Любовь между мечами

Так я молчу, не зная, что сказать,

Не оттого, что сердце охладело.

Нет, на мои уста кладет печать

Моя любовь, которой нет предела.

У. Шекспир. Сонет №23

      После жаркой ночи хальвета сладкий сок спелого винограда казался как никогда свежим и отрезвляющим. Будто самые вкусные наливные ягоды сорвали этой ночью в саду специально для султана и его новой избранницы, для которой это лакомство было сродни деликатесу — за последние дни она не ела ничего, кроме чёрствого хлеба и не блещущих разнообразием гаремных блюд, а потому страшно соскучилась аромату и текстуре зрелых плодов. В который раз Александра своими глазами убедилась в том, что для повелителя и его родных не жалеют роскоши — по первому же приказу ему накрывали изысканный стол в любое время суток, подносили экзотические фрукты и неповторимые десерты, и от этого обилия пышности не привыкшая к подобной свободе наложница с трудом подавляла проснувшееся в ней жадное восхищение, упрямо повторяя про себя совет Сюмбюля-аги: сохранять достоинство в присутствии падишаха. Однако вскоре, уже после того, как пришедшие в себя после страстной ночи возлюбленные за полночь решили побаловать себя аппетитным виноградом, все эти строгие правила приличия и манеры были окончательно забыты, будто в одной постели между ними стёрлись все границы, и не существовало уже статусов, предубеждений и необходимости следовать многовековым традициям — весь их мир отныне умещался в пылающих глазах напротив, значение имели только нежные прикосновения, искренние слова и восторженный трепет слившихся воедино сердец. Не прошло и суток, как раскрепощённая Александра начала держаться с Сулейманом на равных, точно они были знакомы много лет, а он с готовностью откровенничал с ней, позволял ей утягивать себя в очередную безобидную игру, смеялся и веселился вместе с ней, забавляясь её несоврешенным турецким, любуясь каждым порывистым движением, с радостью отвечая на её вопросы и умиляясь её совсем детской любознательности. Да, теперь она была его женщиной, но всё ещё оставалась ребёнком, однако даже это не мешало им понимать друг друга с полуслова, ей — быть соблазнительной и чарующей, ему — быть её защитником и наставником. Когда душераздирающее пение скрипки, к неосознанному огорчению Александры, прервалось, оставив после себя опустошённую тишину, они выбрались из-под шёлковых простней, оделись в свободные ночные накидки и расположились на мягких подушках возле камина в окружении горящих свечей, чтобы ещё раз насладиться невосполнимым обществом друг друга. Слуги принесли своему господину полную миску винограда, и при виде крупных пурпурных ягод, обтянутых тонкой блестящей кожицей, наложница с удивлением поняла, что действительно была бы не прочь перекусить, поскольку от опьяняющего вожделения у неё всё ещё кружилась голова. Пока она с удовольствием раскусывала один плод за другим, смакуя густоватую кислинку на языке, Сулейман продолжал рассказывать ей о своей семье, почти не притрагиваясь к угощению, и как-то само собой разговор снова зашёл про Ибрагима, хотя Александра внутренне надеялась больше о нём не услышать вплоть до рассвета. Однако, вопреки решительному отторжению, её сжигало зверское любопытство вперемешку с чёрной завистью, хотелось непременно узнать, кто такой этот тщеславный Ибрагим, почему султан так дорожит им и как в столь молодом возрасте ему удалось достичь таких высот при весьма бедном происхождении. Хотелось узнать о его главной слабости, чтобы в решающий момент нанести удар на поражение и уничтожить его.       — Ибрагим — Хранитель моих покоев, — говорил Сулейман своим глубоким бархатным голосом, и его улыбающийся взгляд, обращённый на сидящую напротив Александру, подёрнулся какой-то особенной проникновенной нежностью, больше напоминающей светлую тоску, но в то же время щемящей и братской, так что наложница сразу смекнула — этих двоих связывала не просто давняя дружба и многолетнее доверие, это было нечто большее, нечто невероятно прочное и крепкое, что невозможно вот так просто разрушить с первого раза. — Мой спутник и соратник. Он уже семь лет со мной, верный друг. Ибрагим - свидетель счастливых событий. Он видел первую улыбку, первый шаг моего сына Мустафы.       До того, как султан успел закончить начатую фразу, Александра приблизилась к нему, опираясь ладонью на мягкий ворс ковра, и ловким движением закинула в его приоткрытый рот одну виноградинку, тем самым вынуждая замолчать.       — И мне хочется стать для тебя другом, соратником, любовью, — жадно заглядывая ему в глаза, заявила она, заискивающе улыбаясь и поигрывая бровями, после чего съела ещё одну ягоду. Сулейман задумчиво молчал, держа виноградину в зубах, и внезапно лукаво сощурился, пряча хитрую усмешку.       — К Ибрагиму ревнуешь? — шутливо поддел её молодой падишах, прожёвывая виноград, и раскатисто засмеялся, словно сама мысль об этом веселила его сильнее, чем притворно невинный взгляд кокетливой рабыни.       — Ревную! — не стала лукавить Александра, хотя на самом деле даже не задумывалась об этом, однако дерзкое пламенное слово уже сорвалось с её губ и отныне повисло между ними незримой тенью какой-то далёкой угрозы, которую каждый из них был пока не в состоянии осознать в полной мере. Но Сулейман, похоже, не воспринял смелый ответ заигрывающей с ним наложницы всерьёз, посчитав их очередным поводом для смеха, а ей это принесло облегчение — пусть лучше султан ничего не узнает об их с Ибрагимом вражде, пусть не видит, какая опасность нависла теперь над его лучшим другом.       Повинуясь какой-то неуёмной беспричинной радости, нагрянувшей так внезапно и вовремя, Александра вскочила, сжимая в кулаке горсть виноградин, и с заливистым смехом отбежала от подорвавшегося вслед за ней Сулеймана, игриво уворачиваясь от его попыток поймать её. Несмотря на все её старания, султан оказался проворнее и быстрее проказливой рабыни и ловко схватил её за тонкое запястье, властно, но в то же время бережно притягивая её к себе. Продолжая хохотать, наложница неаккуратно прильнула стройным станом к подтянутому телу повелителя, ощутив уже знакомый ублажающий трепет внизу живота, и с готовностью набросилась ему на плечи, самым бесцеремонным образом повиснув на его шее. Тёплые широкие ладони Сулеймана приятно грели поясницу даже сквозь тонкую ткань шёлковой накидки, беззастенчиво удерживая её в объятиях, и преисполненная отрадного возбуждения Александра вскинула на него исподлобья вкрадчивый взгляд, продолжая обезоруживающе улыбаться. Снова они оказались настолько близко друг к другу, что могли свободно упиваться чужим раззадоренным дыханием, однако хитрая наложница воспользовался этой близостью, чтобы снова подразнить своего султана, который по собственному заблуждению мнил себя её единоличным хозяином. Встретившись с обуянным томной нежностью взором падишаха, она поднесла одну из виноградин к его раскрытым губам, делая вид, что намеревается закинуть её ему в рот, но после трёх обманных манёвров нагло съела её у него на глазах, при этом не сводя с него призывного взгляда, словно побуждая поступить с ней также. Взгляда, который поразил сурового правителя настолько сильно, что он просто не мог злиться на неё за эту несчастную ягоду и вместо упрёков потянулся к ней за новым сладостным поцелуем.

