Любовь между мечами

Мы все грешны, и я не меньше всех

Грешу в любой из этих горьких строк,

Сравненьями оправдывая грех,

Прощая беззаконно твой порок.

У. Шекспир. Сонет №35

      В овеянных душистой розоватой дымкой терпких благовоний покоях торжественно горели свечи: высокие стройные канделябры из белого камня вырастали из пола по периметру просторного зала и около дверей, тесно соседствуя с позолоченными столбами, на резных стенах свисали заострённые книзу лампады, и на заставленном разными закусками столе, где расположились празднично разодетые наложницы, стояли подсвечники поменьше, избавляя от тьмы их уютный уголок, обустроенный на небольшом возвышении. Вместе с потрескивающим в камине огнём они служили единственным источником света для собравшихся на веселье гостей, распространяя повсюду не только умиротворяющее тепло, но и мягкое яхонтовое свечение, и всё же не были способны в полной мере затмить собой естественный полумрак, так что в любезно предоставленных на время торжества апартаментах Валиде Султан неизбывно хозяйничала кроткая темень, что изливалась в помещение из тщательно прикрытых шёлковыми занавесками окон. Прямо в центре господской обители раскинулся широкий алый ковёр, искусно расшитый цветочным орнаментом, и на нём заискивающе плясали бледные тени танцующих перед своим султаном рабынь, облачённых в не слишком яркие и откровенные наряды, причёсанных и украшенных косметикой, одаренных самыми простыми драгоценностями и на славу обученных завлекающим восточным движениям. Стройные, складные, красивые лицом, как на подбор, они синхронно присели в изящном реверансе, выстроившись клином, и под живую мелодию традиционных инструментов начали свой танец. У каждой из шестерых с коротких рукавов ниспадал полупрозрачный шёлк, грациозно стелющийся по женственным рукам и с небрежной плавностью колышущийся в такт их гибким нежным взмахам, на губах застыла робкая заискивающая улыбка, в украдкой обращённых на повелителя глазах кокетливая игривость соперничала с боязливым смущением, и лишь немногие из них осмеливались без утайки поднять призывающий к вниманию взгляд на правителя, который хоть и наблюдал за ними с выражением сдержанного интереса, на самом деле относился к их стараниям равнодушно, ибо для него подобное развлечение было уже привычно и ничем не отличалось от остальных. Возведённый посреди покоев роскошный навес, под которым величественно восседал со скрещёнными под полами кафтана ногами падишах, был подготовлен специально для правителя, чтобы обеспечить его всеми необходимыми удобствами: в распоряжении султана находилась длинная софа с невысокой спинкой, маленький круглый столик на ножках, заставленными сладостями, свежими фруктами и напитками, и личный карликовый слуга, призванный исполнять любые его поручения. За широкой спиной владыки сходились прозрачные зелёные ткани, усыпанные блестящими узорами, перед ним горели большие массивные свечи, тоже возвышающиеся на фигурных канделябрах, вокруг него витали пряные благовония — сладкий запах корицы и благоухания роз, которые так любил падишах, — а под боком, за пределами навеса, терпеливо замер верный Ибрагим, молча созерцающий разворачивающееся в покоях празднество с присущей ему терпеливой бесстрастностью. Этим вечером ему предстояло постоянно находиться подле Сулеймана, следя за тем, чтобы его стол всегда был накрыт, кубок полон до краёв и сам султан не предавался бренной скуке. Наблюдая краем глаза за своим повелителем, Хранитель покоев с неудовольствием замечал, что его излишне сосредоточенное лицо плотно затянуто какими-то кропотливыми раздумьями: точёные мышцы напряглись, а между сдвинутых бровей пролегла едва заметная морщинка. Великолепно непринуждённым жестом он отправлял в рот тонкие дольки нарезанного яблока, и нельзя было не заметить, что даже это простое действие выходило у него с королевской аккуратностью и властной утончённостью. Пока он отвернулся, бросив изучающий взгляд куда-то в сторону, девушки одновременно подпрыгнули, образуя небольшой круг спинами друг к другу, и воздели обнажённые до самых плеч руки к небу, разгребая воздух ритмичными волнообразными движениями. Их ровные спины ушли в элегантный прогиб, тонкие длинные шеи открылись навстречу взору падишаха, но именно в этот момент, когда одна из девушек, оказавшихся ближе всех, особенно старалась сразить его своими чарами, Сулейман отвлёкся на Ибрагима и обменялся с ним беспечными улыбками, отчего воину мгновенно стало тепло и легко на душе. Наложницы продолжали танцевать в кругу, энергично и чётко