Любовь между мечами

Ты – музыка, но звукам музыкальным

Ты внемлешь с непонятною тоской.

Зачем же любишь то, что так печально,

Встречаешь муку радостью такой?

У. Шекспир. Сонет №8

      Не привыкшие к изнурительному многочасовому труду женские руки ещё до полудня успели болезненно покраснеть и покрыться мерзкими зудящими волдырями, тонкая нежная кожа ладоней сморщилась от непрерывного контакта с ледяной водой, а затем и вовсе начала трескаться и расходиться глубокими ранами на воздухе, отчего малейшее соприкосновение с влагой вызывало жгучее раздражение и только усиливало нестерпимую боль. Костяшки пальцев стёрлись в кровь от постоянного взаимодействия с половой тряпкой, которую приходилось тщательно выжимать после каждого погружения в деревянное ведро, и даже хрупкие суставы жалобно заныли от такого унижения, словно каждая клеточка затвердевшего от напряжения тела возмущалась тому, что эти искусные руки вынуждены возиться с каким-то куском старой ткани вместо того, чтобы ублажать мускулистый стан султана. Оказавшаяся в цепкой хватке обозлённой на весь мир наложницы тряпка превратилась в настоящую жертву, которую, будь она живым человеком, наверняка ждала бы мучительная и самая ужасная смерть, настолько замкнувшаяся в своей ненависти Александра была раздосадована и уничтожена творящейся вокруг неё несправедливостью. Пока остальные провинившиеся этой ночью наложницы с видом побитых собак прилежно выполняли возложенную на них в качестве наказания работу, не забывая при этом стыдливо поджимать хвост перед своими жестокими покровителями, русская рабыня в высшей степени заносчиво и демонстративно швыряла мокрую ткань на покрытый перьями пол в общей спальне, убирая следы их недавнего веселья, с особой яростью скручивала грязный лоскут в тугую косичку, свирепо впиваясь в него короткими ногтями, всем своим видом показывала, что не испытывает ни малейших трудностей и при этом никому не позволяла заметить её усталость, хотя под вечер её запал окончательно иссяк. Очевидно, строго контролирующим слаженную уборку девушек евнухам и калфам было глубоко плевать на вызывающее поведение Александры, ибо, сколько бы она ни скалила на них зубы, воспротивиться прямому приказу управляющей гаремом не могла под страхом куда более страшной участи, поэтому приходилось, затолкав свою гордость поглубже в нутро, пахать в поте лица, терпеть через силу свинцовую тяжесть в ногах, чудовищные боли в согнутой спине и смердящую вонь мокрой тряпки, терпеть и проклинать всех тех, кто помешал ей этой ночью подняться на ступень выше. Пусть изведённая напрасными догадками и лютой яростью наложница даже не предполагала, кто мог стоять за этим злодеянием, ей всё равно нравилось представлять на месте несчастного лоскутка своих врагов и тешиться мстительными мечтами о неизбежной расправе над ними. За этими коварными мыслями она не заметила, как время перевалило за полдень, а вскоре наступил долгожданный вечер и вконец измождённых голодом и усталостью рабынь освободили от тяжёлой работы, позволив им превраться на первый за день приём пищи. К этому моменту разбитая и подавленная Александра из последних сил держалась на ослабевших ногах, её изуродованные пальцы потеряли всякую чувствительность и превратились в груду слезающего с костей мяса, завязанные в высокий пучок волосы растрепались, а одежда покрылась пятнами влаги. Вдобавок к отвратительному чувству собственной убогости, изнутри её грыз беспощадный голод, от нечеловеческой нагрузки кружилась голова и на языке растекалась тошнотворная вязкость, отбивающая всякое желание прикасаться к еде. Казалось, само непокорное существо Александры протестовало против того, чтобы принимать подачки у своих надзирателей, и потому она не стала возвращаться вместе с остальными девушками в общую спалню, теперь до блеска вылизанную, а незаметно ускользнула из гарема, окунаясь в уже знакомый полумрак прохладных коридоров и бесследно растворяясь в сумеречной дымке.       