Осколки

      Разумовский не помнил и не понимал себя. В бреду перед глазами темнело так, что впору было откинуть голову на кресло и уйти в небытье.       Вновь опустил стылый взгляд на ладони, вскрикивая от ужаса. Ветер за окном застонал протяжно, почти выламывая окно. Кровь на руках была лишь игрой воображения, галлюцинацией уставшего мозга. А боль в груди вполне реальная. От страха клокочет так, что, кажется – ещё чуть-чуть, совсем немного, и всё. Но переживания не отступают, и жизнь тоже. Знакомый хриплый голос в голове нашёптывает «Я больше не доверяю тебе» и почти кричит «Я тебя ненавижу».       Иллюзия. Ложь. Не он, только не он.       И всё равно наивно верит в бред собственного воображения. В то, что Олег – тот, который говорит все эти страшные вещи своим родным голосом – настоящий. И эта же мысль заставляет Разумовского, оперевшись о подлокотники, с кресла встать. И пойти проверять шрамы вновь.       Доски под ногами скрипят невыносимо; Разумовский морщится, собираясь затыкать уши, раздражённый. Он добирается до ванной в десять шагов, просчитывая каждый, словно герой романа Достоевского. Такой же мрачный и маленький человек с большими проблемами и великими страшными целями. В зеркало заглядывает опасливо. Почти шарахается собственного отражения – там, в расколотом стекле, смотрит на него взлохмаченный и абсолютно потерянный, со впалыми синяками под глазами и белым, как бумага лицом, мужчина. Не он.       Отражение искривляет рот в ухмылке. Злобной и противной. Оно словно говорит: «посмотри, кем ты стал. Это всё твоя вина». И Разумовский – нет, Серёжа, – снова тот маленький веснушчатый мальчик со смешным носиком и ярко-рыжими волосами, морщит лицо. И плачет.       Он кашляет, и, сгибаясь пополам, падает на колени. Наверное, это и был его конец. Слишком трагичный, но вполне подходящий для такого, как он.       Бледной ладонью натыкается на острый осколок – на полу их много после вчерашнего вечера в ванной. Стены будто сужаются, стены всё знают, они видели. И Разумовский чувствует, каждым нервом и клеточкой тела чувствует это напряжение, давящее со всех сторон. В этот момент все мысли исчезают – и это хорошо. Только вот осколок в руке режется больно, почти до крови. Но какая может быть теперь уже разница, когда всё прошлое – в прошлом, а будущего не будет никогда?       «Пули из груди не достать» – отчаянная мысль мелькает в затуманенном рассудке.       И сейчас вроде как вспоминает: ему, когда ещё не было порезов на ладонях, когда не ныли пули в груди, совсем-совсем давно, сказал кто-то, что импульсивность до добра не доводит. Кажется, это был Олег. Даже сейчас, в бреду и истерике, Разумовский помнит. И сердце, усеянное пулями, больно сжимается из последних сил. Всё ещё любит.       Любит сильно. И это, (не то пальто, которое на деле согревает лишь тело) тёплое и дышащее, свободнее лёгких и сердца, оно радует. Любовь – единственное, что держит его в руках, не позволяя рухнуть душой в яму отчаяния совсем. Любовь ещё дышит, ещё тянет уголки губ вверх – легко и очень честно. Смущённо. А сердце дрожит всё так же сильно, но оно любит. Крепко и намертво. Сильнее, чем жалят фантомные пули в груди. И глаза – Господи, эти глаза – они напоминают обо всём, даже в таком страшном угнетении и бреду. О словах – настоящих словах – напоминают. «Я тебе верю» – шепчет хрипловатый голос. Ласковое «Серый» и мягкое «больше мы друг друга не потеряем», словно тёплое одеяло согревает, оглаживает сердце, не смея задевать пули.       Любовь его не губит. Она его спасает.       И теперь, когда Разумовский на грани и хватается за любой повод остаться, он наконец понимает.       Олег – тот, что шепчет ласково и фантомно обнимает спину своими родными руками, – настоящий. Он – не плод больного, уставшего воображения. Он – это всё. Всё, что осталось. Но этого «всего» Серёже хватает с лихвой. Олега достаточно. Олег слушает и принимает, прощает и никогда не забывает. Он сидит в своей квартире, наверняка ломая голову: как помочь Серому?       Разумовский влажно смеётся, – усталый смех безысходности – а осколок со звонким стуком выскользает из пальцев на пол. «Не буду» – твёрдо и уверенно думает он.       Он не встаёт на ноги – не успевает попросту. Дверь тихо открывается. Олег смотрит напуганно, но в его глазах отчётливо видно облегчение. Вздыхает рвано, знакомо – всегда именно так, когда волнуется сильно. И обнимает дрожащую спину горячими руками. Крепко. Так, чтобы Разумовский уж точно почувствовал безопасность. А Разумовскому и не нужно больше ничего. Только руки родные и ласковый голос над ухом: – Я рядом. Пойдём, ты, наверное, не ел ничего?