу, когда Уэйд снимает с него ботинки один за другим, и костюм, наконец, падает на пол рядом с маской. Он остаётся полностью обнажённым на краю барной стойки и чувствует себя невозможно открытым. Это ощущается страшнее, чем он ожидал: не из-за тела, ведь с ним Питер привык обращаться без уважения — подставлять под удары, терпеть боль, прятать синяки под одеждой и делать вид, что всё в порядке. Но сейчас Уэйд видит именно его: не Человека-паука, а Питера — раскрасневшегося, возбуждённого, с сердцем, которое бьётся безумно громко. — Уверен, что хочешь знать? — он медленно выпрямляется и подходит ближе. — Да, — быстро отвечает Питер, а Уэйд улыбается и опускает руки на его бёдра. Он ведёт ладонью выше, поглаживая пальцами бедренную косточку, а второй рукой обхватывает шею и накрывает его губы своими. Уэйд скользит языком глубже, и Паркер выгибается навстречу, а реальность останавливается на пальцах, на бёдрах и поцелуе, в котором, наконец, нет отступления. Питер срывается первым: он откидывает голову назад, ловит воздух ртом, а Уэйд спускается ниже, целуя подбородок и линию челюсти. — Он сказал, что мы теперь никогда не сможем спокойно смотреть на эту стойку, — шепчет он. — Потому что ты — блядское произведение искусства, и даже не представляешь, насколько горячо сейчас выглядишь, Питер. Уэйд выдыхает имя ему в шею, и у Паркера сбивается дыхание: не «Паучок», не «Питти-бой», а Питер — так низко и сорвано, что фраза Жёлтого перестаёт быть просто грязной. Питер опускает взгляд и видит, как низко пояс спортивных штанов сидит на бёдрах Уэйда и совсем не скрывает возбуждение. Ему тоже хочется увидеть: не ловить отдельные детали — плечи, руки, неровную кожу на предплечьях, а увидеть Уэйда так же, как он сейчас видит его самого. — Глаза выше, малыш, — хриплый голос обрывает мысли. В любой другой реальности Питер бы, наверное, сгорел на месте, сказал что-нибудь нелепое, отвернулся, ударился локтем о стол и умер от собственного позора. Но сейчас стыда нет. Есть только Уэйд, его руки, его рот и внезапная, почти дерзкая мысль. Питер тянется к резинке его штанов, но Уэйд быстро перехватывает его запястье. — Нет-нет-нет, — настаивает он. — Не отвлекайся. — Но... — Я сказал: не отвлекайся, — он не отпускает его руку, а подносит к губам, целует костяшки пальцев, потом внутреннюю сторону запястья, и Питер чувствует, как весь этот наглый порыв распадается. — Это нечестно, — выдыхает он. — Абсолютно, — с улыбкой соглашается Уэйд. Питер хочет возразить, правда хочет, но как раз в этот момент он сжимает его бёдра, разводя ноги шире. — Если тебе это так важно, могу дать заполнить анкету обратной связи, когда мы закончим. Питер смеётся, но смех обрывается на вдохе. Уэйд наклоняется и целует его живот, и Питер сжимает его плечо. Он и правда перетягивает внимание на себя, с невыносимой уверенностью человека, который прекрасно понимает, как близок к черте, но всё равно выбирает исключительно Паркера: не даёт ему переключиться на себя и превратить всё в симметричный обмен, где можно не чувствовать себя настолько открытым. — Посмотри на меня, — говорит он, и Питер не сразу понимает, что закрыл глаза. Но стоит открыть их, и он моментально жалеет об этом: Уэйд стоит на коленях перед ним и смотрит снизу вверх так, что дышать становится невозможно — его руки лежат на бёдрах, а большие пальцы нежно гладят кожу. — Вот так, — подбадривает он. — Не думай сейчас обо мне. — Сложно, — выдавливает Питер. — Значит, я недостаточно стараюсь, — и прежде чем Питер успевает ответить, рука отпускается на его член. Прикосновение кожа к коже не похоже на всё, что происходило «до», и Паркера трясёт, как только Уэйд сжимает сильнее и проводит кулаком по всей длине. Питер не пытается сдерживаться — он стремится угнаться за каждым мгновением, а дыхание становится громче, прерывистее. Уэйд наклоняет голову, придвигается ближе и размыкает губы, а от осознания, что он не отрывает от него взгляда, размашисто проводя языком по чувствительной коже — всё внутри раскаляется. Питер жмурится и отклоняется назад, теряясь в новом, ярком ощущении, когда Уэйд обхватывает головку губами. Сознание фиксирует слишком многое: медленное движение языка, низкий звук, который вырывается из груди, как только Питер дёргается навстречу. Этот стон проходит по телу вибрацией, и Паркер открывает глаза, хотя уверен, что смотреть на Уэйда сейчас — выше его сил. Он не успевает привыкнуть к ощущениям, когда Дэдпул медленно опускается ниже, берёт глубже, и единственное, что становится важным в этот миг — жар его рта. Питер сжимает пальцы слишком сильно и понимает это только по тому, как напрягается плечо под ладонью. Он тут же ослабляет хватку, но Уэйд отпускает его член и перехватывает запястье, не позволяя убрать руку. — Я сделал тебе больно, — роняет Паркер. — Я бессмертный, малыш. Заживёт. — Но ты всё равно чувствуешь боль, — упрямо заявляет он. Уэйд смотрит на него снизу вверх, и его губы растягиваются в улыбке. — Твоя забота очень трогательная, — он возвращает его ладонь себе на плечо. Питер всё равно пытается ослабить хватку, но Уэйд накрывает его пальцы своими и слегка надавливает. — Я знаю, что ты можешь сломать мне кости этими милыми паучьими лапками, но поверь, — голос становится ниже, — твоя сила охуеть как заводит, — он удерживает руку Питера, прижимает крепче, словно именно это ему и нужно: не аккуратная версия, которая всё время боится стать слишком сильной, резкой, опасной, а Питер с его паучьей силой — пальцами, способными раскрошить бетон, и телом, которое может без труда удержать машину. — Уэйд, — выдыхает он, совершенно не понимая, что именно хочет сказать. — Не сдерживайся, Паучок. Уэйд наклоняется, оставляя его руку на своём плече. Он снова обхватывает головку губами, проходит языком по чувствительной коже, и пальцы Питера сжимаются сами — резко, сильно, без контроля. Паркер порывается разжать их, но не успевает: Уэйд закатывает глаза и стонет вокруг него — низко, грязно, так откровенно. Под ладонью раздаётся тихий щелчок, и ужас накрывает пугающей волной, но Уэйд не отстраняется, только втягивает воздух носом, смотрит на Питера снизу вверх, и в его взгляде нет ни намёка на желание остановиться. Он снова перехватывает его запястье и давит сверху своей рукой, удерживая на месте, но Питер упрямо мотает головой. Сначала приходит стыд — резкий и горячий, потом смущение, такое сильное, что Питер хочет отвернуться, а следом, под всем этим, проступает правда, от которой становится страшно и хорошо одновременно. Уэйд не терпит его силу. Уэйд хочет её. Питер снова сжимает пальцы, и на этот раз не отдёргивает руку. Он упирается второй рукой в столешницу, пытаясь найти опору, и дерево под ней жалобно трещит. Уэйд возвращает ладонь на его бедро, слегка приподнимается, так что Паркер успевает глотнуть воздуха, но сразу же возвращается — медленнее, глубже, с упрямым спокойствием, от которого у Питера дрожат колени. Торопливость можно было бы пережить, но Уэйд делает всё нарочито плавно: он держит Питера на этой тонкой, мучительной границе, не давая двинуться. Он смотрит на него, следит за каждым сорванным вдохом, видит, как Питер пытается отвернуться, но не может, и от этой наглой внимательности воздух застревает в горле. Уэйд