Натруженные мышцы вялого тела с неимоверным трудом слушались велений затуманенного предобморочной пеленой разума, словно за последние часы из них вытекла вся жизненная энергия, однако славящаяся своим недюжинным упрямством Александра на поводу собственных неведомых желаний плелась по узнаваемой дороге на необитаемую террасу, где с недавних пор она искала приют от горя и слёз, несправедливости и жестокости, от боли и одиночества. Точно ведомая родными ароматами безоблачного неба бескрылая птица, она слепо подчинялась возникшему внутри неё необузданному влечению, доверчиво шла на бестелесный зов лишь ей одной слышимого шёпота, отчаянно прорывалась сквозь тьму к своему единственному спасителю, чьё полновластное присутствие всегда удивительным образом её успокаивало, дарило утешение и надежду, всегда всё расставляло по своим местам. Рядом с ним она не ощущала себя жалкой и беспомощной, не терзалась гневом и безысходностью, хотя сама не могла себе толком объяснить это неповторимое влияние, которое оказывал на неё внезапно раздающийся из недр темноты вкрадчивый голос. Да, она понятия не имела, кто он, никогда не слышала его имени, не знала даже, как выглядит таинственный обладатель столь чарующей ауры, но почему-то точно была уверена, что именно здесь, под куполом безлюдной террасы, она нашла свою родственную душу, такого же потерянного странника, который тоже искал с ней встреч, искал, как своё спасение, не догадываясь, что в эти минуты спасает не только себя, но и её. Отныне ей было жизненно необходимо вдохнуть хоть немного свежего воздуха, навеянного этим бережным воссоединением, и она упорно двигалась к своей безумной цели, преодолевая сломившее её недомогание, пока истерзанные ладони не коснулись бездыханного мрамора, а снизу не показался изумительный вид необъятного Стамбула. Только тогда обессилевшая девушка с наслаждением заглотнула щедрую порцию пряного ночного ветерка, приправленного соленоватыми нотками морского бриза, и стиснутые глухими рыданиями лёгкие снова раскрылись, с плеч словно свалилась увесистая тяжесть, окружающие её стены заветной террасы будто обдавали её уютным теплом, встречая как желанного гостя, и в судорожно сжатое тело просачилось облегчение. Обжигающие холодом перила приятно остужали размякшие руки, щадящие порывы сквозняка ласкали взмокшую спину, и снова на потерянное среди бесконечных страданий существо снизошло исцеляющее умиротворение, которое, к великому огорчению сбросившей оковы девушки, продлилось ничтожные мгновения. Совершенно внезапно удар нагрянул оттуда, откуда упивающаяся редкими минутами покоя Александра даже не думала его ожидать, и после раздавшегося среди первозданной тишины громового раската, обличившегося в знакомые ей выразительные интонации, ещё долго не могла прийти в себя от потрясения, преследуемая стойким убеждением, что всё происходящее застало её во сне.       — Довольно этих игр, хатун. Пришла пора нам с тобой поговорить начистоту.       Звенящее в прежде убаюкивающем и безмятежным голосе осколочное стекло неприятно резануло по тонкому слуху Александры, заставив её крупно вздрогнуть от неожиданности, и далеко не сразу искренне ошеломлённая столь разительной переменой девушка узнала в совершенно чужом, леденящем кровь тоне своего названного спасителя, того, чьё дыхание она в упоении слушала столько раз, находясь по другую сторону колонны, чьи слова в корне перекраивали её собственные мысли, рождая откуда-то из глубин неопровержимые истины, и чей образ она не смела представлять даже в своих самых дерзких мечтах. И вот он снова здесь, намного ближе, чем раньше, но при этом невероятно далеко, только на этот раз не было разделяющей их каменной преграды, не было той завораживающей атмосферы неразгаданной тайны, потому что незримый обладатель полюбившегося ей голоса стоял прямо за её спиной. Тут же из ниоткуда нагрянуло ослепительное осознание: всего одно движение отделяло впавшую в ступор наложницу от того, чтобы положить конец затянувшемуся обману, разрушить вдребезги пленившее её очарование, собственными глазами увидеть его, возможно, даже услышать его имя. Захлестнувшее её непреодолимое любопытство неистово забилось в груди подобно раненой птице, зверское нетерпение давило на плечи, побуждая обернуться, однако некая бесконтрольная сила продолжала удерживать её в оцепенении, будто