выполняя заученные комбинации под весёлый ритм доносящейся с балкона оживлённой музыки, и от пристального взгляда Хранителя покоев, прикованного с особым вниманием к одной определённой рабыне с огненно-рыжими волосами, не укрылось, что хитрая Александра ловко и весьма умело перестроилась в первые ряды, протиснувшись между своими соседками. Но едва непрошеное подозрение успело прочно зацепиться за его разум, как вслед за русской наложницей остальные тоже поменялись местами, провернувшись вокруг себя, а затем они снова двинулись по кругу, чтобы лёгким прыжком оказаться лицом к султану и коварно припасть к земле, точно затаившаяся в засаде стая ночных охотниц. Замерев на одном колене, они с обманчивой покорностью опустили головы, заинтриговав правителя этим внезапным затишьем, а потом порывисто переместились на другое колено, как бы подкрадываясь к своей добыче, и вместе нацелили прямо на него лукаво блестящие, чуть прищуренные игриво и загадочно глаза, и Ибрагим готов был поклясться, что в этот самый миг тихо смеющийся взгляд Александры прочно опутал своими цепкими нитями отказавшийся от сопротивления взгляд Сулеймана, воспользовавшись его секундной растерянностью. Однако в то же мгновение она смело разорвала возникший между ними зрительный контакт, вставая на ноги, прокрутилась в унисон со всеми с поднятыми руками и чувственно бросилась на пол, как подстреленная птица; танец закончился.       И тут прошла по притихшим девушкам новая волна движения, но подчинилась ей только одна — та, что смотрела глубже и видела больше других, та, что не ведала страха и покладистой стыдливости, что отважно бросилась в объятия будоражащей неизвестности, упрямо прокладывая себе путь к райскому блаженству сокрытого от неё мира. Под прицелом нескольких выжидающих взглядов, бесцеремонно пожирающих обманчиво хрупкое тело с вопрошающим изумлением, Александра молча выпрямилась во весь свой рост, оставляя голову загадочно опущенной, и сделала несколько чередующихся взмахов руками, при этом умело постукивая закреплёнными на пальцах сагатами, словно задавая свой собственный ритм оборвавшейся мелодии. Привлечённый непредвиденными и весьма вызывающими действиями юной наложницы, дерзнувшей без позволения приступить к сольному выступлению, Ибрагим даже опешил от знакомого нарастающего любопытства, щедро замешанного на крайне непристойном предвкушении. Никто из способных указать забывшейся девушке на её место, будь то Нигяр калфа или даже сам повелитель, не проронил ни звука, все будто подверглись колдовскому трансу, обволакиваемые разящими чарами преступившей очередную грань наложницы, и потому захватывающая тишина всё же разломилась, и зазвучала с прежней громкостью новая мелодия, тягучая, хитрая и вальяжная, под стать томным и нарочито неторопливым движениям танцующей в полном одиночестве Александры. Теперь всеобщее внимание, начиная от оставшихся на полу изумлённых девушек и заканчивая обречённо оцепеневшим в одной позе Сулейманом, чей немигающий взгляд впервые за весь праздник был неотступно и чуть ли не требовательно прикован к заинтересовавшей его девушке, было обращено на неё, и поддавшийся непобедимому соблазну Ибрагим сам в высшей степени нагло и бесстыдно прощупывал пронзительными глазами чужой стройный стан, с невольным уважением отметив про себя выдающуюся смелость рабыни, которая без всякого стеснения окунулась в чистую импровизацию. От того, насколько естественно и просто, но в то же время проникновенно и искусно владела она своим гибким телом, то опрокидывая его в обольстительный прогиб, то вращая в талии, и от исходящих от неё соблазнительных импульсов сладкоречивой нежности Ибрагим не заметил, как окончательно впал в ступор, на непозволительно долгое время залюбовавшись не предназначенным для него ритуалом совращения, и тут же позорно испугался собственной податливости, подивившись тому, насколько быстро и охотно подвергся её чарующиму влиянию. А девушка, напротив, с каждым движением всё набиралась смелости, распробовав наконец подлинную усладу своего женского превосходства, и теперь в самой откровенной мере заигрывала с покорным её нраву султаном, обвивая протянутые к нему руки тонкими пальцами, словно подтягивая на себя невидимую связующую нить, дразняще прикусывая растянутые в хищную улыбку губы, провокационно сверкая потемневшими от тайного влечения глазами. И не стояло отныне перед ней ни единой преграды, способной остановить её по-настоящему возбуждающие выходки, и по мере того, как шагала она всё дальше в бездонную пропасть волнующей одержимости, всё отчётливее проступало выражение необузданной вовлечённости на лице Сулеймана, всё крепло в его властных глазах собственническое наслаждение, всё более страждущим и ненасытным становился взгляд. Казалось, он впитывал всем своим существом каждое её движение, и сколько не посматривал на него Ибрагим, так и не смог снова перехватить его навеки пленённый взор, не устоявший перед искушающей недосягаемостью русской девушки, которая словно бросала ему вызов.       