Любовь между мечами

Из глаз, не знавших слез, я слезы лью

О тех, кого во тьме таит могила,

Ищу любовь погибшую мою

И все, что в жизни мне казалось мило.

У. Шекспир. Сонет №30

      Белокаменные коридоры, воздвигнутые над головой недосягаемой куполообразной аркой, как-то быстро и размыто проплывали перед глазами, едва успевая отпечататься на подкорке сознания каким-нибудь внятным очертанием, резные стены словно учтиво расступались и становились всё шире, цепляя уставшее от роскоши и богатства зрение массивными изысканными барельефами, и вспыхивали совсем рядом обжигающей свечой склонившиеся к земле факелы, так и норовя куснуть за мочку уха или вдохнуть с жадностью соблазняющий своей невинностью аромат юной девы, которой в эту судьбоносную ночь предстояло стать женщиной. Хоть и двигалось пугающе лёгкое тело навстречу неизвестности, омываемое свежими водами сумрачной прохлады, казалось, будто оно зависло на одном месте в блуждающем безвременьи, каждый шаг точно проваливался в пустоту, не в силах преодолеть и половины Золотого пути, а в груди всё крепче и болезненнее сжимался скользкий ком ледяного волнения, оголённые нервы точно набухали под кожей, стягиваясь в тугой вибрирующий узел где-то под рёбрами, и всё же надо было идти, идти, превозмогая предательскую слабость в подгибающихся коленях, подавляя знобящую пульсацию всепоглощающего страха, заставляя себя вбирать в иссушённые лёгкие влажноватый воздух. Идти, переступая через собственную гордость, делая вид, что проносящиеся мимо колонны и крутые повороты намного интереснее, чем нечто, поджидающее свою жертву впереди, а в это время спина под плотной атласной тканью белого платья уже вся промокла от обильной испарины, так что и без того стесняющая одежда противно липла к позвоночнику, виски пронзало нещадной болью от вдавившегося в причёску жемчужного гребня, и неопытное сердце разрывалось от молчаливого потрясения, губы жарко алели не то от волнения, не то от нахлынувшего внезапно смущения, а по обнажённым рукам карабкалось ни с чем не сравнимое предвкушение, какого она не испытывала ни разу в своей жизни. Для сражённой неразборчивым ворохом первозданных чувств Александры замудрённый путь до покоев падишаха показался длиннее самой вечности, настолько часто она ныряла во тьму, петляла среди замысловатых изгибов и переходов, точно в лабиринте, и ни малейшей детали из этого невыносимо долгого путешествия не успело отложиться в её памяти — слишком велико было её возбуждение, слишком дразнящим был вкус снизошедших на неё неведомых чар, что овеяли доверчивое существо подобно гипнозу, слишком сладок был букет собранных в ней ароматов, среди которых наиболее отчётливо пылали яркие цветки роз и невзрачные стебли корицы. Позволяя этим дурманящим благоуханиям кружить ей голову, опьяневшая от собственного вожделения Александра порой даже пугалась своей смелости, как если бы перед первой в её жизни ночью хальвета её решили напоить вином, но от безумия этого — упоительного, тягучего — не было спасения, и лишь один человек был способен навеки утолить этот жадный огонь, причину возникновения которого она даже боялась озвучить в мыслях. Что же с ней творится? Почему так невыносимы и тяжки ожидания, почему стонет в холоде ничейное тело, выпрашивая посторонней ласки, почему не видят глаза окружающего её великолепия, почему не слышат уши чужих голосов и смешиваются сон с реальностью, перебрасывая её из одной иллюзии в другую? И душа её словно парит в невесомости, гонимая непередаваемым трепетом, и смотрит она на себя будто со стороны, видит раскрасневшееся от ликования лицо, расширенные от воодушевления глаза, неровно вздымающуюся грудь и скованные напряжением плечи, но все ощущения призрачные и далёкие, жаждущие того, чтобы их наконец пробудили. Ещё шаг, скользящий по мрамору шорох белого шёлка — и вот юная Александра в сопровождении верного Сюмбюля-аги и ещё двух евнухов и калфы миновала предпоследний поворот, оказавшись в самом просторном и величественном коридоре, ведущем прямиком в заветные апартаменты. Тут же её дыхание участилось, грозя раздробить лёгкие и рёбра, сердце безудержно подскочило и принялось тарахтеть где-то в горле, и на один ослепительный миг её пронзило мучительное наваждение, будто сейчас она без чувств рухнет посреди дороги, не выдержав усилившегося жара. Чтобы хоть как-то отвлечься от этой невыносимой пытки, она с деланным интересом обвела шальными глазами возвышающиеся над ней своды дворца, и неудержимый взгляд её упал на семенящего рядом Сюмбюля, от которого ей вдруг безумно захотелось услышать какое-нибудь ободряющее напутствие или благословение.       — Сегодня твоя судьба может измениться, — словно подслушав её мысли, изрёк Сюмбюль чуть ли не торжественным тоном, и прерывистый вздох сам собой вырвался на свободу, растаяв в дуновении лёгкого ветерка. — Будь достойна властелина и сохраняй достоинство, м?       Пребывающая на пике воодушевления Александра хотела было ответить главному евнуху, но болезненный спазм стиснул невидимыми когтями её горло, так что онемели голосовые связки, и она не смогла издать ни звука, отыскав в себе силы только на то, чтобы предвкушающе улыбнуться и едва заметно кивнуть. Вряд ли эти слова останутся с ней, когда придёт время пройти через райские врата обещанного ей счастья, но чувствовать трогательную поддержку сурового и влиятельного слуги всё равно было приятно, словно одно только его присутствие сжигало внутри неё неуверенность и слабые отголоски притихшего страха. Вот последнее ответвление коридора осталось позади — и томящаяся восхищением и непонятной робостью наложница очутилась в другом пролёте, где пестрели голубоватым узором стены, а каменные выступы прошивали насквозь полоски красного кирпича. Словно во сне Александра сделала шаг-другой вслед за своим провожатым, безошибочно упёршись блуждающим взглядом в ещё один маленький коридорчик, охраняемый с двух сторон двумя стражниками, но тут же была вынуждена остановиться, наткнувшись на вытянутую поперёк её груди ладонь Сюмбюля, который и сам почему-то замер, устремив серьёзный взгляд куда-то вперёд. Только тогда наложница заметила стоящую в начале коридора служанку, вероятно, принадлежащую какой-нибудь госпоже, но даже не удостоила её должным вниманием, полностью поглощённая головокружительным каскадом навалившихся на неё эмоций, которые ещё больше обострились, стоило ей оказаться в столь преодолимой близости от своего счастья. Испустив шумный судорожный вздох, будто избавляясь таким образом от ненужного напряжения, Александра уверенно расправила плечи, гордо приподняв подбородок, и с готовностью уставилась на виднеющийся с её ракурса тёмный проём, не сдерживая просящуюся на лицо нетерпеливую улыбку. В её представлениях служанка уже делала приглашающий жест рукой, молчаливые стражники распахивали перед ней сокровенные двери, и она окуналась с головой в обольстительные воды неземного блаженства, купаясь в шёлковых объятиях чарующего волшебства и погружаясь в томные глубины этой поистине сказочной ночи…       — Пошли, мы возвращаемся, — внезапно обратился к ней Сюмбюль тоном, не терпящим возражений, и неконтролируемый испуг стрелой вонзился в сердце рабыни, разом уничтожив всеобъемлющее очарование волнительных ожиданий.       — Что? — невольно вырвалось у впавшей в смятение Александры, когда евнух бесцеремонно сомкнул пальцы у неё на руке выше локтя, властно потянув назад. — Куда? Султан Сулейман меня ждёт.       — Я сказал, мы уходим, — уже резче повторил Сюмбюль, требовательно дёрнув женскую руку, однако тут же столкнулся с нешуточным сопротивлением.       — Не пойду, меня ждёт султан, — упрямо отрезала Александра и рывком высвободилась из железной хватки крепких пальцев, стремительным шагом направившись прямиком к покоям. Поднявшийся изнутри дикий гнев застилал глаза беспросветным туманом, и она из последних сил вцепилась в свою ускользающую удачу, не желая без боя уступать другим то, что предназначалось ей.       — Султан не может тебя принять! — повысил голос вышедший из себя евнух, явно раздражённый возмутительной выходкой рабыни, и снова схватил её руку, останавливая и удерживая на месте.       — Султан захотел, и я пришла! — взорвалась наложница, с трудом подбирая всплывающие в мыслях бранные слова на незнакомом языке, но даже разгоревшееся в её груди непокорное пламя едва ли могло передать всю обиду и досаду от творящейся несправедливости. Неужели её позвали только для того, чтобы так унизить?       — Я тебе приказываю, возвращайся! — строго бросил Сюмбюль и указал рукой в сторону служанки, которая всё так же сторожила вход в покои, и весь ужасающий смысл происходящего произвола начал медленно доходить до взбесившейся наложницы, осев в подсознании зловещей тенью ещё до того, как евнух произнёс его вслух. — В его покоях Махидевран Султан!       — Что ж, и пусть, я подожду у дверей! — одним яростным движением вырвавшись из чужой удавки, Александра резко сошла с места и ринулась прочь по извилистому коридору, ничего не видя перед собой от повисшего перед глазами чёрного тумана злости и возмущения.       Неведомая разрушительная сила гнала её вперёд, во всём напряжённом теле пульсировал невыносимый жар, выталкивая наружу свирепое дыхание, но подстрекаемая неуёмной яростью девушка и не думала подавлять в себе эту неистовую бурю, с долей наслаждения прислушиваясь к исступлённым возгласам взбунтовавшегося сердца, прожигая сверкающими глазами незримую точку перед собой и ни на миг не допуская мысли о том, чтобы побеждённо склонить голову и признать поражение. Ничего не замечая вокруг себя, Александра всё бежала и бежала как можно дальше от проклятых покоев, внутренне обрушивая целый поток ругани на султана и его обожаемую госпожу, укравшую у неё первую ночь, а в голове всё кружились предательские подозрения, вынуждающие инстинктивно задумываться о том, кто на самом деле виновен в постигшем её разочаровании. Почему Махидевран Султан решила навестить своего господина именно сегодня? Разве могла она не знать, что он ждёт у себя другую? Или знала и поэтому пришла? Если так, кто ей рассказал? Терзаемая лютой ненавистью ко всем, кто был причастен к этой жестокой интриге, Александра никак не могла сосредоточиться на ускользающей от неё смутной догадке, и от неизбывного бессилия её уже начинало потряхивать и хотелось на кого-нибудь наброситься, чтобы дать неуправляемым чувствам вырваться из заточения столь хрупкого самообладания. От переполняющего её совсем недавно радостного предвкушения не осталось ни следа, всё поглотила исступлённая жажда крови, — лишь за одно молниеносное мгновение прекрасная дева перевоплотилась в огненную фурию, от которой никому не было спасения.       — Постой! — догнал её за поворотом звонкий голос Сюмбюля-аги, бросившегося в погоню за вспыльчивой рабыней. — Куда ты бежишь?       — В преисподнюю! — не оборачиваясь, рявкнула Александра, но тут знакомые сильные пальцы нещадно сдавили ей руку, причиняя зверскую и обидную боль, и она была вынуждена на секунду остановиться.       — Веди себя, как подобает женщине, — набросился на неё Сюмбюль, сурово сдвинув к переносице пышные чёрные брови, — я тебе ноги переломаю!       Напоследок рассерженный евнух пригрозил ей пальцем, предприняв ещё одну безуспешную попытку привести разбушевавшуюся девушку в чувства, но та с лёгкостью вывернула ноющий локоть, едва ли удостоив слугу взглядом, и снова ударилась в бегство, понятия не имея, куда и с какой целью пытается сбежать, а главное, от кого. Всё равно путь её отныне лежал только в гарем, где её неминуемо ожидают насмешки и злорадства, и больше жестоко обманутой в своих ожиданиях Александре некуда было податься, чтобы пережить убивающую её горечь в замкнутом одиночестве. Хотя такое место существовало, существовал даже тот, кто мог её терпеливо выслушать и дать бесценный совет, но меньше всего дрожащей от дикого гнева наложнице хотелось слышать бессмысленные слова утешения, поэтому она раздражённо отмахнулась от столь заманчивой идеи и продолжила слепо мчаться по коридору, лишь чудом узнавая дорогу. Когда до очередного поворота ей оставалось преодолеть всего несколько шагов, сзади на неё неожиданно навалилась грубая самоуправная сила, сковывая плечи и руки, и вновь оказавшаяся в западне Александра бешено забилась в плену догнавшей её стражи, неистово извиваясь всем телом, до боли в жилах выворачивая суставы, так что от напряжения надрывались мышцы, однако её боевого запала хватило лишь на несколько бесполезных рывков, после чего слуги бесцеремонно потащили её в сторону гарема, не обращая никакого внимания на яростное сопротивление обезумевшей наложницы. Глубоко оскорблённая такими насильственными методами девушка раздосадованно взвыла от безысходности, чувствуя, как тяга к протесту всё стремительнее остывает под натиском неподвластного ей могущества, и после нескольких неудачных попыток была вынуждена подчиниться и нехотя последовала за своими мучителями, на ходу продолжая остервенело выдираться. Её уводили всё дальше от заветных покоев падишаха, а её яростные крики пронзительным эхом облетали весь дворец, тревожа и без того непрочный покой его обитателей.

