Осколки

      По окну крупными каплями стучал назойливый дождь. И пальцы по столешнице настукивали непонятный ритм. И всё как будто стучало, по мозгам стучало, не давая покоя изнутри и снаружи. Осень ему никогда не нравилась – мрачное время года, внушающее одну лишь тоску и апатию своими холодными днями. Осень хрустела под ногами сухими, уже мертвыми листьями и лезла под одежду зябким ветром. В такие одинаково-мрачные дни Разумовского спасало лишь одно: любимое пальто, греющее душу и радующее глаза. Однако, сегодня его ничего не спасало. Да и всю последнюю неделю тоже.       В полумраке кабинета он сидел, словно загадочный герой романа, восседающий в своём слишком уж вычурном кресле, обшитом бархатом. Но эта вычурность была ему свойственна. Немеющие от холода пальцы обвязаны бинтами, уже покрасневшие от крови изнутри. Ударил, глупый, в зеркало со всей силы. Не привыкший видеть в отражении монстра – себя. И второго себя тоже. И третьего. Разбитое на десятки осколков зеркало раздваивало лицо, искажало его. И пальцы ранило. Но на них то всё равно – их бинтами можно обмотать, а душу – израненную и кровоточащую, – уже не спасти.       Поломан. На части и мелкую крошку стекла. Ранен. Стекает по креслу вялым телом и душой, кровью по пальцам и сердцу.       И мысли в голове путаются в клубок. Разрываются там же – на маленькие оборванные нити нервов. Терпение заканчивается – ничто не вечно.       А ветер за окном завывает так страшно, словно раненная лошадь в бескрайнем поле. Словно и не осень сейчас на улице, а холодная русская зима. У Разумовского кожа бледная и синяки под глазами – не спал всю ночь, теперь дёргает ногой под столом и дрожит сердцем, кусая губы в кровь. Он всё думает и думает. Кажется, что думать уже и не о чём, да и сил не осталось, но вот – старая новая мысль колит в затылок остриём тревожности. Страшная мысль.       «Доживу? Или всё-таки...»       А Разумовский и не понимает больше, по-настоящему ли боится, или всё это – обман, лживая иллюзия воображения. Заспанный, нервный и совсем, совсем неуверенный. Раньше был другим. Раньше было всё – и силы, и план, и уверенность. А сейчас ничего нет. Он устал ужасно. Так сильно измотался, что апатия и тревожность затмили чувство справедливости. Ранее гордый и целеустремлённый, теперь Разумовский был похож на самую слабую и никчёмную версию себя. Раздирающий кожу на пальцах, мыслящий нетрезво и расплывчато. Пальто не греет, не радует. И любимый лиловый цвет иссох, погас.       Он дёргается, оборачиваясь в сторону окна, откуда только что слышал хлопок. Оно захлопнулось так сильно, что затрещало стекло. И нервы затрещали по швам. Ветер не задувает больше под тонкий шёлк рубашки, но оттого теплее не становится, вовсе нет. Лишь треск огня в старинном камине напоминает о том, что в кабинете должно быть тепло. «Должно» – думает Разумовский, глядя распахнутыми мерзлыми глазами на белые руки. Замёрз. А Олег говорил одеваться по погоде.       Олег.       Он почти забывает о нём. Почти. Или обманывает себя тем, что забыл. Но сам-то помнит глубокие глаза и широкую спину. И как курок спустил помнит. Выстрелил. Практически убил. Доверие убил. Широким взмахом руки поднял пистолет и выстрелил, сам того не понимая, что пули отскочили в него же. Но каждый раз, стоя у зеркала в ванной, проверял, поднимая футболку – шрамов не было. Пули вошли так глубоко, что остались там, в сердце, без возможности вытащить. Засели крепко. Душу раздирают с каждым вздохом, глубже входят. А ему что – проверит хоть сейчас, хоть через несколько часов – следов нет. Это у Олега шрамы на поверхности. Они Разумовскому сердце глаза режут, стоит только розовым рваным кружочкам выглянуть из под черного бадлона вечером, в спальне.       Не прикосаться, не смотреть. Всё это – лишь больное напоминание об ужасном. О прошлом. Разумовский вспоминать не любил. Всё сейчас, прямо сейчас и здесь. Революция, месть и игра. Он всё ещё не осознаёт всё, что сделал за прошедшие года. Рассудок мутнеет и перегружается мыслями, погаными и мрачными.       «Закончить всё?» – думает.       Он мучаться устал. И, Господи, он плывёт по течению. Отвратительно и жалко. Раньше Разумовский был тем, кто решает проблемы, а теперь стал тем, кто ждёт их решения в совсем не гордом одиночестве. А последнюю неделю и вовсе перестал общаться со всеми и каждым, боясь, что снова натворит необратимое.       Вновь опустил стылый взгляд на ладони, вскрикивая от ужаса. Ветер за окном застонал протяжно, почти выламывая окно. Кровь на руках была лишь игрой воображения, галлюцинацией уставшего мозга. А боль в груди вполне реальная. От страха клокочет так, что, кажется – ещё чуть-чуть, совсем немного, и всё. Но переживания не отступают, и жизнь тоже. Знакомый хриплый голос в голове нашёптывает «Я больше не доверяю тебе» и почти кричит «Я тебя ненавижу».       Иллюзия. Ложь. Не он, только не он.       И всё равно наивно верит в бред собственного воображения. В то, что Олег – тот, который говорит все эти страшные вещи своим родным голосом – настоящий. И эта же мысль заставляет Разумовского, оперевшись о подлокотники, с кресла встать. И пойти проверять шрамы вновь.       Доски под ногами скрипят невыносимо; Разумовский морщится, собираясь затыкать уши, раздражённый. Он добирается до ванной в десять шагов, просчитывая каждый, словно герой романа Достоевского. Такой же мрачный и маленький человек с большими проблемами и великими страшными целями. В зеркало заглядывает опасливо. Почти шарахается собственного отражения – там, в расколотом стекле, смотрит на него взлохмаченный и абсолютно потерянный, со впалыми синяками под глазами и белым, как бумага лицом, мужчина. Не он.       Отражение искривляет рот в ухмылке. Злобной и противной. Оно словно говорит: «посмотри, кем ты стал. Это всё твоя вина». И Разумовский – нет, Серёжа, – снова тот маленький веснушчатый мальчик со смешным носиком и ярко-рыжими волосами, морщит лицо. И плачет.       Он кашляет, и, сгибаясь пополам, падает на колени. Наверное, это и был его конец. Слишком трагичный, но вполне подходящий для такого, как он.       Бледной ладонью натыкается на острый осколок – на полу их много после вчерашнего вечера в ванной. Стены будто сужаются, стены всё знают, они видели. И Разумовский чувствует, каждым нервом и клеточкой тела чувствует это напряжение, давящее со всех сторон. В этот момент все мысли исчезают – и это хорошо. Только вот осколок в руке режется больно, почти до крови. Но какая может быть теперь уже разница, когда всё прошлое – в прошлом, а будущего не будет никогда?       «Пули из груди не достать» – отчаянная мысль мелькает в затуманенном рассудке.       И сейчас вроде как вспоминает: ему, когда ещё не было порезов на ладонях, когда не ныли пули в груди, совсем-совсем давно, сказал кто-то, что импульсивность до добра не доводит. Кажется, это был Олег. Даже сейчас, в бреду и истерике, Разумовский помнит. И сердце, усеянное пулями, больно сжимается из последних сил. Всё ещё любит.       Режет по горлу быстро, пытаясь поскорее избавиться от всего, что ранило. Лучше захлёбываться в крови, чем в бесконечных страданиях. Осколок его личности острый, и бордовая кровь хлещет сильно: на зеркало, на лиловую рубашку из дорогого шёлка, на пол и стены. Пачкает душу, пока та умирает.       Ему нечего было терять. Наверное. Всё и так катилось в огромную, кишащую проблемами, яму. Терялось в страданиях и тревоге. Плохое запоминается лучше, чем хорошее, такова человеческая природа. Но, может быть, Серёжа на самом деле помнил Олега лучше, чем думал. И, захлебываясь в крови, слышал, как открывается дверь.       Олег плакал долго и надрывно – так, как не плакал, наверное, никогда. Рыжие пряди в огрубевших пальцах, кровь на руках, движения – неверящие и беспорядочные. Олег не верил. А шрамы давно простил.