Вот же я, перед тобой. Иди ко мне, возьми меня. Присвой меня себе. Справишься со мной, султан?       Пылающие диким пламенем невинной юности волосы, завлекающие свободолюбивой красотой нежные руки, притягивающие зажжённым в них непокорным огнём глаза, никем не приручённое тело и девственные губы. Ещё немного, и окончательно сведённый с ума Сулейман непременно подчинился бы первому порыву растущего в нём зверского желания, однако держался до последнего, словно чувствуя раззадоривающую его недосказанность, стремящийся наконец дотянуться до тщательно скрываемой от него тайны, которую беззастенчиво манипулирующая его мыслями Александра намеренно не выставляла напоказ. В те невыносимо жаркие моменты, когда двое сражённых ею мужчин уже ощущали терпкий привкус её неуловимой близости, она снова оказывалась далеко, будто ускользающее из головы воспоминание, и вновь они были вынуждены неотрывно пожирать её глазами, захватывая в крепкие тиски округлые бёдра, пышную грудь и похотливо приоткрытые губы. От разливающегося в груди пугающего жжения у Ибрагима перед глазами плясали разноцветные пятна, во рту становилось сухо, а разгорячённое дыхание царапало гортань, и в те ненавистные мгновения омерзительной слабости он кое-как справлялся с накатившим на него безумием, до дрожи в мышцах изводя собственное тело предельным напряжением, стискивая зубы до скрипа, до боли в висках, с мучением глотая тяжёлый ком и немилосердно впиваясь ногтями в тонкую кожу на запястье, чтобы хоть как-то вынудить себя опомниться. Только тогда в замыленном ложными чувствами взоре прояснялось, но почти сразу после секундного прозрения им снова завладевала она, и видел он только её восхитительное безрассудство, доводящую до помешательства дерзость в зелёных глазах, она угождала, но угождала не ему, а он не в силах был обуздать собственное самолюбие, так глубоко уязвлённое её жестокой игрой. Вот она снова оказалась на полу, скользнув бёдрами чуть назад по ворсу ковра, перевернулась с кошачьей хвастливостью на живот, демонстративно выгнув дугой вытянутую спину, и вновь поднялась, обрамляя мягкими кистями румяное лицо, спускаясь ладонями по покладистым рельефам груди, шевелящейся в такт музыки талии и покатых бёдер. Манящая. Зовущая. Испытывающая и исследующая. Опасная. Стройные оголённые руки взметнулись над головой, неторопливо раскачиваясь круговыми движениями, затем резко опустились вниз - и вскинула бесстрашно Александра точёный подбородок, самоуверенно явив выжидающе замерзшему султану свой прямолинейный своенравный взгляд, и сокрушительная сила повалила её на пол к ногам падишаха. Замерла она бесшумно и неподвижно в предчувствии своей участи, и пышные рыжие локоны прятали её пылающее лицо, не давая разглядеть горящие неостывшим запалом глаза.       Музыка резко смолкла, вновь погрузив просторные покои в взволнованную тишину, и едва оправившийся после творящегося с ним беспредела Ибрагим не придумал ничего более предсказуемого, чем посмотреть на своего повелителя, который теперь с долей оценивающей ласки изучал покровительственным взглядом свою укротительницу, явно оставшись довольным её неординарным поступком. Медленно Сулейман вынул надёжно припрятанный за драгоценным поясом шёлковый платок насыщенного фиолетового оттенка, задумчиво перебирая его в длинных пальцах, после чего с той же великолепной небрежностью бросил его своей новой избраннице, так что кусочек блестящей ткани едва не задел свисающие с её плеча пряди и беззвучно опустился ей в руки. Ещё не успев до конца понять, что произошло, Ибрагим со смесью растерянности и некой тревоги наблюдал за почти мстительным торжеством в глазах победно оскалившейся рабыни и не смог подавить нехорошее предчувствие, вспомнив грозное предупреждение Махидевран Султан. Впервые за много лет фиолетовый платок оказался у другой, и от беспощадного осознания того, кем именно была та счастливица, что получила приглашение в покои падишаха, с его губ против воли сорвался тяжёлый вздох, а мысли заволокла беспросветная тень прибывающего недовольства. У неё получилось. А он не смог ей помешать.