♤♤♤

      Чужие грубые руки беспрепятственно тащили мечущуюся в приступе бессильного гнева Александру по опустевшим коридорам спящего дворца, крепко удерживая пленницу от новых непредсказуемых глупостей, однако применяемая ими силами по большей мере была бессмысленна: к концу пути изнурённая неравной борьбой девушка окончательно перестала противиться и не высказала видимого недовольства даже тогда, когда слуги довели её до гарема и беспардонно втолкнули в массивные двери, не без облегчения отпуская её и запирая за её спиной тяжёлые створы. Раздавшийся в утробной тишине характерный стук подсказал наложнице, что её позорное волочение осталось позади, однако теперь ей предстояло куда более ужасное и постыдное испытание — нужно было найти в себе смелость вернуться в общую спальню к остальным рабыням и, как ни в чём не бывало, лечь спать, пока эти сплетницы не стали свидетелями её бесславного поражения. Несколько мгновений ещё не пришедшая в себя после всплеска слепой ярости Александра не двигалась, усмиряя слишком шумное и частое дыхание, и чем дольше она медлила, тем сильнее возрастало в ней желание снова сбежать, чтобы только не терпеть насмешек и неудобных расспросов со стороны своих излишне любопытных соседок. Пробивающийся сквозь маленькую щёлку сквозняк так и манил её на свободу, туда, где ждало её спасительное одиночество, в голову почему-то навязчиво лезли мысли о доме и убитых родных, и в глазах изменнически защипало от жгучей обиды и беспомощного отчаяния, так что захотелось уткнуться мокрым, распухшим от слёз лицом в жёсткую подушку, накрыться с головой тонким одеялом и рыдать, как маленькая девочка, выплёскивая боль и унижение вместе с тёплой солоноватой влагой. Ни разу с тех пор, как оказалась во дворце, она не позволяла себе подобной слабости, и теперь, оказавшись в столь опасной близости от этой роковой ошибки, по-настоящему разозлилась на саму себя и мысленно приказала себе держать голову прямо, даже если сердце разрывается от тоски и невысказанных переживаний. Не давая себе времени передумать, по-прежнему стоящая посреди гарема Александра решительно сбросила с плеч неугодное оцепенение и как можно более гордым и независимым шагом прошла на своё место в общей спальне, не глядя плюхнувшись на растеленную прямо на полу перину. Прижав колени к груди и обхватив их руками, она устремила перед собой невидящий взгляд, уже несколько размытый подступающими слезами, и неосознанно вцепилась дрожащими пальцами в подол ненавистного ей платья, немилосердно сминая податливую ткань и с мрачным наслаждением ощущая немеющее недомогание в побелевших костяшках. Как и ожидалось, притворившиеся спящими девушки в одно мгновение подскочили, в немом изумлении таращась на наложницу, а рядом тут же возникло милое худое лицо Марии, её единственной подруги, недоумение и растерянность которой, похоже, были весьма искренними. При виде её расширенных от неподдельного испуга глаз и трогающего душу обеспокоенного взора Александре немного полегчало, но всё же она не смогла разомкнуть по-детски надутые губы и первой обратиться к изведённой переживаниями соотечественнице, чтобы успокоить её — слишком мерзко и противно было признаваться в произошедшем, особенно в присутствии других завистниц, которым скоропостижное падение соперницы, напротив, доставляло удовольствие.       — Александра, — словно издалека позвал её высокий удивлённый голос Марии, и в следующее мгновение рыжеволосая рабыня ощутила ласковое прикосновение нежной ладони к своей пылающей щеке. — Почему ты вернулась?       — Султан прогнал её? — прежде, чем она успела вставить хоть слово, послышался сзади язвительный тон одной из проснувшихся наложниц.       — Похоже на то, — хмыкнув, ответила ей другая, и Александру всю передёрнуло от сочившегося ей в уши едкого яда, которым насквозь пропитались стены этого проклятого дворца. Из последних сил сдерживая подступающее желание в самой грубой манере пресечь пустую болтовню глупых девушек, наложница честно боролась с пожирающим её бешенством, и только успокаивающие поглаживания тонких пальцев подруги усмиряли в ней этот необузданный порыв. — Я же говорила, кому нужна эта сумасшедшая?       — И до покоев султана не дошла, — надменно подхватила третья, и сразу несколько насмешливых взглядов безжалостно вонзились в сгорбленную спину русской рабыни, царапая плоть через ткань нарядного платья. — Правитель как увидел её, сказал: «Уберите эту дьяволицу»!       «Неправда! Вы ничего не знаете!»       Вслед за издёвками стены гарема огласил громкий заливистый смех дерзких девушек, изувечив слух Александры звенящими в нём визгливыми нотками злорадного ликования, и это стало последней каплей в чаше её терпения. Сносить эти несправедливые оскорбления становилось всё более невыносимо, и рука её сама собой потянулась к подушке, крепко хватая её и яростно швыряя прямо в голову одной из веселящихся наложниц. Вопреки ожиданиям, обидчица не только не прекратила дразнить её своим поведением, но и стала смеяться ещё сильнее, будто в этом крылось что-то забавное, и тогда вторая подушка, принадлежащая уже Марии, с таким же успехом полетела в сторону соседок, не достигнув, впрочем, своей мишени. В глубине души рассвирепевшая от их колких шуток Александра понимала, что ведёт себя совершенно ребячески, недостойно и уж точно не так, как подобает будущей госпоже, но изнутри её душила такая обида, что она не находила иного доступного способа поставить этих хулиганок на место. При этом её нисколько не смутило, что шуму от этого стало только больше, и ничуть не удивилась, когда на истеричный визг нарушительниц дисциплины тут же прибежала чуткая Нигяр калфа, полная решимости призвать их к порядку.       — Сейчас же замолчите, и спать! — строго прикрикнула она, объявившись в распахнутых дверях, и мгновенно присмиревшие девушки испуганно вернулись в постели, послушно замолкая. Не тронулась с места только Александра, которой уже было всё равно, сколько ещё людей за этот ужасный день решат повысить на неё голос. К счастью, свисающие до самого пола полупрозрачные занавески, натянутые между резными балками, были надёжно задёрнуты, так что требовательная калфа не заметила одиноко съёжившуюся фигурку подавленной рабыни. — А то укорочу вам языки.       После ухода суровой наставницы в отягчённом стеклянным эхом воздухе наконец-то воцарилась усыпляющая тишина, постепенно поглащая отголоски минувшего веселья, и оставшаяся совсем одна в умиротворённом молчании Александра снова неподвижно застыла в прежней закрытой позе, чувствуя, как гнев медленно убывает, уступая место необходимому смирению, однако валящая с ног усталость никак не посещала не знающую покоя рабыню, которая, казалось, могла бы просидеть вот так до утра, даже не пошевелившись ради того, чтобы сменить ненужное платье на невзрачную сорочку. Драгоценный гребень всё ещё давил неподъёмным весом ей на затылок, распространяя тупую боль в области шеи, крупные серьги оттягивали не привыкшие к такой роскоши уши, начиная вызывать неприятное покалывание, подходящее к ним жемчужное ожерелье впивалось в нежную кожу под ключицами, но девушка была слишком разбита и опустошена, чтобы избавиться от этих раздражающих неудобств. Позволяя всепоглощающему оцепенению бережно затаскивать её в самые потаённые глубины её бодрствующего разума, Александра не заметила, как безвылазно погрузилась в себя, уютно обустроившись в груде своих растерзанных чувств, и для неё стало настоящей неожиданностью, что в столь уязвимом положении её застал оглушительный удар брошенной исподтишка подушки, которая врезалась ей прямо в затылок, усилив на мгновение болезненные ощущения. От силы толчка её тело само собой качнулось вперёд, невольно вздрогнув в приступе постыдного испуга, выбившаяся из некогда аккуратной причёски чёлка упала на глаза, и, резко обернувшись, раззадоренная подлым нападением со спины наложница обнаружила, что негодницы снова повскакивали со своих мест, как только шаги Нигяр калфы растаяли вдалеке, и теперь вознамерились отомстить. Снова спальню наполнили писклявые звуки их заразительного смеха, который тут же сменился истошным визгом, когда Александра вновь не совладала с собой и швырнула несчастную подушку обратно только ради того, чтобы последний бросок остался за ней. Однако девушки по-своему истолковали ответную реакцию рабыни, и вскоре содрогающийся от воплей и хихиканья гарем превратился в бурлящее море хаоса и безумства, летающие по всей спальне подушки и кружащийся ворох маленьких перьев, устилающих пушистым покровом чужие кровати и холодный каменный пол. Плохо соображая над своими действиями и едва ли задумываясь о том, насколько абсурдно и нелепо выглядит со стороны эта девчачья потасовка, Александра с присущей ей непреклонностью отстаивала нарушенную неприкосновенность своей половины, безжалостно забрасывая противников мягкими снарядами, и вскоре к ней присоединилась втянутая в неравный поединок Мария, и вдвоём они без разбору закидывали подушками беспрестанно хохочущих наложниц, которые уже окончательно вошли в раж и только пуще прежнего веселились от этой бестолковой игры. Подстрекаемая их невыносимым смехом рабыня уже не могла остановиться, слишком измотанная и равнодушная, чтобы заботиться о последствиях, и продолжалось это безумие до тех пор, пока голоса их не охрипли от визгов и воплей, руки не заныли от усердия, а в глазах не зарябило от обилия пуха и мелькающих в воздухе подушек. В натруженных мышцах всё ещё кипела нерастраченная энергия, и Александра стремилась выплеснуть её всю до последней капли, представляя на месте девушек султана и его любимую Махидевран, и от этого как будто становилось приятнее на душе, а в груди разрасталась новая несгибаемая решимость добиться своего. Этой ночью её невидимый враг нанёс ей удар в спину, но она не станет отвечать. Вместо этого она проявит терпение, будет вести себя более осторожно и впредь не станет слепо верить чужим словам. Она будет смеяться в глаза смерти, тайно проливая слёзы по своим родным, она будет снова вставать после падений, невзирая на кровоточащие раны, она будет возрождаться из пепла, подобно лесной долине после пожара, и с каждым разом становиться всё сильнее. Она будет жить.