меняет ритм, замедляется у самой головки, нажимает языком и снова берёт глубже, удерживая до тех пор, пока бёдра не дёргаются навстречу. Рука соскальзывает, и он сжимает собственный член через ткань спортивных штанов — быстро, нетерпеливо, словно самоконтроль трещит по швам, но он упрямо не позволяет себе отвлечься. Паркер скулит, потому что хочет сам стянуть с него эту дурацкую ткань, хочет почувствовать под пальцами не резинку штанов, не футболку, а кожу, но стоит двинуться хоть немного, Уэйд крепче сжимает его бедро. Он не даёт ему ни секунды собраться: как только Питер пытается вдохнуть, Уэйд снова меняет ритм, стоит пальцам ослабнуть на краю стойки — горячее, тесное горло становится эпицентром всех ощущений. Питер так сильно хочет позволить телу сделать то, чего оно жаждет, хочет перестать думать о том, как звучит, не слишком ли громко дышит, не слишком ли сильно дрожит. — Уэйд, — выдыхает он, когда всё внутри напрягается, но вопреки попытке предупредить и отодвинуть, Уэйд не отступает — наоборот, удерживает его крепче и расслабляет горло. Питер запрокидывает голову, судорожно вдыхает, но воздуха всё равно не хватает. Его тело выгибается, край столешницы под пальцами крошится, и оргазм накрывает так стремительно, что исчезает всё: кухня, ночь за окном, холод стойки. Остаётся только низкий довольный стон Уэйда — и то, как он глотает — медленно, жадно, не отстраняясь ни на миг. Мир возвращается кусками: сначала Питер улавливает собственное дыхание — рваное и громкое, потом холод столешницы под бёдрами. Ладони Уэйда удерживают его так бережно, словно Питер может развалиться от любого неправильного движения. Он сидит, запрокинув голову, и пытается вспомнить, как двигаться: сердце бьётся где-то в горле, тело мелко дрожит, и в этом должно быть что-то неловкое, но ничего, даже близко похожего нет. Уэйд отодвигается, оставляя горячий поцелуй на внутренней стороне его бедра. Он всё ещё смотрит на него снизу вверх: губы влажные, глаза тёмные, безумные от желания. Ткань спортивных штанов не скрывает ничего: Уэйд возбуждён, но всё равно не тянется к себе, и Паркера мгновенно охватывает злость. Потому что он снова это сделал: довёл Паркера до дрожи, сорванного дыхания, до состояния, когда думать просто невозможно, и остался где-то в стороне. Нет. Питер не позволит. Он наклоняется вперёд, всё ещё тяжело дыша, и перехватывает Уэйда за подбородок. Тело слушается плохо, пальцы дрожат, но силы в этом жесте всё равно достаточно: Уэйд поднимается на ноги, и как только их лица оказываются на одном уровне, Питер опускает ладонь и подцепляет пальцами край его штанов. На этот раз Дэдпул не перехватывает его запястье — он ждёт, и это невыносимо. Питер спрыгивает со столешницы, подходит ближе и стягивает ткань вниз: резинка щёлкает по бедру Уэйда — он выдыхает сквозь зубы и улыбается так, что у Паркера снова вспыхивает лицо. — Извини. — Даже не думай, — голос Уэйда становится ниже. — Ещё одно извинение, и я официально подам в суд на твою паучью мораль. Питер поднимает взгляд. — Это должно остановить меня? Уэйд замирает на миг, и эта задержка запускает мурашки по коже. Ещё несколько минут назад Питер бы обязательно решил, что зашёл далеко, что нужно отступить и вернуть пространство. Но он слишком хорошо помнит, как Уэйд смотрел на него, как держал руку на своём плече, как стонал, когда пальцы сжимались сильнее — помнит тихий щелчок под ладонью и желание в карих глазах. — Боже, Паучок. Ты учишься слишком быстро, — Уэйд резко выдыхает, когда Питер касается его без преграды. Теперь они действительно меняются местами: Уэйд не управляет, не прячется за