одервеневшее тело отказывалось двигаться, предвкушая нечто ужасное, и прошитая будоражащим ознобом Александра с удивлением обнаружила, что захлебнулась прерывистым вздохом. Куда же подевалась её былая решительность, её дерзновенная отвага и непобедимое бесстрашие? Почему перед лицом неизвестности прослывшая до безрассудности смелой девушка так оробела? Неужели это всё из-за него? Из-за этих резких слов, сказанных будто бы бесчувственно и угрожающе? Наконец возобладав над собственной недопустимой слабостью, она осторожно, словно боясь спугнуть зыбкое наваждение, развернулась, становясь спиной к перилам балкона, и уверенно, почти требовательно схлестнулась оторопевшим взглядом с чужим пронзительным взором, от сокрушительного давления которого хотелось согнуться пополам. Это были они, те самые незнакомые глаза знакомого человека, но в сгустившихся сумерках было совершенно невозможно разгадать их замысловатый оттенок, искажённый рыжеватыми отсветами близ играющего пламени, и смотрели они необычайно настойчиво, в высшей степени бесцеремонно и властно, смотрели долго и испытующе, не отрываясь, обследовали и изучали с мнимым интересом, и, казалось, обволакивали её всю колкими цепями, настолько неуютно и непривычно было находиться в плену этого пронизывающего до костей внимания. Сбитая с толку столь провокационной манерой поведения Александра с трудом вырвалась из затягивающих её во тьму омутов какой-то подозрительной невозмутимости, едва не теряя должное самообладание, и под натиском противоречивых чувств принялась так же беззастенчиво разглядывать в ответ его лицо, природная аккуратность которого поистине изумляла. К сожалению или к счастью, в потёмках все волнующие воображение тонкости его размытых очертаний оставались неясными, но слабого мерцания единственного факела ей хватило, чтобы во всех подробностях запечатлеть в памяти плавные контуры выставленной напоказ шеи, гордую линию заросшего щетиной подбородка, выразительный изгиб соболиных бровей и несколько искривлённую ось узкого носа с горбинкой, явно отражающего характерную внешность представителя определённой национальности. Короткие каштановые волосы лишь слегка затрагивали высокий лоб, тонкие губы были плотно сжаты, горящие почти хищным огнём расчётливые глаза протыкали её насквозь, ничуть не стесняясь своей навязчивости, и она, не растерявшись, с вызовом вскинула голову, разом сбросив с себя неугодное замешательство. Против воли её взгляд скользнул ниже, обежав покатые плечи, поджарый стан и крепкое телосложение с корсетом натренированных мышц, а по ним, как влитой, стелился шёлк дорогого кафтана, издали напоминающего доспехи из чистой стали. Могла ли она предположить, что объект её внутренней симпатии выглядит именно так, словно прирождённый воитель, закалённый множеством битв и испытаний? И почему ей кажется, будто она уже где-то видела мельком этот цепляющий образ, одновременно опасный и интригующий, такой невообразимый, что так и тянет им залюбоваться? Если суровый владелец столь выдающейся внешности и заметил чрезмерный интерес наложницы к своей персоне, то предпочёл ни на миг не изменять своему хладнокровию, что не могло не отозваться в мятежном сердце рабыни непрошеным смущением. Ещё несколько мгновений ей потребовалось на то, чтобы настроиться на предстоящий диалог, но к тому моменту, как она уже почувствовала себя готовой заговорить, незнакомец нагло перехватил инициативу в свои руки, всем своим видом стремясь показать загнанной в угол девушке своё превосходство.       — Давай сразу к делу, — тоном, не терпящим возражений, начал владелец пытливого взгляда, с небрежным изяществом копируя её недавний жест. — Я Ибрагим-ага, слуга нашего повелителя и Хранитель его покоев. Без моего ведома в обитель султана не пролетит даже птица. И то, что ты сейчас здесь, — это большая ошибка. Ибо нарушение дворцовых порядков карается суровым наказанием.       — Так значит, ты Ибрагим, — с деланной задумчивостью протянула мысленно содрогнувшаяся Александра и на несколько мгновений замолчала, стараясь распробовать терпкое послевкусие его величественного имени. Тут же её пронзила новая ослепительная догадка, настолько очевидная, что все пазлы один за другим сложились в целостную картину, и от пульсирующей на подкорке сознания предательской мысли хотелось вопить во всё горло, проклиная собственную наивность, выть и рыдать от нестерпимой боли, причинённой пусть и не близким, но всё-таки человеком, которому она по своей же глупости доверилась. Сомнений больше не оставалось: этот предатель, посмевший сорвать её планы, стоял прямо перед ней, и теперь при виде его издевательского спокойствия её разрывало от желания немедленно расцарапать это до невозможности привлекательное лицо, отенённое утончённой насмешкой. — Выходит, это ты в ту ночь помешал мне попасть в покои султана?       — Я всегда знал, что ты умная женщина, — удовлетворённо кивнул Ибрагим и сделал несколько шагов к наложнице, отчего она не выдержала и невольно попятилась, уперевшись поясницей в край балюстрады. На самом деле их по-прежнему разделяло весьма приличное расстояние, однако какие-то глубинные инстинкты почти умоляли девушку соблюдать дистанцию, будто одна только близость могла ранить её сильнее, чем подлое предательство. — Думаю, одного предупреждения хватит, чтобы ты наконец поняла своё место.       — Ты мне угрожаешь? — прямо спросила напрочь позабывшая об усталости и физическом недомогании Александра, в упор воззрившись на излишне самоуверенного воина.       — Как бы не так, — коротко усмехнулся Ибрагим, и даже эта пренебрежительная усмешка почему-то показалась наложнице безупречной в его исполнении. — Если ты послушаешь меня и перестанешь лезть на рожон, нам с тобой не придётся становится врагами. У султана уже есть любимая наложница — это Махидевран Султан, а ты держись подальше от неё и от покоев повелителя. Ты всё поняла?       — Так вы с Махидевран Султан заодно, — словно не слушая его, вполголоса изрекла рабыня, припомнив, как несвоевременный визит султанши заставил её с позором вернуться в общую спальню, так и не побывав в обещанном раю. Выходит, в тот раз именно Ибрагим помог ей попасть в покои повелителя раньше Александры, вот только зачем ему понадобился этот жестокий обман? Хочет уберечь мать наследника от боли разбитого сердца? Или боится её, Александру, и пытается всеми силами уберечь от неё султана? — Что ж, теперь мне всё ясно. Вы сговорились, чтобы помешать нам с повелителем увидеться.       Внезапная огненная вспышка озарила неприступные глаза Ибрагима, выхватив из глубокой тьмы их звериный блеск, и на долю секунды они зловеще сверкнули подобно безумным очам почуявшего дичь охотника, сощурившись до узких щёлочек, и схваченное почти приятным трепетом сердце Александры безудержно ёкнуло в груди, заходясь неистовой дробью. И в тот же миг пробудился ото сна спящий внутри неё огнедышащий дракон, поднялась откуда-то изнутри волна праведной ярости, всё тело напряжённо вытянулось, и два непримиримых взора скрестились в воздухе подобно обнажённым мечам, с завидной выдержкой доказывая каждый свою правоту, жестоко и беспощадно терзая друг друга, выплёскивая кипящий яд обоюдной ненависти. Никто из них не собирался отступать, не добившись своего, и вскоре Александре стало очевидно, что это противостояние будет длится до тех пор, пока один из них не сдастся или не потерпит поражение. Отныне между ними всё будет иначе: больше их ничего не связывало и не объединяло, кроме, разве что, одного — стремления остаться рядом с тем, кто был им обоим по-своему важен.       — Если ты хочешь войны, ты её получишь, — с тихой угрозой пророкотал Ибрагим, однако на этот раз наложница не дрогнула. Она уже давно поняла, что войны не избежать, ибо в этом месте всё достаётся только борьбой и кровью, иначе ей здесь не выжить. — Но ты пожалеешь об этом.       «Нет, это ты пожалеешь, Ибрагим. Я Александра, та, что рождена побеждать. Теперь каждый из нас показал своё истинное лицо, и у меня больше не возникает сомнений. Твоё обаяние ослепило меня, заставило поверить в ложь, но больше я не поведусь на твои уловки. Ты обманул моё доверие, ты играл с моими чувствами, ты помешал мне познать истинное счастье. Но я не забуду, Ибрагим, я буду бороться, сражаться до последнего вздоха. Отныне и навсегда ты мой Враг».