♤♤♤

      «Я Ибрагим. Всегда несущий в себе Ад и Рай, я друг своего дьявола, союзник своего шейха, но всегда начеку. Ибрагим, слуга дверей, верный страж великих врат Чистилища. Ибрагим, личный и тайный человек султана Сулеймана, но всегда на грани. Ибрагим, который каждый день наблюдает за своими похоронами глубокими глазами своего султана. Ибрагим, который бежал насмерть, глядя в глаза султану, и чьи молитвы были совершены за его смерть».       Опьяняющие медвяные ароматы господских покоев до сих пор запутывали разум ненавистным дурманом, с неожиданной силой сопротивляясь проникающему в сжатые лёгкие свежему воздуху, перед глазами по-прежнему колыхалась предательская пелена греховного наваждения, упрямо отказываясь демонстрировать ослепшему взору ночное великолепие спящего Стамбула, и в располосованной беспощадно острым дыханием груди всё так же постыдно и унизительно пульсировал коварный огненный шар, не давая непривычно горячему телу остыть под ласкающими потоками морского бриза, не позволяя захлёбывающимуся сердцу наконец остановиться, не препятствуя невыносимому жару полностью завладеть безвольным, впадающим в пугающую одержимость существом. Нежные отрезвляющие струи долгожданной прохлады заглатывались неприлично большими порциями, так что немела от избытка гортань и проступала влага под веками, твёрдый гладкий мрамор до боли вдавался в мокрую ладонь, млея от щедрого человеческого тепла, и только неприкосновенное безмолвие одинокой террасы больше всех пострадало от внезапного вторжения весьма буйного гостя, раздробленное на мелкие осколки страха и ярости свирепым гортанным рыком. Ветер успокаивающе, будто материнской рукой, ерошил растрёпанные волосы, заботливо слизывая с висков бусинки ледяной испарины, ревнивая тьма самоотверженно обступала со всех сторон дрожащий от напряжения стан, однако всё более бесились и выплёскивались наружу необузданные чувства, всё более необъяснимая злость гудела в оцепеневших мышцах, и не видел подвергнутый столь жестоким терзаниям смертный иного для себя выхода, кроме как продолжать изливать накопившийся гнев в равнодушную пустоту, всё стремительнее и неотвратимее теряя связь со своей разумной душой. Не человек уже — дикий беснующийся зверь. Под пальцами — отполированная текстура белого камня, над головой — укоризненно нахмуренная луна, перед лихорадочным взором — захватывающие виды живописного города, а внутри — мерзкое, разрывающее плоть неистовство умирающего льва. В ушах всё ещё стоял оглушительный гомон изрядно опротивившей праздничной музыки, и словно наяву представлялось очарованное непринуждённой улыбкой лицо султана, но даже это отныне не дарило ему утешение. Ничто теперь не могло стереть из памяти этот позор, эти чудовищные мгновения, когда гордый Ибрагим стал заложником собственной слабости. И не врагом был сражён доблестный османский воитель — поставила его на колени сильная женщина, что без меча в руке и без брони одолела бывалого солдата. И метался он теперь между восхищением и жгучей завистью, кидался из крайности в крайность во власти расстроенных чувств, не понимая, не слыша, не ощущая самого себя, и тлела в нём спесивая горечь, засыпая обжигающими углями затаённого стыда воспрянувшее было смирение. Безоблачное, матово-синее небо глядело на него с изумляющим спокойствием, словно обесценивая его тревоги, и больше, чем покинуть ставшие ему тюрьмой покои Валиде Султан, Хранителю покоев хотелось лишь остаться одному, чтобы не видеть сияющие неприкрытым счастьем глаза Сулеймана и не слышать так бережно и полюбовно слетающее с его губ имя этой преступницы Александры. К счастью, утомлённые долгим торжеством наложницы и слуги уже разбрелись по своим постелям, жаждая отхлебнуть хоть немного сна из высыхающей чаши безмятежной ночи, поэтому никто не мог стать свидетелем подорванного самообладания всегда сдержанного и учтивого воина, в который раз за последнее время снова обделённого нужной дозой исцеляющего забвения.       — Ага, это ты?       