умением довести его до безумия. Паркер обхватывает его член ладонью, и Уэйд стонет ему в шею — низко и глухо. Он не знает, насколько правильно всё делает, ведь с собственным телом не нужно угадывать, но Уэйд оказывается горячее и тяжелее, чем Питер ожидал, а шрамы под ладонью делают кожу неровной и непривычной. Пальцы замирают всего на миг, но Дэдпул, конечно же, это чувствует. Он приподнимает голову и накрывает руку Питера своей, но не останавливает, а просто направляет: меняет угол и показывает нужный нажим. Паркер слышит, как у него сбивается дыхание, видит, как он закатывает глаза, как напряжение проходит по животу и плечам. — Не осторожничай, — просит он, а Питер сглатывает и повторяет движение так, как ему показали. — Вот. Пять звёзд. Десять, мать его, из десяти, — Уэйд закрывает глаза, ругается сквозь зубы и толкается в его ладонь. — Отъебись. — Что? — растерянно спрашивает Питер, отдергивая руку, потому что первое, что приходит в голову — он ошибся, сделал что-то не так. Возможно, Уэйд сейчас скажет, что им лучше остановиться, и Паркер даже не сможет понять, в какой момент всё сломал. — Не тебе, малыш, — Уэйд снова смотрит на него. — Ты как раз… блядь, продолжай. — Вот так? — уточняет Питер, возвращая руку и осторожно повторяя движение. — Именно так, — сорвано доносится в ответ. — И если ты ещё раз скажешь что-то таким голосом... Паркер улыбается и медленно проводит ладонью по всему основанию. Дэдпул жмурится и ругается сквозь зубы, а потом целует его так горячо, что Питер на миг теряет связь с реальностью. Уэйд больше не управляет им и не выстраивает ритм. Теперь он просто хочет — безумно сильно хочет, и это заметно в каждом движении: в том, как бёдра подаются навстречу ладони Паркера, как он обрывает поцелуй, касается губами щеки, виска и возвращается обратно, словно не может выбрать, словно Питера всё еще слишком мало. — Посмотри на меня, — говорит Паркер, и сам удивляется тому, что повторяет слова Уэйда. Он наклоняется ближе, касается губами уголка его рта, продолжая двигать рукой. Уэйд стонет прямо в губы, и Паркер чувствует, как новая волна жара проходит через всё тело, и медленно и мучительно скапливается внизу живота. Он хочет запомнить это. Как Уэйд упирается лбом в его плечо, как дыхание становится глубже, как пальцы сжимаются крепче, и он шепчет имя Питера так, словно это единственное слово, которое осталось во всём мире. Уэйд резко подаётся вперёд, и Питер сдавленно стонет от нового давления, от тепла его тела, от того, как всё снова становится горячим. Дэдпул целует его шею, кусает кожу, но тут же зализывает следы, а Паркер отстраняется ровно настолько, чтобы снова посмотреть в его глаза. На целое мгновение ему кажется, что нет ни голосов, ни страха. Уэйд прижимает его к краю стойки, и Питер успевает лишь сильнее вцепиться пальцами в его предплечье. На этот раз он не сдерживает свою силу, не убирает руку и не извиняется. Ритм становится общим: кулак Паркера, бёдра Уэйда, их дыхание и рваные поцелуи. Всё смешивается — сбитое, мокрое и безумно настоящее. Питер теряет счёт движениям, когда Уэйд прижимается лбом к его виску: он всё ещё пытается держать ритм, но получается с трудом — толчки становятся рваными, тяжёлыми, и Уэйд кончает с глухим, надломленным стоном, утыкаясь лбом в его плечо. Паркер чувствует, как его трясёт, слышит, как он пытается выровнять дыхание, но все попытки проваливаются с треском, а где-то глубоко в сознании вспыхивает мысль о том, что когда тело, наконец, перестанет дрожать, когда Питер переведёт дух — он, вероятно, снова начнёт слишком много думать. Но не сейчас. Сейчас он опирается