♤♤♤

      Она смогла. У неё получилось.       Что испытал глубоко потрясённый и обескураженный Ибрагим, впервые услышав то, что втайне боялся услышать на протяжении последних нескольких дней — гнев, досаду, разочарование? Или оправданное восхищение, которого хитрая и изворотливая наложница, умурдившаяся таки добиться своего, более чем заслуживала? Несмотря на сразившее бывалого воина изумление, тонко граничащее с неподавляемой паникой, он не мог не признать, что на этот раз допустил огромную ошибку, недооценив своего противника: коварная гурия оказалась столь же остроумна и расчётлива, сколько непреклонна, и теперь неприятно уязвлённому этим обидным промахом Хранителю покоев оставалось только удивляться собственной беспечности и ненавидеть самого себя за взращённое к ней уважение. Кажется, лишь сейчас он в полной мере осознал нависшую над ним серьёзную угрозу: всего за пару дней русской рабыне удалось добиться того, на что другие обитатели гарема могли потратить месяцы или годы, так что в голове всё настойчивее стучала неутешительная мысль о том, что отныне окрепшее влияние Александры создавало проблемы не только Махидевран Султан и её единоличному правлению — на кон было поставлено и его будущее, будущее Ибрагима, привыкшего считать себя незаменимым и самым важным сторонником падишаха. Однако сегодня его щедрый господин впервые обделил верного слугу своим бесценным вниманием — этой ночью он разделил просторное ложе с невероятно сильной и горячей девушкой, подчинившей властителя мира своим коварным чарам, впустил её в свои райские сады, позволив ещё на шаг приблизиться к возмездию, и даже не подозревал, сколько нераспознанных и двойственных чувств одолевали его лучшего друга в эти самые мгновения страстного воссоединения, какая невыносимая обречённость душила его, как сильно он корил себя за то, что не смог этому помешать. Признаться самому себе в том, что потерпел поражение, уступил женщине, позволил ей себя победить, было для гордого Ибрагима выше его самолюбия, но как опытный солдат, повидавший на поле боя много достойных соперников, он внутренне примирился с этой противоестественной истиной — перед ним была не просто одержимая жаждой мести женщина, ослепшая от жажды крови, это была закалённая страданиями сирота, женщина-воин, та, что рождена побеждать и идти к вершине. Чем-то она даже призрачно напоминала ему его самого в далёкой юности — та же печальная судьба, то же стремление доказать другим свою силу, тот же свободолюбивый нрав, та же кровоточащая рана на сердце. Неприкаянная странница, вынужденная выживать в новом для неё мире, но куда более беспощадная и стойкая, не ведающая страха, не побоявшаяся бросить ему вызов. Вероятно, именно этим она и приворожила очарованного ею султана — с самого начала шла против всех, разрушая многовековые устои гарема, никогда не стремилась слиться с серой массой ничем не отличающихся друг от друга девушек, и даже её танец был пропитан этой уникальностью, хотя движения её были в большей степени нелепы и угловаты, лишены того искусного восточного шарма. И вот теперь она снова поразила Ибрагима своим бунтарским характером, своей непохожестью на обычных чужеземных красавиц, поразила и одновременно заставила изнывать от бессильной ярости, мучиться отягчающими сомнениями и смутной тревогой. Пожалуй, никто за последнее время не вызывал в нём такую несметную бурю самых разнообразных эмоций от потрясения до лютой ненависти, и каждое из этих обезоруживающих ощущений пронзало его сердце с такой яркостью и напором, будто в груди застряла отравленная стрела, выпущенная твёрдой женской рукой, и до того сильны и невыносимы были эти вопли вновь пробудившегося внутри него раненого зверя, что неразрешимые поползновения в конце концов вынудили снедаемого безысходностью воина покинуть ставшие вдруг тесными покои и выйти на террасу, сжимая в руках верную скрипку.       Как давно его умелые пальцы не касались податливых струн инструмента, Ибрагим так и не смог вспомнить, но то сладостное нетерпение, которое он испытал, снова приютив изящный лакированный корпус на своём плече, невозможно было сравнить даже с боевым азартом, щекочущим нервы в преддверии кровопролитного сражения. В тот же миг знакомый с детства восторг затопил до краёв прояснившийся разум, приятный трепет прокатился по телу волной томного наслаждения, и мысли окутала одухотворённая тоска, совершенно неожиданно представшая перед ним в облике одной дерзкой рабыни, чьи манящие очаровательной хитринкой малахитовые глаза он меньше всего предполагал воссоздать перед внутренним взором. Однако на