Как только знакомый мелодичный голос с предельной осторожностью дотронулся до утончённого слуха Ибрагима, почти мгновенно раскрыв перед ним таинственную личность появившегося из ниоткуда чужака, новая волна покалывающего облегчения скользнула по коже и развеялись алчные тени в его сознании, что до последнего отказывалось признаваться в том, насколько приятной и в то же время неожиданной стала для него эта незапланированная встреча. С долей оправданного подозрения затаившийся под надёжным прикрытием колонны воин несколько мгновений хранил молчание, желая убедиться, что ему не привиделось, но тут же с запоздалой досадой обнаружил, что его собственное учащённое дыхание, шумное и рваное, как у загнанного скакуна, и без того выдаёт его с головой сообразительной девушке, которая, должно быть, именно по этим приметам и распознала его незримое присутствие. Мысленно отругав себя за не подобающую воину беспечность, Хранитель покоев усилием воли расслабил напружиненные, точно перед атакой, мышцы и попробовал представить, что могло вывести неугомонную наложницу за пределы гарема в такое позднее время. Неужели она тоже была на том празднике и вместе с ним наблюдала незабываемый танец своей преуспевшей соперницы? Или сама же танцевала перед султаном среди других рабынь, применяя самые изощрённые уловки, чтобы угодить своему господину? Суетливые мысли беспорядочно наскакивали друг на друга, опережая одна другую, но Ибрагим всё ещё помнил повисший в воздухе вопрос собеседницы, адресованный ему, и несколько мгновений поколебался, одолеваемый неразрешимыми противоречиями.       — Что тебя сюда привело, хатун? — стараясь придать охладевшему голосу хоть сколько-нибудь дружелюбный тон, резанул порядком вымотанный за этот день воин, только сейчас со всей отчётливостью осознав, как же сильно он устал.       — Я хотела встретиться с тобой, — на удивление прямо отозвалась ничуть не смущённая его отстранённостью девушка, и в её приподнятой интонации прозвенели возбуждённые нотки, выдавая распирающее её нетерпение. — Мне нужно сообщить тебе нечто очень важное.       — И что же? — после секундного молчания наконец изрёк Ибрагим, не желая признавать, что волнующее сердце воодушевление наложницы пробудило в нём неусыпное любопытство, тонко граничащее с непостижимым трепетом.       — Сегодня в гареме был устроен праздник, — с придыханием пустилась в объяснения рабыня, и чутко внимающий каждому её слову Хранитель покоев едва удержался, чтобы не поторопить её, поскольку об этом ему и без того было прекрасно известно, однако он вовремя осадил себя, не переставая слушать. К чему она ведёт? — Я тоже там была, танцевала перед султаном.       — Ты танцевала перед султаном? — опрометчиво вырвалось из груди ошеломлённого Ибрагима, по последнего не допускающего вероятности, что одна из девушек, отобранных именно им специально для этого вечера, оказалась одержимой местью интриганкой. В один миг перед его глазами промелькнули все картины минувшего торжества, и бледной неуловимой тенью маячила среди них загадочная гостья, занимающая своё место в кругу завораживающе кружащихся рабынь. Кто же она? Та черноволосая в белом платье, стоящая с краю в первом ряду? А может, русая красавица с обаятельной улыбкой и очаровательными ямочками на щеках? Или…       — Я просто последовала твоему совету, — по-своему истолковав его изумление, невинно оправдалась девушка, и ещё до того, как неотвратимая истина со всей жестокостью предстала перед Ибрагимом в подлинном обличии его самого страшного заблуждения, она одним махом сдёрнула со своего бесплотного образа призрачную вуаль вмиг уничтоженной тайны, непреднамеренно обнажив самые сокровенные глубины её фальшивой сущности. — Ты сказал, если завладеть сердцем султана, мне откроются ворота рая. Собственно, это я и сделала. Этим вечером султан Сулейман бросил мне фиолетовый платок.       