на кухонную стойку — голый, обессиленный, и хочет задержаться в этом мгновении настолько долго, насколько это допустимо. Уэйд рядом: тяжёлый, горячий, настоящий, и он держит Питера так, словно ему нужно убедиться, что он никуда не исчез после всего, что они только что сделали. — Маленький жестокий Паук, — выдыхает он, и, расправив плечи, всё-таки отступает назад. Питер хочет закатить глаза, но вместо этого улыбается. — Не думаю, что когда-нибудь видел что-то горячее, чем это, — добавляет Уэйд, опуская взгляд на белые следы на коже Питера. — Твоя футболка всё ещё в ванной. Питер замирает. Уэйд не говорит «моя», не говорит «та футболка», и даже не пытается превратить это в шутку про украденную одежду. Твоя. Словно у Паркера здесь и правда появилось что-то личное — выцветшее, растянутое, явно не по размеру, но оставленное именно для него. — Я сейчас, — отзывается он, отталкиваясь от стойки. Пол под босыми ногами холодный, и Питер ускоряется, скрываясь в ванной комнате. Футболка и правда лежит на стиральной машинке — там же, где он оставил её вчера. Паркер тянется к ней, но останавливается на полпути и опускает взгляд на живот: сперма Уэйда начинает подсыхать тонкими неровными полосами, стягивая кожу при каждом вдохе. Питер включает воду, ждёт, пока она станет горячее и смотрит куда угодно, только не в зеркало. Получается плохо. Он всё равно ловит своё отражение: растрёпанные волосы, покрасневшие губы, следы на шее. Паркер отворачивается, словно его поймали на чём-то неприличном, но улыбка всё равно появляется — тихая, недоверчивая. Он качает головой и прикрывает глаза. Боже, ему нравится. Намочив полотенце, Питер прижимает его к животу: кожа всё ещё чувствительная, а от первого прикосновения он вздрагивает. Тёплая вода размазывает засохшие следы, стирает их с кожи, но каждое движение почему-то возвращает его туда, на кухню: к горячему дыханию у шеи, к тому глухому, надломленному звуку, который сорвался с губ Уэйда, прежде чем он кончил. С ума сойти. Питер бросает полотенце в раковину и натягивает футболку через голову: ткань мягко скользит по коже и падает ниже бёдер. Он одёргивает край, но заставляет себя убрать руки: бельё всё равно осталось в гостиной, а значит, выбора у него нет, и в этом есть что-то настолько абсурдное, что Питер едва не смеётся вслух. Он стоит в ванной Уэйда и думает о том, насколько прилично выходить в одной футболке без белья. После того, как несколько минут назад сидел на барной стойке полностью голый, и пытался вспомнить, как дышать, пока Уэйд стоял перед ним на коленях и делал вещи, от одной мысли о которых у Питера снова вспыхивает лицо. Он жмурится, потом открывает глаза и смотрит в зеркало: его отражение даже не старается выглядеть спокойнее, а ещё... он снова улыбается. К тому времени, как Питер выходит из ванной, Уэйд уже успевает привести себя в относительный порядок, но стоит Паркеру появиться в поле зрения, он зависает: взгляд скользит по выцветшему принту, по голым ногам, и Паркер чувствует мурашки на коже. — Не надо смотреть так, — выдыхает он. — Не надо? — с ухмылкой доносится в ответ. Питер фыркает и пересекает комнату, чувствуя пристальный взгляд на своей спине. Бельё валяется на полу рядом с костюмом и маской — он подбирает его и натягивает одним быстрым движением. Уэйд позади издаёт тихий звук, подозрительно похожий на сдавленный смешок. — Заткнись, — бросает Питер, не оборачиваясь. — Я ничего не сказал. — Но подумал. — Большинство моих мыслей запрещены Женевской конвенцией и твоим текущим уровнем смущения, — отзывается Уэйд, но Питер ничего не отвечает: лишь поднимает костюм с