этот раз всё его существо решительно восстало против столь жестокой игры воображения, обуянное резким отторжением, и немало раздражённым этим наваждением Хранитель покоев решительно встряхнулся, подставив запылавшее лицо дуновению ночной прохлады, а затем с неизменной аккуратностью коснулся смычком тонких струн, рождая в неосквернённой тишине первые протяжные ноты любимой мелодии. Стоило извлекаемым с непревзойдённым мастерством задушевным мотивам вознестись под купол пугливого безмолвия, как безнадёжно покорённый чистым пением скрипки Ибрагим тотчас с готовностью растворился в водовороте захлестнувших его образов и возвышенных чувств, окунаясь в упоительное ощущение невесомости и лёгкости, насыщаясь частичкой своего прошлого, теряясь на грани иллюзий и реальности, между сном и явью, впадая то в печаль, то в беспричинную радость. Словно ожившая в его ласковых объятиях, скрипка с поразительной чуткостью вторила беззвучной песне его собственного сердца, извлекая один пронзительный аккорд за другим, невидимые завихрения щемящей музыки витиевато изгибались под плавными взмахами ведущей руки, складывались в выразительную гармонию, струясь и переливаясь тысячами оттенков его внутренних переживаний, мгновенно выдавая на всеобщее обозрение всю стыдливую уязвимость его обнажённой души, откликаясь в заворожённых умах невольных слушателей необъяснимой истомой, такой терпкой и тягостной, что перехватывало дыхание. Как творец, поймавший внезапное вдохновение, как страдающий в неволе пленник, страждущий вырваться на волю, как влюблённый, оплакивающий свою потерянную любовь, он направлял потоки своих мыслей в недосягаемую вечность, словно посылая кому-то неслышный зов, и пульс его срывался от избытка нагрянувших на него воспоминаний, телесная оболочка готова была разорваться от странного исступления, и он сам не заметил, как игра его стала ещё более живой, острой и пронизывающей, словно извергалась из самых глубин его нутра. Отныне он сам был песней, он слился с ней воедино, и в какой-то момент даже перестал чувствовать опору под ногами, мешанину запахов цветущего сада, движения собственной руки и просто шёл вслепую за этой мелодией, впервые затрудняясь самому себе объяснить, что именно пытался выразить через это подспудное откровение. Кому предназначалось это интимное, беззаветное послание? Кого он воспевал в этой музыке? Или он всего лишь ищет способ отвлечься, отделаться от навязчивых мыслей о чужом присутствии? Нисколько не задумываясь о своих действиях, Ибрагим без всякого страха выпускал на свободу накопившиеся в нём противоречия, но всё равно никому не позволял заметить больше, чем следовало, так же утончённо владея собой, как и смычком, ставшим его единственным способом общения с внешним миром. И всё это время он скорее подсознательно, нежели намеренно, искал такую же одинокую заблудшую душу, отчаянно жаждая вкусить ответное влечение, однако возвышающиеся над ним своды величественного дворца не донесли до него ни одного печального вздоха, кроме истошных стонов усилившегося ветра.       Ни с кем не разделённое одиночество казалось Ибрагиму неприкосновенным, но вплоть до того момента, как рассеянный взгляд его полуприкрытых глаз случайно не упал на нижнюю террасу, где, подобно каменному изваянию, вырисовывался чей-то стройный осанистый силуэт, ревностно окружённый со всех сторон матовой тьмой и в то же время будто бы подсвеченный изнутри каким-то божественным сиянием. Присмотревшись повнимательнее, Хранитель покоев не без удивления разоблачил в безвольном слушателе прекрасную Хатидже Султан, которая неподвижно стояла на краю своего балкона, расслабленно расположив на перилах тонкие ладони, и неотрывно наблюдала за ним, самозабвенно внимая певучему голосу скрипки. Не сумев побороть искушение, он окинул невидящим взором её милое, обрамлённое каштановыми локонами лицо и лебединую шею, тонкую как кипарис талию и чуть сгорбленные плечи и наткнулся на её проникновенный взгляд, полный такой жертвенной любви и обожания, что его настигла настоящая растерянность. Ещё никогда он не замечал, чтобы ранимая сестра султана смотрела на него вот так, будто изнывая от глубинного кроткого чувства, но больше всего Ибрагим смешался тогда, когда осознал, что ему совершенно нечего ответить на этот молчаливый призыв. Это был совсем не тот порыв, который он ожидал встретить в своих странствиях, поэтому с усилием заставил себя закрыть глаза, подавляя безотчётное разочарование. Разочарование от того, что его песня так и не нашла своё пристанище.       «Простите, госпожа. Но эта исповедь предназначалась не Вам».