Неукротимое потрясение тяжёлым туманом заволокло так безжалостно обманутое сознание обездвиженного Ибрагима, прошив всё его подброшенное в невесомость тело мощным разрядом упавшего с неба озарения, вслед за которым неотвратимо бросилась в лицо ярая кровь, словно ничего не подозревающая девушка мгновенно перевоплотилась в его злейшего врага, всё это время так мастерски играющего со своей легкомысленной жертвой. Утробный гнев заклокотал в его груди, подчиняя разочарованное существо необдуманной ненависти, бурная смесь напрасного сожаления и бесполезного отрицания вздымалась внутри него подобно штормовому морю, — и тут же позабыты были тайные встречи вслепую на мраморной террасе, которую отныне воин невзлюбил всем своим сердцем, выброшены из памяти доверительные разговоры о боли и страданиях, навеки преданы забвению те тягостные мгновения жертвенных ожиданий, за которые он так зверски корил себя, не в силах поверить, что всё это время своими руками прокладывал решительной наложнице путь на вершину. Сам же создал Махидевран Султан соперницу и положил начало кровавой вражде. Пригрел хитрую лисицу у себя под боком и даже не заметил, как она ловко использовала его расположение в своих корыстных целях. Задыхаясь под натиском свергнувшегося на него мучительного осознания, Хранитель покоев с неимоверным трудом выбрался на поверхность из-под неподъёмного давления ужасающей вины, собрав остатки треснувшего самообладания, и с незнакомым отторжением представил на месте незнакомки высокомерную Александру, её струящиеся по ровной спине волнистые волосы, зелёные кошачьи глаза, лукаво улыбающиеся губы и вызывающие расправленные плечи. Неподавляемая ярость взыграла в нём с прежней силой, заражая воинскую кровь каким-то хищническим азартом, и наконец нащупавший под собой правильную опору Ибрагим с мстительным злорадством подумал, что не желает прекращать эту опасную игру, что девушка первая обнажила против него отравленный клинок, против него и повелителя, а значит, понесёт за это ответ. Нет, он не оставит без внимания нанесённое ему оскобрление, но не напрасно закаляющая характер жизнь османского воина научила его терпеливо выжидать подходящего момента, чтобы нанести удар. И когда этот день придёт, Александра непременно пожалеет, что посмела пренебречь его состраданием.       «Молчи — ибо хитёр и коварен твой враг, любое твоё слово он отравит смертельным ядом. Смотри — нельзя закрывать глаза, будь всегда начеку, не спи, а лишь притворяйся спящим. Слушай — ибо враг не дремлет, он за твоей спиной, и в его шагах слышен пульс твоего сердца. Таись — твои мысли и чувства и есть твоя главная слабость, никогда не снимай маску перед лицом своего врага. Сражайся — против вражьего клинка может выстоять только твой обнажённый меч, так подними его выше, и пусть прольётся вражеская кровь».

♤♤♤

      Зудящее нетерпение раздражающе копошилось под одеждой, словно стая кусачих муравьёв, и по мере того, как безвозвратно просачивалось сквозь глянцевый воздух насмешливо неуловимое время, в изведённом долгими ожиданиями существе всё крепла возрастающая паника, казалось, в эти невыносимые мгновения рокового бездействия где-то в стенах утопающего в вечерних сумерках дворца творится что-то непоправимое и ужасное, что непременно нужно было предотвратить любой ценой. Каждый с усилием сделанный вздох, не приближающий помешанного на своих циничных намерениях Ибрагима к заветной цели, представлялся ему преступлением, каждая впустую потраченная секунда драгоценных часов была для него на вес золота и решала весь исход этой решающей встречи, которая, к его глубокому сожалению, была единственным доступным ему средством борьбы с нависшей над всей династией угрозой. Пока он на пределе своей выдержки караулил в пустынном коридоре Махидевран Султан, Александра наверняка уже начала готовиться к предстоящей ночи с султаном, однако в господские покои она сможет войти не раньше, чем убывающая луна соизволит возвыситься над безмятежным городом, а значит, у Ибрагима ещё оставался ничтожный шанс успеть предупредить об этом главную фаворитку до того, как наглая рабыня с самодовольной улыбкой объявится в дверях падишаха. Хотя какой-то частью не поддающегося тщеславным мыслям сознания Хранитель покоев понимал, что в запасе у него ещё есть несколько часов, изнутри его всё равно кромсало сводящее с ума беспокойство, в смятённое сердце ожесточённо вгрызалось удушающее отчаяние, и вскоре во всём его взвинченном состоянии стало прослеживаться предельное напряжение, требущее дать выход накопившейся