пола, встряхивает его и кое-как складывает на спинке дивана, оставляя маску сверху. — Ты можешь остаться, — серьёзнее добавляет он. — Если хочешь. Питер смотрит на маску: на белые линзы, на смятую красно-синюю ткань, и думает о том, как странно она выглядит на спинке чужого дивана. Остаться? Если хочешь? В этот раз Уэйд не решает за него, не прикрывается заботой, чтобы выставить Паркера за дверь. Он предлагает выбор: и оба варианта ответа оказываются одинаково реальными. В груди становится тесно, и именно поэтому страшно: потому что хочется ответить «да» слишком быстро, а вот анализировать и думать о том, как это выглядит со стороны и что будет утром — не хочется вовсе. Питер поднимает взгляд. Уэйд стоит неподвижно и уже жалеет о том, что сказал это вслух: лицо без маски показывает многое — напряжённую челюсть, внимательный взгляд, страх услышать «нет» и такое же сильное желание не показать, насколько это будет больно. — Да, я хочу, — отвечает он, и брови Уэйда взмывают вверх. Питер смотрит на него пару мгновений, и не может сдержать улыбку: — Ты сейчас очень стараешься не сказать что-нибудь идиотское? — Я героически сдерживаю целый парад идиотизма, малыш. Питер подходит к барной стойке, и только сейчас замечает: оружия на столешнице больше нет. Тёмное полотенце пропало, детали пистолетов, флакон с маслом, коробка с патронами, щётки — исчезли, а значит, Уэйд убрал всё, пока он был в ванной. Внутри снова становится тихо и странно. Паркер проводит пальцами по краю столешницы и глаза мгновенно округляются. — О нет, — тянет он. Уэйд настороженно поднимает взгляд. — Если ты нашёл мой тайник с мармеладом, мы можем договориться. Питер не отвечает, лишь смотрит на край стойки, где под его пальцами недвусмысленно не хватает куска — не огромного, но вполне заметного: дерево смято и раскрошено, словно его сжали слишком сильно. Питер переводит взгляд левее и видит ещё один след. — Я, кажется, сломал твою столешницу, — выдыхает он. Уэйд подходит ближе, заглядывает через его плечо и молчит ровно секунду. — Не сломал, а оставил автограф. Питер закрывает глаза. — Я починю. — Нет. Паркер открывает глаза и поворачивает голову: Уэйд стоит близко, но смотрит не на сколы, а на него. — Уэйд. — Серьёзно, малыш, — негромко говорит он и кладёт ладонь на край стойки рядом с рукой Питера. — Я хочу, чтобы это осталось, — он касается пальцами его запястья, перемещается выше, к локтю, по голой коже, а затем поднимает руку к лицу Паркера — неторопливо, будто спрашивает разрешения: пальцы касаются виска, и Уэйд осторожно заправляет за ухо выбившуюся прядь. Питер поднимает голову и тянется к его губам: сначала мягко, даже несмело, с учётом того, что было между ними, но потом он опускает ладонь Уэйду на грудь и, скомкав футболку, притягивает ближе. Дэдпул выдыхает и оттесняет Питера к краю стойки, так что сколы под ладонями становятся ощутимыми, как только жесткий край упирается в поясницу. Уэйд хочет, чтобы они остались. Хочет, чтобы Питер остался. — Есть хочешь? — хрипло спрашивает он, обрывая поцелуй. — Поскольку сегодня у тебя ничего не сломано, ты даже можешь помочь мне, Паучок. Питер хмурится, прислушиваясь к собственным ощущениям и понимает, что боли действительно нет. Это осознание странное, и он уверен, что такого не было очень давно: рёбра не горят при каждом вдохе, а под кожей нет той привычной, тупой пульсации, по которой Питер обычно определяет, сколько часов ещё сможет протянуть, прежде чем тело начнёт мстить за очередное геройство. Есть усталость, да. Есть слабость в коленях, чувствительная кожа, сбитое дыхание и странная лёгкость в животе. Но не боль.