♤♤♤

      Впервые за несколько напряжённых дней и бессонных ночей выносливое существо сломила по-настоящему смертельная непреодолимая усталость. Она подкралась незаметно, словно бесшумный охотник, вонзила мощные когти нечеловеческой слабости в размякшее тело изнурённого воина, постепенно высасывая из крепких жил остатки жизненной энергии, и в конце концов повалила его на кровать, помятого, разбитого и совершенно не соображающего, пригвоздив к мягкой поверхности неподъёмной свинцовой тяжестью накопившихся внутри него неразрешённых проблем. Как только пульсирующая от жестоких болей голова коснулась прохладной подушки, все ненужные мысли куда-то испарились, кропотливо работающее сознание провалилось в пустоту, и расплавленный мозг сам собой отключился, оборвав все существующие связи с внешним миром. В то же мгновение исчезли яркие ощущения, будто сработал некий защитный механизм, разом заблокировав нервные окончания, но пальцы по обыкновению сомкнулись на эфесе спрятанного у изголовья кинжала — привычка, оставшаяся в памяти после того, как предыдущий главный сокольничий попытался убить его во сне. Завертелись перед внутренним взором разноцветные вихри, запутывая клубок образов и случайных воспоминаний, воздвигся сверху прозрачный купол безмятежной тьмы и долгожданного покоя, по вытянутому в небрежной позе телу прошла приятная волна расслабления, и чей-то бестелесный убаюкивающий голос вытащил пленённый разум за пределы реальности, бережно опуская его в безопасный омут одномоментных сновидений. Глубоким и беспробудным было это исцеляющее забвение, за время которого истощённый организм жадно насыщался свежими силами, и скомканное до одного молниеносного мгновения время словно остановилось, незаметно расползаясь в темноте, и с наслаждением тонуло ставшее ровным и размеренным дыхание в водовороте безликой вечности, продолжая тихую нитевидную гармонию замедленного пульса. Однако вновь обретённое умиротворение продлилось от силы пару часов, а вовсе не бесконечность, как запомнилось рухнувшему в объятия желанного беспамятства Ибрагиму, и где-то на исходе очередного бессмысленного сюжета, когда одна незаконченная иллюзия плавно перетекала в другую, в его тайное царство, где он слыл единоличным хозяином, бесцеремонно вторглось чьё-то крайне настойчивое прикосновение, дерзко растормошило его, возвращая окоченевшему под слоем одеяла телу потерянную чувствительность, и мгновенно сосредоточило на себе рассеянные мысли, возбуждая притуплённые инстинкты. Всего одного терпеливого рывка оказалось достаточно, чтобы выдернуть чуткого воина из заоблачных фантазий: встревоженное сознание резко ощетинилось первобытными рефлексами, требующими немедленно броситься на защиту поставленной под угрозу жизни, мышцы сами собой сократились в нужном направлении, выхватывая из-под подушки обнажённый кинжал, вместе с подорванным дыханием из груди вырвался яростный вздох, но ещё до того, как мутная пелена окончательно сошла с глаз готового к внезапному нападению Ибрагима, он с запоздалым пониманием ощутил в своих судорожно сжатых пальцах чужое предплечье, принадлежащее тому, кто стал причиной его преждевременного пробуждения. Беспросветная темень, лишь чуть разбавленная синим светом заглядывающей в окно луны, помешала расфокусированному зрению разглядеть перед собой очертания ночного гостя, но теперь, когда основанная на чувстве самосохранения и безупречной военной выучки реакция отпустила донельзя напряжённое существо, в голове у него немного прояснилось, и он довольно отчётливо расслышал, как на конце руки раздался негромкий, на удивление спокойный голос:       — Господин, — это оказался слуга, один из тех, что сторожили денно и нощно вход в покои султана, и который только что едва не стал случайной жертвой неизменно бдительного Хранителя покоев. Опомнившись после секундного помешательства, Ибрагим разжал мёртвую хватку, выпуская несчастного на свободу, и тот, как положено, отступил от него на должное расстояние, складывая руки перед собой и опуская голову. — Господин, султан Сулейман Хан требует Вас к себе.       Ещё несколько мгновений обескураженному столь волнующим заявлением воину понадобилось на то, чтобы как следует осмыслить услышанное, а вместе с тем и успокоить взбесившееся сердце, после чего он решительно подорвался с места, оставив кинжал в складках смятых простыней, и пронёсся мимо слуги к заранее приготовленной на утро одежде, аккуратно сложенной на тахте. Пока он уже в полном одиночестве приводил себя в порядок перед визитом к султану, отточенным движением набрасывая поверх ночной рубашки верхний кафтан с закрытым воротником, в мысли навязчиво лезли самые неприятные и леденящие душу предположения, почему вдруг Сулейману приспичило вызвать своего друга к себе среди ночи, и самые пугающие среди этих непрошеных догадок были, как ни странно, связаны с Махидевран Султан и их маленьким секретом. Неужели госпожа проболталась и прямо рассказала повелителю об их сговоре? Или Александра в тот раз подслушала их разговор и сама выложила султану эту чудовищную правду? Но нет, ещё вечером он прекрасно слышал за дверью своих