энергии и приступить наконец к каким-нибудь действиям. Но что мог сделать безвольный слуга султана против непререкаемой воли своего господина? Разве имел он право затевать всё это безобразие за его спиной, сознательно подвергая риску не только себя, но и мать наследника? Разумеется, Сулейман ни сном ни духом не ведал, чем занимается его лучший друг в тайне от его всевидящего взора, и от необходимости поступать с ним подобным бесчестным образом Ибрагима терзало чувство вины, но с другой стороны, он выполнял свой долг, защищая повелителя от непредсказуемой наложницы. Утешая себя такими ничтожными убеждениями, противоречащий собственной благородной натуре воин старался не думать о том, что ждёт его в случае, если его маленькая интрига вдруг вскроется, и раз за разом напоминал себе, что делает это ради Сулеймана и его безоблачного будущего, а вовсе не ради того, чтобы отомстить за свою оскорблённую гордость.       Неизвестно, как долго томился снедаемый нешуточным волнением Ибрагим в мрачных стенах неприютного коридора, но спустя целую вечность на горизонте соткалась из тени и света складная фигура Махидевран Султан, которая уверенно приближалась к Хранителю покоев плывущей королевской походкой. Ни на миг не теряя присущего ей величия в умело замаскированной спешке, статная госпожа остановилась перед ним, ответив привычным кивком на его торопливый поклон, и с долей невысказанной растерянности вонзила в него подёрнутый вежливым интересом взор, в котором угадывалось нехорошее предчувствие. Её собранные в замысловатую причёску волосы венчала ажурная золотая корона, собранная из хитросплетений искусный узоров, притягательную шею украшал крупный сверкающий рубин в обрамлении маленьких кристаллов, и в тон ему по стройному телу струился бордовый наряд с ювелирной вышивкой, полностью покрывающей корсет. Начиная от талии, в пол ниспадала лёгкая блестящая юбка, а руки на уровне локтей утончённо прикрывали отрезки прозрачного шёлка, также стремящегося коснуться мрамора внизу. Залюбовавшись на долю мгновения ослепительным обликом прекрасной султанши, Ибрагим погрузил в её приправленные непониманием глаза свой заговорщический взгляд, внутренне досадуя, что ему приходится беспокоить госпожу в столь позднее время по такому нерадостному поводу, но отступать было уже поздно.       — Госпожа, — учтиво проговорил Хранитель покоев, с лёгким наклоном головы прикрывая веки, и постарался утихомирить рвущиеся наружу переживания, которые всё более усиливались с каждой секундой промедления. — Простите, что посмел побеспокоить Вас в такой час, но дело очень важное и не терпит отлагательств.       — Я слушаю тебя, Ибрагим, — сдержанно ответила Махидевран, прекрасно справляясь с одолевающей её нервозностью, и её настороженный голос сам собой спустился до предусмотрительного шёпота, вторя пониженным интонациям воина. — Говори. Случилось что-то плохое?       — Пока ещё нет, госпожа, — успокаивающе прошелестел Ибрагим и медленно склонился к султанше, не сводя с неё серьёзного немигающего взгляда. — Но может случиться, если Вы немедленно не вмешаетесь.       — О чём ты говоришь? — постепенно теряя самообладание, недоумённо спросила Махидевран и приблизилась почти вплотную к нему, словно боялась, что окружающие их стены подслушают изменнические беседы и передадут эти сведения самому султану.       — Как Вы знаете, вчера в гареме был организован праздник, — спокойным тоном начал Ибрагим, однако кровь мгновенно вскипела от одного лишь воспоминания о том торжестве, так что он с трудом пересилил подкативший к горлу праведный гнев, тесно сопряжённый с приспнувшим было возмущением. — И для повелителя устроили танцы. Одна из рабынь особенно приглянулась ему, и повелитель бросил ей фиолетовый платок. Сегодня ночью она должна посетить его покои.       — Что?!       