♤♤♤

      — Хюррем.       Необычное краткое сочетание рокочущих звуков нарочито неторопливо приласкало навострённый слух покорно замершей Александры, мгновенно удивив её столь гармоничным и незатейливым слиянием всего лишь нескольких букв, что свободно складывались на чужих устах в совершенно незнакомое ей ёмкое слово. За всё время обитания в Топкапы она услышала его впервые и теперь лихорадочно соображала над его значением, вытаскивая из глубин памяти имеющиеся у неё скудные знания о здешнем языке. Чего ждёт от неё Сулейман? Он отдал ей какой-то приказ или вручил вежливую просьбу? А может, решил устроить ей внезапный экзамен, усомнившись в её образованности? Пока в погружённом в хаос сознании наложницы вовсю кипела кропотливая мыслительная работа, стоящий напротив султан не сводил с неё снисходительно мягкого взгляда, будто втайне наслаждался её растерянностью, но в глазах его не было ни капли осуждения или разочарования, только безграничное обожание и терпеливая невозмутимость, от которых девушке стало намного спокойнее. Всего несколько мгновений назад её распирало от неудержимого веселья, пока она развлекала Сулеймана очередной забавной игрой, однако теперь обстановка в покоях переменилась, подёрнувшись ненавязчивой атмосферой чего-то таинственного и серьёзного, и устоявшаяся в совсем родных стенах тишина казалась неуместной, слишком громкой без её постоянного смеха и звонкого заливистого голоса. Волшебная ночь незаметно перетекла в день, а султан и его рабыня по-прежнему проводили время вместе вопреки всем дворцовым порядкам, и на сей раз Александра придумала для них новое занятие: после утренней трапезы она, снова облачившись в своё яркое красное платье, забралась на кровать падишаха и, посадив его перед собой на стул, стала в шутливой манере подражать жестам и мимике обитателей гарема, тогда как Сулейман должен был отгадать, кого именно она показывала, и назвать его имя. Обоих эта безобидная игра знатно рассмешила, и до сих пор предательская улыбка не сходила с лица развеселившейся наложницы, хотя султан пожелал прервать развлечение. Теперь они снова стояли друг напротив друга, спустившаяся на пол Александра вновь смотрела немного выше на своего повелителя, украдкой любуясь его мужественными и не по годам зрелыми чертами открытым взглядом, он изучал её в ответ всё с той же покровительственной лаской, властно прикрыв свои многогранные глаза. А затем он раскатисто произнёс это странное слово, заставив ничего не понимающую рабыню впасть в ступор, и его величественное эхо ещё долго звенело в ушах заслушавшейся наложницы, которая неожиданно для самой себя нашла его весьма красивым и даже горделивым, несущим в себе какой-то сокровенный смысл.       — Хюмрем, Хюмрем, — без особого старания и всё с той же очаровательной улыбкой повторила она причудливое звукосочетание, решив, что это тоже часть игры, но результат ей совсем не понравился, из чего она сделала вывод, что допустила ошибку в произношении.       — Хюр-рем, — медленно и с расстановкой пророкотал Сулейман, понизив голос до вкрадчиво воркования у самого её уха, так что по телу прошла расслабляющая дрожь неподдельного удовольствия. Задержавшись на долю секунды, султан плавно отклонился, снова обращая на девушку безмятежный взор, и призывно кивнул: — Скажи.       — Хюр-рем, — послушно проговорила Александра, на этот раз более аккуратно и усердно, вновь внутренне поразившись статной неприступности этого притягательного слова, и тут её пронзила внезапная догадка, частично оправдавшая, почему прежде она никогда его не слышала. — Это имя? Хюррем.       — Хюррем — веселье, улыбку, радость приносящая, — щемяще улыбнувшись, пояснил Сулейман, с любовью заглядывая ей в глаза. — Твоё имя отныне Хюррем.       «Хюррем. Теперь я Хюррем. Смотри, Ибрагим, я стала ещё на шаг ближе к цели. Теперь у нас с тобой появилось ещё одно сходство. Значит ли это, что в прошлой жизни ты тоже был совсем другим? Кем же?»       Против воли сияющее от неподдельной радости лицо Александры озарила счастливая улыбка, вторившая умиротворённому выражению лица очарованного султана, однако в глубине души её расчётливое существо упивалось торжеством и мрачным ликованием, словно получение нового имени на здешний лад стало для неё значимой победой, приближающей её к заветной цели. Пусть она пока что оставалась никем, зато падишах явно к ней привязался за одну эту ночь, раз решил удостоить такой награды, а значит, до высокого статуса госпожи ей осталось лишь родить ему наследника и вся Османская империя будет лежать у её ног. Прокручивая в голове эти честолюбивые мысли, она не заметила, как утончённые пальцы Сулеймана с особой бережностью прикоснулись к её щекам, перед этим ненавязчиво раздвигая упавшие на лоб короткие пряди огненно-рыжих волос, после чего султан склонился над ней, дотронувшись губами до уголка её рта. Безошибочно разгадав его намерения, Александра грациозно вытянула шею к нему навстречу, привставая на цыпочки, и спустя ничтожное мгновение они легко влились в долгий чувственный поцелуй, наполненный невыразимой благодарностью, с которой новонаречённая наложница пыталась показать падишаху, насколько для неё это важно и как она рада забыть своё прошлое и выпавшие на её долю страдания и начать новую жизнь — подле него. В этот день она вошла уже совсем другим человеком — произошедшее этой ночью превратило её из русской рабыни Александры в будущую госпожу Хюррем, и совсем скоро всем станет известно об этом. Она стала сильнее, обрела ценность в глазах правителя и хоть какое-то влияние, недалёк тот день, когда она займёт место Махидевран Султан и станет могущественной султаншей, и тогда никто, включая Ибрагима, не посмеет более считать её слабой и строить козни против неё. С этим рассветом она переродилась в ту, что смеётся в лицо своим недругам и собственным страхам, смеётся вопреки внутренним терзаниям и разбивает сердца своей пленительной улыбкой. Отныне она будет лить слёзы только по своим родным и впредь никому не даст повода себя унизить. Окрылённая данным самой себе обещанием Александра с большей настойчивостью углубила поцелуй, вытянувшись вдоль сильного стана повелителя, и он тут же обхватил руками её спину на уровне лопаток, нетерпеливо привлекая её вплотную к своему телу, пылко вкушая женственную податливость её губ и не желая прерываться даже на то, чтобы сделать жизненно необходимый вздох. И сражённая его безвозмездной привязанностью наложница мгновенно забыла о тешащих её самолюбие планах на будущее и просто растворилась в этом обволакивающем ощущении бесконечного счастья, неустанно повторяя про себя своё новое имя.       «Хюррем, Хюррем, Хюррем… Александра умерла. Хюррем живёт».

♤♤♤

      Раскинувшееся над безграничными просторами дворцового парка небо неожиданно заволоклось изорванной пеленой дымчатых туч, навевая непривычную для летнего сезона прохладу, однако даже непредвиденные капризы погоды не помешали господам выйти в сад, чтобы провести время на свежем воздухе. Покончив со всеми насущными делами, пребывающий в наилучшем расположении духа падишах не стал сразу же возвращаться во дворец, а вместо этого решил остаться на природе в окружении многочисленной стражи и подле верного Ибрагима, которому было только в радость везде и всюду сопровождать своего повелителя. Они не виделись со вчерашнего вечера, поскольку султан всю ночь и всё утро провёл в объятиях своей новой фаворитки, так что несколько уязвлённый этим Хранитель покоев наконец испытал облегчение, снова почувствовав себя нужным, посвящённым и незаменимым. Теперь они вновь остались наедине вдали от посторонних глаз, искушённые возможностью делиться друг с другом своими