♤♤♤

      От очередного требовательного вторжения стянутые приятным томлением внутренности взорвались тянущей болью, всплеском страстного возбуждения, почти безумным восторгом, на похотливо приоткрытых губах забрезжила кривая улыбка, искажённая ненасытным наслаждением, и распростёртое в ворохе шёлковых простыней укрощённое тело податливо изогнулось дугой, потянувшись к такой же разгорячённой плоти, тесно вжалось в упругие мышцы, словно выпрашивая ещё покровительственной ласки, и отзывчиво вздрогнуло под властными мужскими прикосновениями, что с хозяйской жадностью обследовали каждый его доступный уголок, бесстыдно изучали, обжигали непривычно чувствительную кожу, доводя прежде невинное существо до исступлённого желания. Мягко, но в то же время авторитетно подчинённая непререкаемой воле своего повелителя Александра взволнованно застонала в голос, запрокидывая голову и открывая вид на покрытую поцелуями шею, с силой вцепилась в могучие, испещрённые испариной плечи молодого правителя, тая от умопомрачительного блаженства, и тут же покорно расслабилась, распробовав наконец этот изысканный вкус взаимного влечения, впервые в своей жизни добровольно приняв над собой чужое господство. На удивление быстро и безболезненно прошли эти бесконечно долгие мгновения её истинного взросления, и теперь она не замечала и не чувствовала ничего, кроме головокружительного счастья и неестественного облегчения. Хотелось ещё, хотелось растянуть эту волшебную ночь на несколько лет, хотелось снова и снова кусать его ароматные губы, обмениваться с ним потоками изорванного дыхания, соблазнять неискушённый разум непристойными мечтами и просто упиваться этой плотской близостью. Точно пробудились внутри неё глубинные первобытные инстинкты и возникло откуда-то заведомое понимание того, что и как нужно делать, и всё равно она беспрекословно доверилась более опытного в этом деле Сулейману, позволив ему вести её, однако уже спустя несколько минут вошла в раж и вступила с ним в неравную борьбу, вновь поражая его своей возмутительной смелостью. А он, будто бы втайне забавляясь дерзкой игрой бесстрашной рабыни, не препятствовал ей демонстрировать себя с самых разных сторон, охваченный искренним интересом, и оба они вскоре устали от любовного противостояния, но обоим было жарко, горячо, огненно, обоих сжигало неистовое пламя, от которого покалывало сердце, вскипала кровь и вырывались прерывистые вздохи. Если так должно было ощущаться опьяняющее терпкое вожделение, то пребывающая на пике обострившихся до предела эмоций девушка — нет, теперь уже женщина — не испытывала в своей жизни ничего более прекрасного и волнующего, настолько близкого и родного, будто для полного исцеления покалеченной души ей не хватало лишь этого. Как по волшебству рассеивались мрачные мысли, забывались страхи и тревоги, и не существовало ничего, кроме всепоглощающей любви, страстной, пылкой, желанной, в которой легко можно было утонуть и потеряться без остатка. В душистых водах обольстительной нежности Александра давно потеряла счёт времени, и ей всё отчётливее казалось, будто с тех пор, как она переступила порог заветных покоев, минула тысяча ночей, а сказочный сон всё не прерывался. В какой-то момент ей даже почудилось, что она уловила краем уха какую-то прерывистую нить струнной гармонии, однако почти сразу все её мысли об этом заглушил очередной настойчивый поцелуй, который длился так долго, что она едва не начала задыхаться. Когда обоим кислорода уже катастрофически не хватало, Сулейман первым отстранился, разрывая тесный контакт сплетённых друг с другом тел, и с шумным вздохом наслаждения перевернулся на спину, продолжая загнанно и неровно