покоев истошные вопли русской рабыни, которую даже не пустили на порог, а значит, главной фаворитке всё-таки удалось попасть в апартаменты. Глубоко внутри Ибрагим отчасти подозревал, в чём тут крылась его вина и за что Сулейман имел полное право злиться на него, и с самого начала он готовил себя именно к такому исходу, ибо невозможно было нарушить дворцовые правила, пренебрегая своими обязанностями, и при этом выйти сухим из воды. В самом деле он прекрасно понимал, какому риску подвергает самого себя и свою карьеру, решаясь на эту вольность, и теперь ему следовало нести за это ответственность. Едва ли Махидевран Султан пострадает от справедливого гнева падишаха, но Ибрагим твёрдо намеревался принять весь удар на себя, взвалив тяжёлое бремя вины на свои плечи. Пересекая целеустремлённым шагом длинный коридор, ведущий к покоям властелина, он старался не поддаваться растущему в груди нехорошему предчувствию, которое почти уже выстрелило в постыдную панику, когда перед последним поворотом он разминулся с Махидевран Султан, которая с застывшим на лице выражением мрачного разочарования вывернула ему навстречу в сопровождении служанок. На его приветственный поклон она ответила сухим кивком, едва удостоив Хранителя покоев взглядом, и тот недоумённо посмотрел ей вслед, получив последнее подтверждение тому, что всё пошло не по плану. Выходит, Сулейман не пожелал оставлять у себя фаворитку на всю ночь, но с чего вдруг пролегла между ними эта пропасть? Неужели Александра всего за один вечер умудрилась вытеснить из его сердца саму мать наследника?       Терзаемый мучительным любопытством Ибрагим как во сне преодолел оставшийся путь до покоев султана, в некоторой спешке юркнув в тесный сумрачный коридор, и без стука протиснулся в дверной проём, услышав, как оставшийся снаружи стражник вежливо прикрыл за ним дверь. Стоило охваченному суетливыми раздумьями воину очутиться в щедро наполненной терпкими благовониями обители лучшего друга, как он сразу всем своим оробевшим существом почувствовал, что что-то изменилось. Вместо успокаивающей атмосферы непринуждённости и доверительного уединения он вобрал в сжатые лёгкие острые покалывания тщательно скрываемой угрозы, тонко приправленной дразнящими намёками назревающего гнева, в кожу впились стальные лезвия расползающего по полу тихого недовольства, сковывая беззащитное тело предательским ознобом, вместо незаменимого тепла и домашнего уюта его окутали ледяные воды резкого отторжения, и в прежде мягком ароматном воздухе как никогда отчётливо затрещали жёсткость и непреклонное величие, яснее всяких слов подсказавшие Хранителю покоев, что Сулейман пребывает в самом скверном расположении духа. Если у правителя появлялся повод напомнить о своей власти, он предпочитал использовать для демонстрации своего превосходства горделивую отстранённую позу, тяжёлый, пробирающий до самого нутра взгляд, дышащую силой и могуществом ауру своих предков и при этом обходился без всяких слов, что нередко внушало искренне восхищённому таким даром внушения Ибрагиму неподдельный страх, который он, впрочем, за долгие годы службы испытывал настолько редко, что довольно быстро забывал все омерзительные оттенки этого ненавистного чувства. Ещё ни разу с тех пор, как бывший шехзаде взошёл на престол, ему не доводилось становиться причиной его ярости, так что теперь, оказавшись в плену знакомого пронизывающего трепета, он испытал невольное благоговение, смешанное с неуёмной тревогой, которая только усилилась от осознания того, что ему предстоит стойко выдерживать справедливые упрёки султана в полном неведении, совершенно не зная, что отвечать в своё оправдание. Внезапно весь этот гостеприимный безопасный мирок перестал казаться ему надёжным пристанищем: нечто зловещее и отталкивающее поселилось в его стенах, постепенно отравляя привязчивую душу Ибрагима непозволительным замешательством, и всё его напряжённое внимание сконцентрировалось на высокой статной фигуре замершего у камина правителя, облачённого в бежевую накидку без рукавов поверх белой полупрозрачной рубашки. Бесстрастный, суровый и невыносимо молчаливый, он стоял полубоком к своему слуге, даже не сподобив взглядом его прилежный поклон, и только спустя томительные секунды подавляющей тишины несколько смущённый поведением друга воин осмелился заговорить первым, хотя первое и самое предсказуемое слово с невероятным трудом завязалось на языке, будто об него можно было обжечься.       — Повелитель, — полувопросительно обратился к султану Ибрагим, кое-как совладав с разоблачительным изумлением в дрогнувшем голосе.       — Разве ты не обязан охранять мои покои? — медленно обернувшись, холодно пророкотал Сулейман, и его непривычно суровая интонация волнообразно возвысилась, стремительно затихая на последних словах. Подёрнутое беспросветной тенью праведной ярости лицо правителя исказило пугающее требовательное выражение, ставшие ещё более яркими и пронзительными глаза метали молнии, и в властной манере сцепленные за спиной руки придавали ему какого-то покровительственного величия, перед которым сердце боязливо сжималось, забиваясь в самый дальний угол грудной клетки. — Разве я не доверил тебе мою жизнь, Ибрагим?       — Я совершил оплошность? — попытался вставить фразу растерянный Хранитель покоев, однако его тут же самым беспардонным образом прервали.       — Разве я тебе не отдал одну из основных печатей этого дворца? — резко бросил султан, сделав пару шагов к замершему перед дверью слуге, и взметнул вверх длинный указательный палец, сопровождая каждое отрывистое слово назидательным жестом.       — Верно, — всё так же обескураженно пробормотал Ибрагим, бросив на повелителя снизу вверх несмелый взгляд.       — Почему же ты не исполняешь свои обязанности? — гневно прикрикнул Сулейман, и на один страшный миг пригвождённому к месту воину почудилось, будто в широкой груди правителя, вольно обнажённой распахнутым воротом рубашки, заклокотало свирепое рычание. — Почему к тебе приходят без моего и твоего ведома?       — Повелитель, сегодня ночью Александра должна… — начал было он, однако прежде, чем его ослабевший голос предательски сорвался, выдавая усилившееся смятение, Сулейман вновь его перебил.       — Её не было, Ибрагим! — повысил он низкий утробный голос, вынудив приступившего к объяснениям друга виновато замолчать. — Я повернулся, а передо мной Махидевран стоит!       Под тяжёлым будоражащим взглядом разгневанного падишаха Ибрагим не выдержал и пристыженно потупил глаза в пол, чуть опустив голову в выражении немой покорности, однако при этом испытал лишь слабое покалывание потревоженной совести, с некоторым удивлением обнаружив, что ничуть не сожалеет о затеянном. Понадеявшись, что замкнутая приниженная поза и кроткий взор придадут ему хоть сколько-нибудь виноватый вид, он не мог не упиваться внутренне своей маленькой победой: Александре пришлось уйти ни с чем, однако повелитель, похоже, всерьёз этим огорчился, раз прогнал Махидевран и устроил Хранителю покоев настоящую выволочку. Распирающее его торжество мгновенно сменилось зудящим беспокойством, когда он невольно подумал о том, что Сулейман не отступит от своего и будет приглашать к себе русскую рабыню снова и снова, сколько бы Ибрагим ни пытался ему помешать. Подавив приступ досадного огорчения, воин вдруг осознал, что не готов подставлять себя подобным образом ещё раз, тем более, если за это придётся терпеть пропитанный разочарованием взгляд лучшего друга, но в то же время он не мог нарушить своё слово, данное Махидевран Султан, и позволить излишне высокомерной наложнице ещё на шаг приблизиться к власти. Неужели ему всё же придётся выбирать между долгом перед султаном и преданностью госпоже? И как далеко он готов зайти, чтобы спасти их обоих?       — Никому не позволено так со мной поступать, — с рычащими нотками в глубоком голосе пробасил Сулейман, с тихой угрозой заглянув прямо в безропотные глаза верного соратника, и сразу ощутима стала возникшая между ними тонкая опасная грань, за которой он переставал узнавать своего друга, и всё ненавистнее становилось отвратное чувство собственной ничтожности, будто бы обнажающее во всех откровениях его грешную душу и пробуждающее дикое желание сжаться, уменьшиться в размерах. В такие моменты они переставали быть собой — они начинали играть роли. Господин и его подчинённый, султан и его раб, хищник и его добыча. — Запомни это! Кто бы ни осмелился на такое, отвечать будешь ты, Ибрагим. Оставь меня.       С трудом заставив одервеневший стан повиноваться, Ибрагим поспешно выполнил прощальный поклон, на долю секунды задержавшись в нём дольше положенного, и лишь после мимолётного промедления, отнявшего у него, казалось, последнее самообладание, он не без облегчения покинул ставшие вдруг тесными и душными покои султана, так и не решившись напоследок взглянуть на разъярённого Сулеймана. Где-то глубоко внутри его мучил чудовищный стыд, стонущее сердце разгрызало раскаяние за то, что пришлось сознательно нанести владыке такое тяжкое оскорбление, и мнимое довольство собой и своей хитростью слишком быстро погасло под натиском окрепших противоречий, во власти которых он начинал презирать самого себя, будто в помутнённом разуме рассеялось какое-то тщеславное наваждение. Он не помнил, как бездумно вернулся в свои пустые комнаты, снова разделся и пригрел неповоротливым телом остывшие простыни, но вожделённый сон так и не удосужился снова посетить своего жалкого раба, словно в насмешку оставив провинившегося воина наедине с этим тяжким грузом и щекотливыми сомнениями. Теперь он уже совсем не был уверен в том, что поступает правильно, столь безрассудно взращивая в душе Сулеймана непозволительные подозрения, и всё равно ему не давали покоя навязчивые мысли об этой женщине, которой удалось не только заинтересовать падишаха и добиться того, чтобы он пригласил её на хальвет, но и занять какое-то особое место в его мудром сердце, которое прежде служило неприступной крепостью лишь ему одному. Разве мог он допустить, чтобы какая-то рабыня стала причиной их раздора и посеяла между ними вражду? Его святая обязанность — оберегать жизнь повелителя любой ценой, а это значит, что пока жив он, Ибрагим, никто не посмеет встать между ним и султаном. Он не позволит.