От грозного окрика вмиг рассвирепевшей госпожи, казалось, содрогнулись даже стены и боязливо сжался в своём пристанище непрерывно танцующий огонь, столько вспыльчивой ярости и неистового изумления пробилось в её дребезжащем голосе, способном одним своим резким звучанием поселить невольный трепет в оторопевшем сердце. Дотошно знающий о том, как именно султанша привыкла демонстрировать свой гнев, Ибрагим отреагировал на этот всплеск совершенно невозмутимо, оставшись верным здравому рассудку, и внушительным взглядом призвал её к тому же хладнокровию, лишь на секунду допустив пугающую мысль, что одного этого возгласа могло хватит, чтобы их обнаружили. Однако впавшая в настоящее безумство Махидевран будто не замечала ничего вокруг, слишком быстро позволив всепоглощающей ненависти полностью подчинить её разум, и теперь суетливо мерила узкое пространство коридора лихорадочным шагом, нервно сжимая сомкнутые пальцы и панически прикусывать тонкие губы. Стройное ответвление её длинной тени беспокойно металось по мраморному полу вслед за своей хозяйкой, забиваясь в излом тёмных углов, и терпеливо наблюдающий за ней воин счёл за благо не встревать, дабы не распалить ещё больше взметнувшееся в её душе дикое пламя бессильного бешенства.       — Кто она? — порывисто развернулась Махидевран к замершему на одном месте Хранителю покоев и вонзила в него преисполненный какой-то слепой жажды взгляд, словно готова была прямо сейчас разорвать эту выскочку на мелкие кусочки. — Кто эта женщина?       — Это самое ужасное, госпожа, — через несколько мгновений подал негромкий голос Ибрагим, заглядывая прямо в бушующие глаза разъярённой фаворитки и внутренне собираясь с мыслями, чтобы ровно произнести будоражащее его имя. — Александра.       — Как же ты мог допустить такое, Ибрагим?! — в сердцах воскликнула султанша, дёрганно всплеснув руками, и воин неприметно поморщился от её прорезавшей слух безысходности. — Я ведь предупреждала тебя, что эта женщина не должна попасть в покои падишаха! Как нам теперь остановить её?       — Поэтому я и попросил Вас о встрече, госпожа, — примирительно склонил голову Хранитель покоев, выразительно сверкнув глазами, однако грудь его уже пронзил острый шип противной досады, когда он уловил плохо скрытое разочарование в порицательном тоне фаворитки. — Повелитель не сможет принять Александру, если в его покоях будет кто-то другой. А кому, как не законной матери наследника, проводить с ним время после долгой разлуки? Если Вы придёте к повелителю раньше Александры, никто не посмеет Вам помешать.       — Ты прав, Ибрагим, — наконец произнесла Махидевран, немного успокоившись, и снова её плечи раздвинула властная осанка, возвращая ей былую горделивую стать, а во вгляде загорелась мрачная решимость. — Мы с повелителем давно не виделись. Уверена, он будет только рад моему приходу.       — Поторопитесь, госпожа, — предупредил Ибрагим и тут же воровато оглянулся, проверяя наличие посторонних слушателей. — Времени остаётся мало. Никому не говорите об этом разговоре и ничего более не предпринимайте без моего ведома. Мы должны соблюдать осторожность.       — Спасибо тебе, — с видимым облегчением кивнула Махидевран и благодарно улыбнулась, смягчив свой негодующий взор. — Да вознаградит тебя Аллах.       Проводив удаляющуюся госпожу глубоким поклоном, Ибрагим с чувством перевыполненного долга смог наконец по-настоящему расслабиться за весь этот трудный день, показавшихся ему длиннее самой вечности. Теперь, когда он точно знал, что Махидеврен Султан сможет помешать новой сопернице занять её место в сердце султана, ему оставалось только вернуться на свой пост к дверям заветных покоев и сделать вид, что ему ничего не известно о визите главной фаворитки, как бы не буйствовала внутри него ущемлённая совесть. Не переставая настойчиво твердить себе, что всё это было сделано во имя благополучия лучшего друга, молодой Хранитель покоев вихрем нёсся по коридорам, опасаясь, как бы повелитель не заметил его долгого отсутствия, и, проходя мимо располагающейся напротив его апартаментов террасы, невольно замедлил шаг. Остановился, безотчётно кинул ничего не выражающий взгляд в сторону белеющей на фоне обсидианового неба балюстрады, сам не до конца осознавая, чем именно было продиктованно это самопроизвольное действие, и почти сразу испытал некое гнетущее ощущение неведомой тоски. Никем не облюбованный простор разъединённого колонной балкона сиротливо пустовал.