мыслями и идеями, а перед ними на гравийной дорожке вовсю резвился шестилетний Мустафа, в шутку сражаясь с одним из стражников. Стук деревянного меча, ублажающий звук детского смеха и далёкое пение птиц действовали на Ибрагима исцеляюще, вытесняя из мятежного сердца навязчивую тревогу и снимая с расслабленного тела подкашивающую усталость, и впервые за несколько дней на душе его разлился покой, словно одно только неизбывное присутствие Сулеймана вселяло в него новые жизненные силы, чудесным образом воскрешая его из плена неразборчивых сомнений, возвращая его мысленно в те далёкие времена, когда они вдвоём были беззаботными юнцами, полными амбиций и смелых мечтаний. Впервые за несколько дней они снова были вместе, как раньше, с одинаково счастливыми улыбками наблюдали за подрастающим шехзаде, который в эту минуту отважно держал оборону янычара, уже радуя своего отца недюжинным мужеством, и в эти поистине безмятежные и светлые мгновения Ибрагиму хотелось, чтобы этот день никогда не кончался, чтобы не наступила предвещающая ему одиночество ночь, которую султан наверняка вновь пожелает разделить со своей возлюбленной. Вот только кто это будет, Махидевран Султан или непредсказуемая Александра? Заметив, что снова поддался неугодным размышления о дерзкой наложнице, воин раздражённо скрипнул зубами и приказал себе не думать об этой невыносимой особе, хотя бы до вечера. Сейчас он был рядом со своим повелителем, и всё остальное отныне не имело для него значения.       — Ты вчера на скрипке играл, — внезапно вспомнил Сулейман, стоя подле Ибрагима в статной позе и чуть щурясь от слабого солнечного света. — Красиво.       Глубоко тронутый неизменной похвалой повелителя Хранитель покоев признательно склонил голову, приложив ладонь напротив сердца, и не сдержал выразительную улыбку. Кому как не ему знать, что султан давным-давно неравнодушен к его скрипке и как никто другой восхищается его непревзойдённым талантом.       — И Хюррем понравилось, — продолжал тем временем Сулейман всё тем же беспечным тоном. — Спросила, кто ты.       Что-то щёлкнуло в голове у опешевшего Ибрагима, и несколько мгновений он просто потрясённо молчал, повергнутый в искреннее замешательство, тщетно пытаясь нащупать на поверхности взметённых воспоминаний нужный ему образ, подходящий под названное имя. Однако верного ответа так и не нашлось, сколько бы он не рылся лихорадочно в закромах собственной памяти, что навело его на единственную верную догадку — это имя он определённо слышал впервые, но раз даже Сулейман знаком с этим человеком, то почему он до сих пор о нём не знает? Неужели у повелителя появились какие-то тайны от лучшего друга? Ещё спустя секунду, когда здравый смысл вновь посетил донельзя растерянного Хранителя покоев, он медленно повторил про себя слова султана и пришёл к выводу, что этот некто был вместе с падишахом прошлой ночью, поскольку тоже слушал песню скрипки, и если это так и он собрал все пазлы воедино, то выходит…       «Нет. Не может быть».       — Хюррем? — только и смог тупо переспросить Ибрагим, непонимающе скривившись, и Сулейман не стал медлить с ответом, который он так боялся услышать.       — Александры больше нет. — Эти слова поразили бывалого воина подобно грозовой молнии среди ясного неба, так что вдоль тела стрельнул колкий импульс непреодолимого изумления, и тут же скованное тисками сердце отяжелело и словно рухнуло куда-то вниз, пропустив назначенный ему удар. — У неё теперь новое имя — Хюррем, что означает улыбки, радость, веселье.       — Поэтично, — с трудом выдавливая из себя заторможенный голос, нашёлся с ответом Ибрагим, даже не представляя, что ещё ему сказать, чтобы не обидеть султана своей странной реакцией. Что он на самом деле чувствовал, зная, что его заклятый враг стал ещё на шаг ближе к своей коварной цели? Что теперь она ещё более похожа на него? Что отныне он будет называть её этим коротким, но могущественным именем, которое в самый раз носить великой госпоже, но никак не беспомощной рабыне из Крыма? — Вы дали ей красивое имя, повелитель.       «Не обманывай себя, Ибрагим».       — С Хюррем вернётся желание писать стихи, — с необычайным вдохновением заверил друга Сулейман, обернувшись к нему с предвкушающим блеском в глазах, какого Ибрагим не помнил у него со времён его увлечённостью Махидевран. — Пора разбудить Мухибби.       — У Мухибби высокий стиль, — подхватив непринуждённый смех друга, заметил Хранитель покоев, не упустив случая ещё раз напомнить ему, насколько сильно восхищается его стихами. На ум как нельзя кстати пришло прочно вживленные в плоть и кровь проникновенные строки, что он услышал когда-то в юности и с тех пор не познал ничего более прекрасного и жертвенного. Казалось, даже спустя столько лет волнительный трепет сказанных в порыве возвышенных чувств фраз никак не отпускал Ибрагима, отчего он не смог сдержаться от соблазна воспроизвести их снова. — Мухибби написал: «Мой друг, я отдал своё сердце тебе, и ко мне оно никогда уже не вернётся. Ты, с подобными луку бровями, только твоя стрела коснётся моего сердца. Наконечник твоей стрелы я в свою грудь приму, иначе я не мужчина…       — Эй, друг, любовь ты отнял, и теперь твоя цель — моя жизнь. И моя голова пред тобой на пути уж положена», — с тёплой улыбкой завершил лишь им двоим известное стихотворение Сулейман, и Ибрагим вновь в выражении глубокого уважения согнул шею перед своим повелителем, пригрев ладонью свою грудь. На долю мгновения между ними снова соткалась незримая крепкая нить утончённой привязанности, однако спустя секунду к султану вернулось прежнее беззаботное настроение, словно столь желанное и самозабвенное воссоединение с другом более не имело для него столь большого значения. — Вот уж не ожидал, что ты это помнишь. Красивые слова. А Мухибби неплохо пишет, да?       Проглотив неизвестно откуда взявшуюся обиду, Ибрагим с трудом заставил себя раскрепощённо засмеятья в унисон с утробным голосом Сулеймана, но острые клыки непередаваемой печали с такой силой вонзились в его горло, что дыхание предательски прервалось и воздушным комом застряло где-то в груди. От нахлынувшей вслед за этим горькой тоски в глазах защипало, и Хранитель покоев поспешил перевести взгляд на резвящегося в саду Мустафу, испугавшись, что при виде сияющего неподдельным счастьем лица султана непременно потеряет над собой контроль. К счастью, падишах уже не обращал на уязвлённого слугу никакого внимания, тоже переключившись на шехзаде, и от этого явного пренебрежения воину стало ещё больнее, хотя меньше всего ему хотелось досаждать повелителю своими глупыми домыслами и вызывать у него жалость. Ненавидя самого себя за проявленную на пустом месте слабость, Ибрагим неистово сжал зубы, подавляя неудержимый всплеск ярости, и уже который раз за последние дни мысли его вернулись к Александре, которая будто окружала его со всех сторон, заполняла собой всё его существо, вливалась в дыхание и сердцебиение, преследовала его повсюду и никак не желала оставлять в покое. И всё лишь из-за того, что он всеми силами пытается сохранить самое дорогое, любым способом избежать перемен, чтобы только не оказаться на улице брошенным, ненужным и совершенно ничтожным. Но разве Александра не хочет добиться того же? Разве они вдвоём не обречены на это извечное противостояние за право на счастье? Вот только вряд ли места под сияющим солнцем империи хватит на них двоих. Когда-нибудь эта борьба закончится победой одного и поражением другого, власть и любовь останутся в руках у того, кто сильнее, кто достигнет небывалых высот и докажет своё превосходство, кто не испугается жертв и крови и окажется самым достойным. И это будет лишь один из них.