дышать, жадно хватать ртом вязкий воздух, пропитанный её маслянистым ароматом. Явно удовлетворённый и порядком уставший от такого накала страстей султан на миг прикрыл небесно-голубые глаза, не сдерживая счастливую улыбку, и оказавшаяся сверху Александра склонилась над ним, прикасаясь к заросшей щетиной щеке и дерзко скрадывая с его уст собственное имя, сказанное полушёпотом-полувздохом:       — Александра…       — Твоя наложница Александра, — призывно сверкнув потемневшими от любовного хмеля глазами, прошелестела рабыня, обворожительно улыбнувшись в ответ, и устроила голову на груди повелителя, в изящной небрежности разбросав по ней густые рыжие волосы.       Так они лежали вдвоём, восстанавливая силы после интимного слияния, насытившиеся, согретые и бесконечно счастливые. Тонкие пальцы рассеянно скользили по выступающим под кожей мышцам султана, беззастенчиво обследуя их рельеф, и в наступившей тишине Александра снова, на этот раз более ясно, услышала доносимые с ветром мелодичные звуки поющей скрипки, которые прежде приняла за игру своего воображения. Оказывается, тронувшая её восприимчивое сердце музыка была настоящей, сотканной из бархатных сумерек и горящих свечей, и с каждым новым аккордом она нарастала, заполняя собой всё пространство роскошных апартаментов, и теперь точно раздавалась в её голове, обволакивая мысли и царапая душу какой-то невыносимой тоской. Мгновенно очарованная этими проникновенными напевами Александра застыла, боясь разрушить хрупкую магию одним своим неосторожным вздохом, и сама не заметила, как восхищённо заслушалась чей-то поистине мастерской игрой, вбирая в себя её многогранные переливы, впитывая всем своим существом дребезжащие во власти чужих переживаний ноты, боязливо нащупывая за призрачной завесой неповторимых мотивов нечто сокровенное и очень важное, понятное далеко не всем. Почему-то оцепеневшей в тихом благоговении наложнице казалось, будто скрипка обращается именно к ней, отчаянно зовёт её куда-то, слёзно умоляет откликнуться на эту немую просьбу, и сердце её судорожно сжалось от необъяснимого трепета, к горлу подкатила неожиданная горечь, но внешне она осталась совершенно спокойной, так что лежащий под ней Сулейман ни о чём не догадался. Не до конца осознавая творящиеся с ней странности, Александра попробовала сосредоточиться на его дыхании, уже несколько замедленном, и всё равно влившаяся в неё музыка никак не желала оставлять её в покое, хотя её бесплотное присутствие внушало невиданное умиротворение и безмятежность, убаюкивая и склоняя в сон. Противиться этому возвышенному влиянию у наложницы уже не оставалось сил, поэтому она просто позволила живой мелодии поглотить её целиком, течь по венам вместе с кровью, подчинять бесформенные мысли чужим невыразимым стенаниям, но не отвечала, упрямо подавляя внутри себя этот преступный порыв. Словно почувствовав её отрешённость, одинокая скрипка запела ещё пронзительнее и искреннее, и её складные трели были чем-то действительно непорочным и настоящим, незабываемым.       — Скрипка, — расслабленно шепнула Александра и с удивлением обнаружила, что всё это время невозмутимо улыбалась. — Очень красиво.       — Ибрагим нам играет, — тихо усмехнувшись, отозвался утробным голосом Сулейман, и после этих слов по сердцу наложницы словно полоснуло ножом. — Очень красиво…       «Ибрагим. Куда бы я ни шла, что бы ни делала, ты везде меня преследуешь. Кто бы мог подумать, что двуличный лжец, вроде тебя, способен так искусно и тонко владеть музыкальным инструментом, при этом нисколько не кривя душой? Или даже твоя игра пропитана ложью? Если так, то это была самая прекрасная и правдоподобная ложь на свете».